Глава 1. Когда мне довелось познать войну?
9 марта 2025 г., 13:48
Пролог
«Вековая слава, вся жизнь погребена ради тебя. Изящные павильоны и башни — всё напрасно, ведь не было у тебя судьбы правителя».
Ли Цунцзя облачился в одеяния великой эпохи и вообразил, будто сможет наполнить мир музыкой и песнями. Он вовсе не глуп — напротив, он слишком много понимает, сознательно ставит на любовь всё — свою империю. Под настойчивым давлением старшего брата, сможет ли он обрести свободу среди десятитысячных волн?
«На платформе Фэнхуан некогда пировал феникс, но ты нарушил клятву и ушёл. Я ждал всю ночь — и с тех пор по всей земле, от южного до северного берега реки Цзян, повсюду разносится скорбный плач».
Чжао Куанъинь, стремясь заполучить всё, что пожелает, боролся и шёл напролом через север и юг.
«В этом взаимном использовании и борьбе я случайно увидел того, в изумрудном одеянии. Не мир пришёл в смятение — смятение в моём сердце. С того дня в глубине души навсегда остался тот миг — ночного дождя, пропитавшего ткань цвета небесной воды».
«Ради слишком сильной любви я готов терпеть всё, лишь бы стоять рядом с тобой. Из-за слишком сильной любви я в безумии рвусь сломить твою гордость, чтобы проверить, останешься ли ты по-прежнему великолепным и сиятельным. Когда пал Цзиньлин, на развалинах расцвёл алый, как кровь, цветок сливы».
«Я хочу весь мир и тебя».
«В конце концов, ради тебя, окутанного дымкой южных дождей, я покрыл собою весь мир. После увядания былой красоты — лишь это: вечное молчание гор и рек».
***
Этот образ может отличаться от того, каким вы представляли себе последнего правителя. Но это — сон о человеческих сердцах. Сможем ли мы когда-нибудь выиграть у судьбы и человеческих чувств?***
В шестой год правления Чжоу Шицзуна, именуемый Сяньдэ, правитель Цзяннани преподнёс ему в дар все северные земли. Мир ещё не наступил, словно небеса медлили с решением.***
Императорский дворец в Цзиньлине, резиденция Хань Сицзая. Просторный пруд во внутреннем дворе искрился под утренней росой, словно зеркало, отражающее первые лучи солнца. Вдали мерцали огни дворцовых фонарей, из сада лились обрывки мелодий, но в эти укромные покои не проникало ни звука. Тишину лишь изредка нарушал еле уловимый шелест опадающих с деревьев лепестков, в воздухе разливался таинственный аромат сандаловых благовоний. Хань Сицзай ожидал гостя. Чтобы скоротать время, он велел служанке подбросить благовоний в курильницу. Лёгкий шорох — в полумраке мелькнула тень в красном одеянии. Чтобы угодить важному гостью, он распорядился зажечь сандаловые свечи, но в эту ночь во дворце Цзиньлина гремели празднества. Знатные гости пировали в главном зале, а Хань Сицзай, мужчина средних лет, сославшись на недуг, томился в пустых покоях. Наступала ночь, ароматы благовоний сгущались, но ожидаемый человек так и не появился. Служанка Хунсю провела ладонью по поверхности стола, мысленно недоумевая: её господин всегда любил торжества, но сегодня, когда сам император устроил пир, отказался присутствовать. Никто не осмелился спросить причину. Когда Хунсю уходила, в углу коридора она заметила слугу, сопровождающего юношу в богатом наряде. Его тонкий силуэт выделялся на фоне ночи в тусклом свете фонаря. Юноша ступал медленно, словно обдумывая каждый шаг. Его дорогие одежды переливались в приглушённом свете фонарей, а стройный стан напоминал тень из другого мира. Рукава задевали цветущие ветви, лепестки медленно осыпались на землю, будто нарочно следуя за каждым его движением. Хунсю, случайно задев подолом опавшие цветы, смутилась, опустила голову и поспешила прочь, уловив едва слышимый запах сандала, который, казалось, преследовал её. В доме Хань Сицзая не было той роскоши, о которой говорили в народе. Слуги провели гостя к единственной освещённой комнате во дворе. Юноша в дорогих одеяниях вздохнул и вошёл, оставив слугу Пяопэна ждать снаружи. Хань Сицзай, возившийся с курильницей, казался сосредоточенным, но его движения выдавали нервозность. Каждое добавление благовоний было попыткой заполнить пустоту, которая росла с каждым мгновением ожидания. Увидев гостя, он поспешил ему навстречу, поклонился и подал чай. При свете свечей, после первого глотка, черты гостя обрели отчетливость — им оказался шестой принц, Ли Цунцзя. В каждом, исполненном изящества, движении угадывалась благородная кровь. — Вы вызвали меня ночью, — произнёс он, — должно быть, у вас плохие новости. Хань Сицзай не стал отрицать. Его лицо помрачнело: — Ци-ван скончался. Бледные кончики пальцев Ли Цунцзя застыли на краю чаши, он медленно опустился на стул. Спустя мгновение он приподнял голову, и уголки его губ тронула едва заметная улыбка: — Он всё же дошёл до этого. В волосах Хань Сицзая, сидящего напротив, уже проступала седина, но черты лица оставались молодыми. Все привыкли видеть в нём высокопоставленного сановника с дурной репутацией — приверженца пиров и веселья, — но сейчас он выглядел иначе. — Ци-вана отравили. Новость ещё не разлетелась, — он отпил чай. — Редкий яд, проникающий в кости. — Проникающий в кости? — Ли Цунцзя, опустив голову, сжал губы так сильно, что они побелели. Тени на его лице подчёркивали необычную красоту его глаз. — Его готовят из снежных вод северных пустошей. На землях южнее Янцзы он встречается редко. Смерть мгновенна, симптомы схожи с остановкой сердца. Скрыть легко, — Хань Сицзай помолчал. — Наследный принц решился. Ли Цунцзя вздохнул полной грудью. Его пальцы, обхватившие фарфоровую чашу, слегка постукивали по её краю, а губы беззвучно напевали мелодию. В другой ситуации Хань Сицзай непременно запечатлел бы эти звуки на бумаге — в Цзиньлине даже короткие импровизации Чунгуана обретали славу легенд. Но не сегодня. Сейчас было место лишь холодному расчёту и молчанию. Хань Сицзай взял чашу из рук Ли Цунцзя и пристально вгляделся в его двухцветные зрачки, пытаясь уловить хотя бы тень тревоги — её там не было. — Возможно, вскоре я получу весть о смерти Аньдин-гуна, — произнёс он.***
Примечание переводчика. Аньдин-гун — в историческом контексте Китая это могло быть частью титула, обозначающей принадлежность к высшей знати или членам императорской семьи. Например, «гун» мог использоваться для обращения к принцам или особам, связанным с императорским домом. Аньдин (安定) Ань (安) — «мир», «спокойствие», «стабильность. Дин (定) — «устойчивый», «непоколебимый», «определенный». Вместе «Аньдин» — «Спокойствие и стабильность» или «Установление мира». «Принц Спокойствия и Устойчивости»***
— Тогда не забудьте раздобыть для меня ноты к танцу «Нишань Юйи», — отозвался Ли Цунцзя, не поднимая взгляда. Хань Сицзай не скрывал своей досады, словно она была тяжким бременем, которое он не мог нести. Ли Цунцзя всегда был поглощён мелодиями, будто судьба зависела от воли небес. Но если бы всё решалось на небесах, зачем тогда описывать печали, радости, разлуки? «Неужели он и впрямь не станет сопротивляться?» — думал Хань Сицзай. Семь лет он служил наследному принцу, зная его нрав. Ли Хунцзи, способный убить дядю, не остановится и перед братом. Но Хань Сицзай не желал, чтобы ради трона гибли люди. Стоит ли власть таких жертв? Возможно, дело не только в жизнях. Между ними повисло молчание. — Вы, господин, делаете вид, что защищаете меня, но на деле оберегаете наследного принца, — нарушил тишину Ли Цунцзя. Хань Сицзай не стал спорить: — Сейчас он потерял рассудок от гнева. Стоит императору упомянуть возвращение Ци-вана, как Ли Хунцзи немедленно хватается за меч. Все понимают: если с Аньдин-гуном произойдёт беда, падение наследного принца неизбежно утянет государство в пропасть смуты. Ли Цунцзя закрыл глаза, словно устав, и тихо сказал: — Если наследный принц падёт, вы тоже пострадаете. Поддерживая меня, вы смягчите гнев императора и сдержите амбиции Ли Хунцзи. — Если Аньдин-гун так считает, мне нечего добавить, — ответил Хань Сицзай, глядя на уставшее лицо собеседника. — Я служил двум поколениям правителей, учил Ли Хунцзи с семи лет. Теперь, видя, как он губит себя в борьбе за трон, я чувствую вину. И ещё... — он сделал паузу, — вы с наследным принцем не должны были оказаться в этой ситуации. Много лет минуло с тех пор, как те двое юношей, бок о бок изучавшие науки и творившие стихи, обрели титул «гун». Их судьбы, словно реки, разделились, унося каждого в свою сторону. В покоях царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей и едва слышным шорохом благовоний. —Аньдин-гун, — серьёзно сказал Хань Сицзай, — вы помните ту струну? *** Тишину летней ночи нарушало лишь пение цикад. Он звал его шестым братом. Изумрудные одежды, светлее летнего неба и тоньше утренней дымки, казались отсветом небесной лазури, словно сотканные из самого воздуха. Такой оттенок был уместен лишь тому, кто, закрыв глаза, извлекает из циня звуки, подобные шёпоту облаков. В год возведения павильона Люфэн в резиденции наследного принца, красота здания стала предметом восхищения всех придворных. Он возвышался в центре озера заднего сада, соединённый с берегом узкой каменной тропой, где едва помещался один человек. Павильон напоминал пион, расцветший на глади воды. Мастера предлагали изощрённые проекты, но Ли Хунцзи, едва взглянув на свиток с изображением волн и парящего над ними павильона, сразу одобрил его. Однако не хватало одного. В тот день Ли Цунцзя пришёл к озеру. —Аньдин-гун, наследный принц занят с наставником Хань, — доложили слуги. Шестнадцатилетний Ли Цунцзя стоял у воды с цинем в руках, глядя на павильон. Служанка, прикусив губу, украдкой взглянула на него. Слухи не врали: его двухцветные зрачки, знак императорской судьбы, завораживали, словно притягивая её взгляд к краю бездны. Ли Цунцзя обернулся. Его взгляд, тёмный, как чернила, заставил служанку опустить глаза. — Передай наследному принцу: я в павильоне Люфэн, — улыбнувшись, мягко сказал он. — Я погуляю один. Можешь идти. Его голос звучал тепло и непринуждённо, но в нём чувствовалась непреклонность. *** В те времена, когда император повелел одной из невест стать наставницей наследного принца, Ли Хунцзи, стоя у окна с резными переплетами, сохранял внешнюю невозмутимость. Внутри него жила тень — неуловимая сила, что делала его иным, непохожим на отца. Он не искал ни развлечений, ни уединения в книгах. Его путь лежал туда, куда звала воля. Он выбирал знания по своему усмотрению, игнорируя чужие наставления, казалось, инстинктивно зная, что его путь лежит вне проторенных дорог. Ещё в юности Хань Сицзай уловил в нём странное, едва угадываемое качество. Лишь годы спустя он понял: это было честолюбие, тогда казавшееся лишь порывом молодости. На листе бумаги Ли Хунцзи начал выводить иероглиф 邦 «государство», но не успел закончить, как из окна донеслась мелодия «Линьцзян сянь». Звуки музыки проникли в его сознание, кисть замерла, оставив на бумаге чернильное пятно. — Наследный принц... — Хань Сицзай, заметив, что он остановился, был слегка озадачен. Пальцы Ли Хунцзи всё ещё сжимали кисть, но иероглиф уже застыл на бумаге. Его лицо оставалось невозмутимым. Он покачал головой, махнул рукой и бросил лист на пол. — Учитель, на сегодня достаточно, — сказал он, поправил одежды и удалился. Издалека, словно эхо далеких времен, доносилось звучание струн. Хань Сицзай обернулся и взглянул на бумагу: последний штрих иероглифа «государство» так и не был сделан. Рисунок на бумаге был метафорой его собственной судьбы — полной обещаний, но лишённой завершения. Слуги поспешили доложить, что Аньдин-гун ожидает в павильоне Люфэн, но Ли Хунцзи не стал дожидаться их слов. Он поспешил к источнику музыки, миновав деревья и извилистые тропинки, и наконец увидел его. Аньдин-гун сидел, склонившись над цинем, его пальцы легко касались струн, и звуки, подобно шёпоту ночи, разливались в тишине вечера. Ли Хунцзи, стоя в тени деревьев, наблюдал за особенной атмосферой вокруг Аньдин-гуна: время почти остановилось. На озере, где даже дрожащий ветерок едва осмеливался коснуться лепестков и ветвей, боясь нарушить их покой, стоял уединённый павильон. Человек в бирюзовом одеянии, словно слившийся с весенней ночью, сидел в нём один. Ли Хунцзи, застыв на берегу, не мог разглядеть его глаз — только волосы, трепещущие, как тени ив, и рябь на воде, будто отражение чужих мыслей. Пока его взгляд оставался скрытым, сердце, защищённое невидимой стеной, сохраняло спокойствие. Ли Хунцзи неспешно двинулся к павильону Люфэн. Его широкие рукава струились за ним, будто он ступал не по земле, а по водной глади. Каждый шаг приближал его к беседке, и в тот миг, когда он переступил порог, в воздухе звонко лопнула струна. — Струна порвалась, — сказал Ли Хунцзи, садясь напротив. Человек перед ним поднял руку, капля крови скатилась с его пальца. Он спокойно отложил цинь в сторону и продолжил улыбаться, как будто ничего не произошло. — Цунцзя отвлёкся, — произнёс он. Хотя они происходили из одной семьи, братья не имели ничего общего во внешности и нраве. Ли Цунцзя отличался нежностью и утончённостью, тогда как наследный принц Ли Хунцзи держался с аскетичной строгостью, внушая трепет даже ближайшему окружению. В отличие от распущенных знатных особ, ему были чужды излишества, присущие высшему сословию. Ли Хунцзи расслабился, его губы тронула лёгкая улыбка, он медленно наклонился и коснулся оборванной струны, будто пытаясь почувствовать её боль. Цинь звался «Сянцюань». — Люфэн Сянцюань. Шестой брат всё такой же изысканный, — сказал он. Услышав о победе наследного принца над войсками Уюэ, Ли Цунцзя специально пришёл поздравить его. Новая мелодия, которую он играл, ещё не была закончена, но, увы...***
Примечание переводчика. 响泉 (Xiǎng quán) — «Сянцюань» — «Звенящий источник» или «Звонкий родник». Название часто используется в китайской культуре для обозначения чего-то прекрасного и гармоничного, например, музыкального инструмента или природного источника.***
— Что отвлекло шестого брата? Ли Цунцзя не ответил, встал и оперся на перила павильона. — Тебе понравился этот подарок? — Я сразу понял — такой изящный дар мог исходить только от тебя, — произнёс Ли Хунцзи. Павильон Люфэн, обрамлённый горными вершинами и водными просторами, казался безупречным пейзажем, вышитым на шёлке мира. В отличие от напыщенных похвал знати и гор золота, этот свиток был наполнен душой, и каждый мазок тушью рассказывал историю его создателя. В отдалении Хань Сицзай, с книгой в руках, бродил среди сада цветущих ветвей. Остановившись, он поднял взгляд и заметил в павильоне Люфэн фигуру в изумрудных одеждах — статная осанка и плавные движения выдавали человека незаурядного, словно он был частью самой природы этого места. Не зная, что это шестой принц, Хань Сицзай замер под сенью старой сливы, наблюдая, как двое за чайным столиком обмениваются репликами, будто переплетая нити тайного диалога. Через некоторое время Ли Цунцзя поднялся, чтобы откланяться. В руках он бережно держал цинь «Сянцюань», ступая по скользким камням, едва различимым под водной рябью. Сосредоточенный на сохранности инструмента, Ли Цунцзя шёл осторожно, но внезапно пошатнулся: собственные ноги предали его. Ли Хунцзи мгновенно шагнул вперёд, подхватывая брата за локоть. Порыв ветра взметнул ткань одежд, до Ли Хунцзи донёсся тонкий аромат сандала, исходящий от младшего брата. На изумрудно-зелёном одеянии плавно переливались белоснежные, будто живые узоры, напоминающие плывущие по небу облака. Из-под широкого рукава выглядывало изящное запястье. Наследный принц всегда восхищался руками шестого брата — каждое их движение казалось отточенным, как мазок кисти в живописи. Оба застыли в этом мимолётном мгновении, первым тишину нарушил Ли Хунцзи: — Шестой брат, ты по-прежнему такой же неуклюжий, — произнёс он с лёгкой улыбкой, в его голосе чувствовалась тень заботы. Ли Цунцзя тоже улыбнулся: — В отличие от старшего брата, с юности освоившего воинские искусства, Цунцзя не имел ни склонности, ни дара к сражениям. Его речь звучала ровно, словно чётко проведённая линия, разделяющая два мира, между которыми не могло быть моста. Смешение близости и дистанции, родства и отчуждения — всё сплеталось в этом коротком обмене, как тени на шёлке. Они не могли переступить эту грань, но и не опускались до унижения. Ли Хунцзи вздохнул, его голос прозвучал тихо, казалось, он боялся нарушить хрупкое равновесие момента: — Когда я вернулся с победой в этот раз, шестой брат всё время называл меня наследным принцем, и это звучало так холодно и отстранённо. — Он протянул руку, чтобы взять цинь «Сянцюань». — Я помню, как в детстве ты всегда называл меня братом Хунцзи, — произнёс он с лёгкой грустью. Ли Цунцзя не отпустил инструмент, слегка отстранился и продолжил идти к берегу. По обеим сторонам озера плавали карпы, время от времени создавая блики на воде. — Наследный принц, — он повернулся, открывая Ли Хунцзи вид на озеро, — ты спрашивал, что отвлекло шестого брата? Пока наследный принц Ли Хунцзи любовался рыбами, Ли Цунцзя медленно произнёс: — Я играл на цине, и мой взгляд зацепился за карпа, который, словно стремясь к небесам, прыгнул через врата дракона. В этот момент струна не выдержала и лопнула.***
Примечание переводчика. Фраза звучит довольно необычно, и её смысл не вполне очевиден даже в оригинале. По этой причине я решила добавить пояснение — надеюсь, оно поможет читателю лучше понять скрытый смысл происходящего. — Я играл на цине, и мой взгляд зацепился за карпа, который, словно стремясь к небесам, прыгнул через врата дракона. В этот момент струна не выдержала и лопнула. «Прыжок карпа через врата дракона» — выражение, понятное разве что в определённых восточных традициях (например, китайской или японской), где карп, переплывающий «песочный водопад», становится драконом. Согласно народной китайской традиции, карп, который с огромным трудом преодолеет стремительный водопад или порог реки (именно тот, который называют «воротами дракона»), превращается в дракона — символ силы, мудрости и высшего могущества. Это метафора «преодоления трудностей», «духовного роста» и «превращения через усилие и решимость». Термин «Песочный водопад» может быть переводом или интерпретацией слова 龙门口 (Lóngménkǒu), что буквально означает «ворота дракона» Участок реки Хуанхэ (Жёлтая река), местность Лунмэньшань — горы, где есть опасные пороги. Символический барьер, а не конкретное географическое место. Название «Песочный водопад» может отражать особенности местности (например, наличие песчаных отмелей перед стремниной).***
Хань Сицзай молча наблюдал, как Аньдин-гун, осторожно неся цинь, направлялся к берегу. Наследный принц остался стоять на плоском камне, неподвижно застыв. Туман, поднимающийся над озером, окутывал всё вокруг, пряча истинные мысли мужчин за завесой молчания. «Тогда ты называл меня братом Хунцзи», — прошептал он. Годы спустя, этот брат убил своего родного дядю. — А что стало с тем цинем? — спросил он, словно надеясь, что ответ сможет заполнить пустоту между ними. Ему вдруг захотелось услышать звуки «Сянцюань». Ли Цунцзя смотрел на озабоченного Хань Сицзая. Его глаза были темны, как чернила. Через мгновение он слегка покачал головой: — Неважно, помню ли я ту струну. Важно, помнит ли её наследный принц, — произнёс Ли Цунцзя, будто подчёркивая, что их судьбы теперь зависят не от прошлого, а от выбора Ли Хунцзи. — Если он действительно начнёт действовать, Аньдин-гун не будет сопротивляться? — Дело не в том, что я не стану сопротивляться. Если он чего-то захочет — он это получит. Я не буду ему помехой. Единственный, кто может остановить его — он сам. Тонкий запах сандалового дерева исходил от его изящного запястья. Он слегка откинул прядь волос, упавшую на плечо, и, едва заметно улыбаясь, поднялся: — Если что-то случится, Эхуан просила, чтобы Хунсю зашла в усадьбу. Ей нужно разучить ту мелодию, о которой мы говорили. Он протянул руку, чтобы открыть дверь, в покои хлынул лунный свет. Повернувшись, чтобы уйти, он на мгновение заслонил собой весенний пейзаж. Его двухцветные зрачки были загадочны, роскошные одежды с золотой вышивкой не могли скрыть его сущность. Он ушёл в самый подходящий момент. Никогда не соперничал и не желал этого. Хунсю, закончив помогать госпоже Хань с умыванием, увидела, как он исчез за воротами. В руках она держала таз с тёплой водой, её лицо отражалось в воде, как в зеркале, выдавая лёгкое смущение. Отступив под навес, она бросила взгляд вдаль. Вернувшись в свои покои, Хунсю закатала красные рукава и опустила руки в горячую воду. Через некоторое время, заметив, что фитиль свечи нуждается в подрезке, она вдруг почувствовала лёгкую боль в пальцах от долгого пребывания в воде. Она задумчиво посмотрела на свои руки, вытерла их о подол платья и снова принюхалась, будто пытаясь уловить последние ноты аромата сандала. Выйдя за ворота усадьбы Хань, Ли Цунцзя велел слугам ехать вперёд на повозке, а сам отправился домой пешком, наслаждаясь лунным светом. Аньдин-гун славился изысканностью, и никто не смел возражать. Ночной Цзиньлин погрузился в тишину, нарушаемую лишь далёкими звуками музыки и шорохом ветра, играющего с листьями деревьев. Луна серебряным диском освещала пустынные улицы, создавая причудливые тени. Из дворца доносились звуки музыки — ещё один роскошный пир с песнями и танцами. Он должен был сидеть там, слушать мелодии, сочинять стихи и наслаждаться жизнью, как все ожидали от него. «Шестой брат должен жить в своё удовольствие,» — сказал кто-то когда-то. «Кто это был?». Он тихо улыбнулся, глядя на свою тень. Без роскошной одежды она казалась лишь бледным силуэтом. Жить в своё удовольствие? Ли Цунцзя, обнажив тонкие запястья под вечерним ветром, легко провёл пальцами по лбу, словно пытаясь стереть невидимые следы тревоги. Его движения были мягкими, но в них чувствовалась скрытая решимость.***
В тот год наследный принц Ли Хунцзи вернулся с победой, его амбиции стали ещё заметнее. Все знали: он смотрит на мир с высоты своих стремлений. В Цзиньлине тем временем звучали песни, написанные шестым принцем. Один стремился к небесам, пытаясь подняться на недосягаемые высоты, другой находил покой в тихих вечерах у воды, где кувшин вина был его единственным спутником. Они были полными противоположностями. — Отшельник с горы Чжуншань? С пика Чжун? С пика Лянь? — его голос звенел в воздухе, как отзвуки эха горных вершин. Чёрные волосы Ли Хунцзи развевались на ветру, его смех разносился по округе. — Шестой брат решил стать отшельником? Слуги позади него несли лаковую шкатулку из редкого сандалового дерева, украшенную изящными узорами благословения, казалось, она была создана для дара небес. Наследный принц лично прибыл в усадьбу Аньдин-гуна, но узнал, что Ли Цунцзя удалился в горы — жить жизнью отшельника под звуки утреннего колокола и вечернего барабана. В его усадьбе, в просторном зале, всё ещё витал аромат сандала. За тонкими занавесями, склонившись на коленях, дрожали слуги. — Наследный принц, этот подарок… Шкатулка предназначалась Аньдин-гуну. Ли Хунцзи взял её, не проронив ни слова, и ушёл, как будто за его спиной осталась не только усадьба, но и все воспоминания о брате. Вновь оказавшись у павильона Люфэн, где ветер и стихи создавали образы, достойные кисти художника, Хань Сицзай заметил, как наследный принц, стоя у воды, медленно открыл лакированный футляр. На зелёной бархатной подушке лежала тончайшая струна для циня. Ли Хунцзи отложил государственные дела, чтобы лично выбрать для неё лучший шёлк. День и ночь струну бережно хранили, а шкатулку для неё изготовили из драгоценного сандалового дерева. Тёмный цвет дерева оттенял глубину его глаз. Он должен был понравиться ему. Ли Хунцзи сжал шкатулку. Хань Сицзай ожидал гнева, но увидел лишь улыбку. — Наследный принц, — Хань Сицзай попытался смягчить удар, — Аньдин-гун всегда был свободолюбив. Он скоро вернётся, тогда и подарите струну. Ли Хунцзи громко рассмеялся: — Учитель Хань, как вам карпы в этом озере? — произнёс он с лёгкой улыбкой, но в его голосе чувствовалась скрытая боль, казалось, он говорил не о рыбах, а о чём-то большем. Он бросил взгляд вниз: стая рыб резвилась в воде. Хань Сицзай хотел ответить, но услышал всплеск: Ли Хунцзи бросил шкатулку в воду и ушёл, не оглядываясь. Рыбы испугались и рассеялись. Карпы, мечтающие прыгнуть через врата дракона, казалось, насмехаются над лотосами, которые лишь трепещут от их попыток. Выйдя из усадьбы, Ли Хунцзи шёл по ночной дороге, перед его глазами всплывали картины прошлого. Братья по крови. Он — старший сын, а шестой принц — любимец семьи. Ли Хунцзи всегда любовался тонкими запястьями младшего брата, но старался не замечать его особого взгляда — тех двухцветных зрачков, что предрекали трон. Ли Цунцзя редко говорил и улыбался, но когда брал в руки цинь, его мелодии рассказывали истории. Со временем Ли Хунцзи забыл детали, но запомнил одно: все они были о героях, владеющих миром. Разве это сложно? Для наследного принца весь мир должен стать его собственностью — таков закон. Он пытался спросить брата, но видел лишь собственное отражение в его холодных глазах. Двухцветные зрачки Ли Цунцзя, знак императорской судьбы, притягивая взгляды, мерцали в темноте. Ли Цунцзя понимал его лучше, чем кто-либо другой, словно читая каждую мысль, скрытую за холодным взглядом наследного принца. Ли Хунцзи поднял глаза к Луне. Ночь в Цзиньлине становилась всё гуще, как тушь, медленно растекающаяся по шёлку, поглощая свет и звуки. Вспомнив, что Эхуан ждёт его возвращения, Ли Хунцзи свернул на тихую дорожку, плотно закутался в плащ, словно пытаясь спрятаться от самого себя, и зашагал прочь, растворяясь в темноте.***
Ли Цунцзя (李从嘉) и Ли Юй (李煜) — одно и то же лицо. Ли Цунцзя — имя, которое Ли Юй носил до того, как стал правителем государства Нань Тан (南唐). После восшествия на престол он принял тронное имя Ли Юй. Ли Цунцзя был шестым сыном Ли Цзина (李璟), второго правителя династии Нань Тан. Даже став императором, Ли Юй продолжал уделять огромное внимание поэзии, музыке и живописи. Он считается одним из величайших китайских поэтов эпохи пяти династий и ранней Сунской эпохи. Его творчество можно разделить на два периода: До падения Нань Тан: лирические стихи о любви, природе и роскоши. После падения Нань Тан: меланхолические и полные тоски произведения, наполненные ностальгией по потерянному государству. Ли Цунцзя — образ молодого человека, который жил в мире искусств, не заботясь о политических вопросах. Ли Юй — зрелый правитель, который столкнулся с ответственностью за судьбу своего государства и в конечном итоге пережил его гибель. Его жизнь — это история трансформации от известного поэта до императора, а затем до пленника, чьи стихи стали символом человеческой боли, утраты и размышлений о быстротечности времени. Название главы "Когда мне довелось познать войну?" — отсылка к стихам Ли Юя (破阵子) (Pòzhènzǐ) Перевод: 破阵子 — Расколотый строй. Когда-то армии сражались в пыли, Золотые копья сверкали в закате. Войска ревели, как тигры, Сердца горели, как огни. Но ныне лишь тень прошлого — Одинокий феникс на троне, И ветер поёт над рекой, Унося печаль в небеса...
