Глава 2. Сколько в мире таких, как я?
12 марта 2025 г., 14:11
В конце переулка кривое дерево небрежно заслоняло лунный свет. Воспоминания Ли Цунцзя об оборванной струне внезапно прервались звуком чего-то, катящегося по земле. К его ногам подкатился тёмный флакон. Ли Цунцзя наклонился, чтобы поднять его, но в этот момент за спиной раздались торопливые шаги. Едва его пальцы сомкнулись вокруг горлышка, как чья-то рука зажала ему рот. Человек за спиной молчал, но холодный металл уже прижался к его шее.
Хотя всё произошло слишком стремительно, Ли Цунцзя воспринял это спокойно. Он помнил лишь, как ледяной флакон мерцал в лунном свете, его холодное сияние резко контрастировало с жаром чужого дыхания у него за спиной. От напряжения его одежды пропитались холодным потом, сила хватки незнакомца лишь обостряла ощущение безысходности. Времени на размышления не было: взгляд выхватил силуэты лучников в чёрном. За то мгновение, пока он наклонялся за флаконом, ситуация изменилась, и через несколько секунд пришло осознание: он стал мишенью тех людей, но пока никто не осмелился выпустить стрелу. Реакция лучников оказалась совершенно неожиданной — они замерли, словно боялись нарушить какое-то правило. Человек за спиной Ли Цунцзя дрогнул и начал медленно отступать, однако рука, сжимающая его горло, не ослабляла хватки. Ли Цунцзя не ощущал привычной паники.
Главарь чёрных лучников, едва шевеля губами, тихо, будто каждое его слово могло разрезать тишину ночи, процедил:
— Аньдин-гун. — Он говорил уверенно и почтительно, казалось он знал, что перед ним не обычный человек. Тени лучников, мгновенно растворившись в темноте, оставили лишь ледяное эхо их шагов.
Лезвие у горла дрогнуло, впиваясь в кожу. Ли Цунцзя застыл неподвижно, но рука, зажимавшая его рот, уже соскользнула вниз. Он закрыл глаза, ожидая удара. Флакон в онемевших пальцах казался воплощением самой смерти — боль от его ледяного холода проникала в кости, застыв там, как последнее предупреждение.
А где же цинь?.. Ли Цунцзя внезапно вспомнил о нём, словно его отсутствие было предвестником чего-то важного. В следующее мгновение он с удивлением заметил, как рука с мечом медленно соскользнула с его плеча, будто её владелец потерял силы. Давление сзади внезапно исчезло, и Ли Цунцзя, повинуясь инстинкту, попытался обернуться, но его запястье крепко схватили, казалось, человек вложил весь свой вес, чтобы удержать его. Он попробовал поднять руку, но не смог, и потеряв равновесие от неожиданности, он упал.
Они оба рухнули за дерево в конце переулка. Свет луны почти полностью поглотили листья, и в густой тени Ли Цунцзя почувствовал резкий запах крови. Он попытался подняться, но его запястье крепко сжали. В такой ситуации он решил не сопротивляться. Человек в темноте, видимо осознав перед собой человека высокого статуса, внезапно сел и спокойно сложил руки. На бледных запястьях Ли Цунцзя остались заметные следы от захвата.
— Ты Аньдин-гун? — спросил незнакомец низким голосом.
— Да, — усмехнулся Ли Цунцзя. — Ты должен радоваться, что выбрал именно меня. Или, может быть, сожалеть? Если я закричу, ты просто превратишься в ежа. — Другой рукой он ловко спрятал флакон в рукав.
— Возможно, я успею убить тебя раньше, чем ты успеешь издать хоть звук.
Ли Цунцзя, хотя и не мог толком разглядеть его лицо в темноте, уже понимал: перед ним человек с серьёзными ранениями.
— Ты не сможешь этого сделать. Тебе нужна моя помощь, чтобы найти способ уйти отсюда, — произнёс он, затем замолчал, прислушиваясь к далёким звукам. Музыка из дворца всё ещё звучала, и если они задержатся здесь ещё немного, скоро кто-то выйдет их искать. — Отпусти меня.
Рука, сжимавшая его запястье, на мгновение дрогнула, но затем хватка медленно ослабла.
— Почему они хотят тебя убить? — Ли Цунцзя наклонился ближе, чтобы рассмотреть раны, и заметил, что в плече незнакомца застряла стрела. Кровь уже пропитала одежду, но голос человека оставался твёрдым, без намёка на слабость.
Незнакомец молчал, и Ли Цунцзя, почувствовав, что ответа не будет, не стал задавать лишних вопросов, хотя его любопытство разгоралось всё сильнее.
— В таком состоянии тебя вряд ли заметят ночные стражи, — произнёс он, осторожно усаживая его под дерево. Сняв свою верхнюю одежду, он накрыл ей их обоих. Они слились с тенью, словно растворившись в ней, и стали невидимыми для мира.
Ли Цунцзя склонился к нему, почти касаясь его своим дыханием.
— Неужели ты планируешь провести здесь всю ночь, Аньдин-гун? — Они сидели так близко, что он явственно ощущал два разных аромата. От Аньдин-гуна исходил тонкий аромат сандалового дерева — успокаивающий и благородный, как сама его сущность. От незнакомца исходил совершенно другой запах — тяжёлый металлический дух крови. Вместе эти запахи создавали странную, будто сплетённую из света и тьмы, мистическую смесь.
— Тихо, — прошептал Ли Цунцзя, жестом призывая собеседника говорить тише. — Скоро на этой дороге меня будут искать люди из поместья. Когда это случится, я найду способ вывести тебя, — произнёс Ли Цунцзя, как будто предвидел путь к спасению.
— Почему я должен тебе доверять? — Рука незнакомца медленно обвилась вокруг шеи Ли Цунцзя.
— Если ты убьёшь меня сейчас, ты обречёшь себя на неудачу. Тогда точно не сможешь выбраться из Цзиньлина, — с лёгкой улыбкой произнёс Ли Цунцзя: он знал, что не оставляет выбора. Затем он наклонился и тихо прошептал на ухо: — Я знаю, что ты связан с наследным принцем. Не волнуйся, у меня есть причины спасти тебя.
Незнакомец умолк, позволяя благовониям сандалового дерева мягко окутать их.
Ли Цунцзя перевёл на него задумчивый взгляд:
— Кто ты? Как твоё имя?
— Чжао Куанъинь, — ответил незнакомец, наблюдая, как Ли Цунцзя, откинув волосы со лба, обнажил изящное, с едва заметными следами от его хватки, запястье. Он не ожидал, что под роскошными верхними одеждами знаменитого знатного человека скрывается лёгкая зелёная одежда.
«Дух Цзяннани, небесно-зелёный».
Есть люди, чье присутствие само по себе производит впечатление, без каких-либо усилий с их стороны. Чжао Куанъинь мысленно отметил, что слухи о Ли Цунцзя, возможно, его недооценивали. Перед ним был именно такой человек.
На улице уже никого не было, и один из патрульных, явно выпивший, шёл, шатаясь, в конце группы. Когда они обогнули дерево и вошли в переулок, он чуть не споткнулся о край халата Ли Цунцзя. В этот миг оба человека, едва дыша, замерли за деревом.
Пьяный страж, шатаясь из стороны в сторону и бормоча что-то под нос, продолжил свой путь. Его слова напоминали обрывки стихов, но были настолько бессвязными, что их невозможно было разобрать. Его сослуживец, не выдержав, схватил его за руку.
— Эй, А-Шуй, ты что, совсем страх потерял? Пока начальник на пиру, ты решил напиться? Мечтаешь стать министром? Если на тебе унюхают запах алкоголя, твоей семье придёт конец — останетесь без пайка.
— Тихо! — пьяный страж, пошатываясь, оперся на плечо сослуживца. — Послушай, сегодня Хунсю принесла мне этот кувшин… И там осталось ещё немного, я спрятал его…
— Ха-ха, говорят, ты в этом году собрался сдавать экзамены… Знаешь что? Брось ты эту затею…
Группа, удаляясь, медленно растворилась в темноте. Ли Цунцзя, будто боясь нарушить тишину, которая только что спасла их, чуть слышно выдохнул:
— Нужно поблагодарить того парня за его пристрастие к выпивке, — поднимая глаза, произнёс он. Уголки губ Чжао Куанъиня тронула лёгкая улыбка, его взгляд скользнул вниз: Ли Цунцзя всё ещё нависал над ним, и в спешке, кажется, не осознал, насколько близко они оказались друг к другу.
В воздухе мягко плыл аромат сандалового дерева, а лицо Ли Цунцзя было так близко к его шее, что Чжао Куанъинь, не сдерживая улыбки, с любопытством изучал его черты.
— Аньдин-гун, ты просто очарователен, — тихо произнёс он.
Ли Цунцзя ощутил неловкость и, отстранившись, прислонился спиной к дереву. Чжао Куанъинь тихо пробормотал:
— Судя по всему, охрана Цзиньлина не так уж и хороша.
Ли Цунцзя ясно ощущал, как маленькая фарфоровая бутыль в его рукаве холодит кожу.
— Конечно, она не идёт ни в какое сравнение с теми, кто охотится за тобой, — произнёс он, не поворачиваясь к Чжао Куанъиню, и бросил взгляд в сторону выхода из переулка. — Господин Хань упоминал, что это убийцы, обученные наследным принцем? Тебе действительно повезло выжить.
Чжао Куанъинь пристально вглядывался в Ли Цунцзя, и на его лице постепенно появлялось странное выражение — смесь удивления и скрытого интереса.
— Ты… — начал он, но внезапно его роскошные одежды взметнулись вверх, и до них донеслись стремительно приближавшиеся торопливые шаги.
У выхода из переулка стоял Пяопэн с группой людей, держащих фонари, и беспокойно озирался по сторонам. Заметив Ли Цунцзя, он заговорил:
— Уже так поздно, а вас всё ещё нет в поместье. Супруга волнуется, это…
— Я по дороге встретил старого друга, который случайно получил ранение. Ничего серьёзного. Мы вернемся вместе.
— Хорошо.
Утро, словно золотое покрывало, медленно расстилалось над городом, освещая каждый уголок переулка. Лекарь завершил осмотр и задержался в коридоре, будто что-то обдумывая. В покои с резными узорчатыми окнами пробивался мягкий свет. Ли Цунцзя бережно поправил шёлковое, с изящно вышитыми утками, одеяло, словно заботясь о каждой складке.
— Эхуан, всё в порядке, я выйду ненадолго. — Женщина полулежала на кровати, её длинные волосы слегка растрепались, и Ли Цунцзя осторожно пригладил их, после чего опустил балдахин.
Он внимательно изучил тёмный флакон, подобранный ранее. Материал казался необычным — внешне похожим на нефрит, но ледяным на ощупь, казалось, холод пронизывал до самых костей. Спрятав его за стопкой книг, он обернулся и взглянул на Эхуан. Она провела в ожидании всю ночь, но теперь спала спокойно. Ли Цунцзя вышел из покоев в лёгком зелёном одеянии. У дверей служанка встретила его тревожным взглядом.
— Господин! Лекарь сказал, что это поверхностная рана, ничего серьёзного, — произнесла она, дрожащим от тревоги голосом, затем, скользнув взглядом по Ли Цунцзя, осторожно добавила: — Кажется, этот человек с севера… На нём было оружие…
Ли Цунцзя казался безмятежным, но внутри него бушевала буря. Его руки, аккуратно поправлявшие одежды, слегка дрожали, выдавая скрытую тревогу. Подняв руку, он жестом приказал служанке замолчать. Гнева в его глазах не было — лишь холодная решимость. Он просто велел служанке вернуться к госпоже и остаться с ней, будто знал, что сейчас важнее всего спокойствие Эхуан.
Солнце ещё не показалось над горизонтом, в извилистых коридорах слуги всё ещё держали зажжённые фонари, освещая тусклым светом стены. Лекарь тихо доложил о состоянии пациента, поклонился и удалился. Ли Цунцзя приказал слугам дать ему один из фонарей, после чего направился в боковой двор.
«Огонь всё ещё горит?» — закрыв за собой дверь, он обнаружил, что комната погружена во тьму. Единственным источником света был пробивающийся сквозь щели в ставнях слабый отблеск луны, словно призрак, наблюдающий за происходящим. Ли Цунцзя пришёл один, намеренно отпустив слуг. Чжао Куанъинь, сидя за столом, сосредоточенно разрезал что-то ножом. Его движения были точны, будто он выполнял ритуал. Когда он поднял взгляд на Ли Цунцзя, лезвие блеснуло в полумраке. Ни тени почтения, ни намёка на вежливость.
Ли Цунцзя заметил, как тот снимает повязку с раны.
— В вашем лекарстве содержится яд?
— Мелкая рана не требует подобного лечения. Если бы там был яд, я бы уже не смог поднять руку, — ответил Чжао Куанъинь. Он аккуратно отрезал длинный кусок ткани, ловко перевязал рану, а затем затянул концы зубами — его движения были уверенными, как у опытного воина. Убрав нож, он поднял взгляд на Ли Цунцзя. — Цзяннань… Всё здесь пропитано мягкостью. Даже раны лечат так, будто за тобой ухаживают женщины. — Он рассмеялся, явно находя эту мысль забавной.
Ли Цунцзя, поражённый его прямотой, невольно принялся изучать его внешность. Полумрак в покоях скрывал детали, но теперь он разглядел, что Чжао Куанъинь резко выделялся среди южан: простые коричневые одежды, мощное телосложение, резкие черты лица, исполненные мужественной силы. Этот человек словно был рождён для меча. Не таясь, Ли Цунцзя занял место напротив.
— Ты с севера? Знаешь ли ты Ци-вана?
Чжао Куанъинь издал короткий смешок.
— Ци-вана? Тебе лучше спросить у Яньло.
Ли Цунцзя протянул руку к чашке чая, но замер на полпути, словно внезапная мысль заставила его остановиться.
— Ты… убил его?
Чжао Куанъинь молча кивнул.
— Значит, вчера наследный принц пытался убить тебя, чтобы скрыть это?
— Если ты так считаешь, почему спас меня? Говорят, что Аньдин-гун Ли Цунцзя никогда не стремился к власти, — с лёгкой иронией в голосе произнёс Чжао Куанъинь, пристально глядя на опущенные веки собеседника.
Ли Цунцзя покачал головой.
— Не ради власти.
— А ради чего? Разве твоё решение не противоречит воле наследного принца?
— Он мой старший брат, — ответил Ли Цунцзя ровным, но непреклонным тоном.
В это неспокойное время, где-то между третьим и четвёртым месяцем, войны полыхали как на севере, так и на юге. Амбиции северной династии были очевидны: мощь армии нарастала, стремясь к новым завоеваниям. Чжао Куанъинь, получивший задание наследного принца, преследовал свои личные цели. Его честолюбие позволяло ему мечтать о власти, но он был совершенно не похож на Ли Хунцзи — человека, чьи амбиции казались безграничными.
Пересекая границы с севера на юг, он стал свидетелем бесконечной борьбы за власть. И теперь перед ним сидел человек, который спокойно принимал угрозу смерти, словно её призрак был лишь тенью, которую можно развеять одним взмахом руки.
Чжао Куанъинь с трудом сдерживал улыбку, глядя на этого легендарного человека. Внешность Ли Цунцзя словно была создана для императорского трона — благородная, величественная, способная вдохновить на бесконечную любовь. Сколько песен сложили о нём в чайных домах, сколько платков вышили с тайными признаниями в страсти! Чжао Куанъинь многое предполагал, будучи погружённым в мир интриг, где никто не мог остаться в стороне. Но Ли Цунцзя прямо заявил ему: Ли Хунцзи — всего лишь старший брат. И не более. Так называемый порядок небес, земли и человеческих отношений: были старшие и были младшие.
В этих словах ощущалась тень чего-то величественного, но неизбежного. Ли Цунцзя поднялся, и его фигура, высокая и стройная, на мгновение заслонила свет лампы. Тени играли на его лице, делая черты лица ещё более загадочными. Он зажёг пучок лёгкого благовония и задумался. Возможно, он действительно мог быть бессмертным.
— Старший брат? Разве не он убил своего дядю? — Чжао Куанъинь считал его наивным. В его голосе звучала насмешка: слава и богатство — самые острые клинки, которые никогда не возвращаются без крови. Все готовы на всё ради того, чего желают.
— Поэтому ты не можешь умереть.
— Почему?
Ли Цунцзя глубоко вздохнул, налил чай, но не стал пить, медленно наблюдая за поднимающимся паром.
— Человеческая жизнь слишком хрупка, чтобы её отдавать впустую.
Чжао Куанъинь рассмеялся, но его смех был холодным, как зимний ветер. Он наклонился, словно разглядывая нечто непостижимое.
— А если я сегодня решу убить тебя?
Изумрудный шёлковый рукав плавно скользнул по поверхности стола из редкого дерева басянь. Материал был тонок — казалось, будто сама древесина излучает этот холодный, мерцающий оттенок. Рука Ли Цунцзя, изящная, словно высеченная из нефрита, взяла фарфоровую чашу и протянула её Чжао Куанъиню. Но прежде чем тот успел прикоснуться к посуде, воздух прорезал его спокойный, но непреклонный голос:
— Попробуй. Ты не из тех, кто желает моей смерти, — произнёс Ли Цунцзя тоном, не терпящим возражений, в его глазах промелькнула тень скрытой угрозы.
Чай оставил во рту долгое, терпкое послевкусие, словно напоминая о горькой правде жизни, которую невозможно отринуть. Во дворе слышались звуки утренней тренировки актёрской труппы: приглушённые голоса, мягкий перестук деревянных мечей и далёкое пение, казавшееся частью самого утра. Солнце начинало подниматься над крышами, окрашивая их в нежные оттенки золота, лёгкий туман ещё не успел рассеяться.
Чжао Куанъинь взглянул на него, стараясь скрыть своё волнение за маской безразличия. Но Ли Цунцзя заметил едва уловимую тень беспокойства в его глазах. Звуки тренировки создавали странное ощущение гармонии, но Чжао Куанъинь чувствовал, что эта гармония — лишь хрупкая иллюзия, готовая разрушиться в любой момент.
«Весенний лес полон очарования, весенние птицы — печали.
Весенний ветер полон страсти, раздувая мою одежду.
Утром поднимаюсь на прохладную террасу, вечером сплю у пруда с орхидеями.
Под луной собираю лотосы, каждую ночь нахожу семена.
Поднимаю голову — цветы павлонии особенно прекрасны.
Пусть небо будет без мороза и снега, семена павлонии прорастут через тысячу лет.
Лёд в глубине — толстый в три чи, белый снег покрывает тысячу ли.
Моё сердце — как сосна и кипарис, а твои чувства — какие?»
Женщина пела тонко и протяжно, её голос, будто шёлковая нить, пропитанная дождями юга, дрожал от неразделённой нежности и боли. В покоях царил полумрак, лишь мерцающий свет масляной лампы отбрасывал на стены тени. Воздух был пропитан ароматом благовоний, смешанных с лёгкой сыростью, принесённой вечерним дождём.
Чжао Куанъинь, не соблюдая приличий, развалился на низкой лежанке, закинув руку за голову и положив ногу на ногу. Казалось, он не слушает, но его пальцы непроизвольно постукивали по деревянной поверхности в такт мелодии. Каждое слово песни впивалось в него, будто остриё кинжала, пробуждая воспоминания, которые он предпочёл бы забыть. Его челюсть слегка напряглась, а взгляд стал острым, как у хищника, выслеживающего добычу.
Ли Цунцзя когда-то избегал конфликтов, проводя дни в горах и лесах. Он предавался поэзии и музыке, не стремясь к великим планам и амбициям. Говорили, он был подобен нефриту: холодный и безупречный снаружи, скрывая свою истинную сущность и оставаясь чуждым интригам. Лишь романтика владела его душой, как последний устойчивый маяк среди бушующего моря. Но иногда его глаза загорались той же романтической искрой, которая когда-то вела его в горы.
«Волны желают тысячи слоёв снега, персики и сливы молчат — весна в разгаре.
Кувшин вина, удочка — сколько в мире таких, как я?
Один весенний ветер, один лист лодки, один крючок.
Цветы на острове, вино в саду — свобода в бескрайних волнах».
Чжао Куанъинь вспомнил старинное стихотворение, что переходило из уст в уста, словно тайный шёпот горных ветров. Человек с таким настроем не мог быть простодушным. Каждый его жест, каждое слово казались частью сложной игры, где правда и ложь переплетались так тесно, что невозможно было найти начало ни той, ни другой. И всё же он тихо произнёс:
— В эти глубокие глаза невозможно заглянуть до конца. То, что скрыто в их глубинах, остаётся тайной. Такой человек поистине достоин зваться «бесподобным».
Внезапно прекрасная мелодия обернулась для него острой болью, будто тысячи игл пронзили его разум. В покоях царила странная тишина, нарушаемая лишь едва слышным потрескиванием свечей. Тени от пламени плясали на стенах, насмехаясь над попытками Чжао Куанъиня разгадать загадку Ли Цунцзя.
Много лет спустя, когда женщины и дети юга уже позабыли весенние забавы тех времён, а их песни растворились в тумане истории, кто-то всё ещё ломал голову над бессмысленностью своей погони. Тогда Чжао Куанъинь, наконец, ответил на мучивший его вопрос. Но ответ этот, как капля яда в чистом источнике, лишь усугубил его смятение, заставив задаться новыми, ещё более тревожными вопросами. Глядя в глаза Чжао Куанъиня, Аньдин-гун увидел лишь хаос — бесконечный, бездонный, как океанские волны, грозящие поглотить всё вокруг.
***
Примечание переводчика.
«世上如侬有几人» (Shìshàng rú nóng yǒu jǐ rén) — цитата из одного из стихотворений Ли Юя. В переводе она звучит как: «Сколько в мире таких, как я?»
Эта строка передаёт глубокую меланхолию и одиночество Ли Юя. Будучи последним правителем Южной Тан (南唐), он пережил падение своей династии, захват своей страны Сунской империей и собственное превращение из императора в пленника. Его жизнь была полна контрастов: он был великим поэтом и художником, но неудачным правителем, его талант признавали все, но его судьба оказалась трагичной. Фраза выражает его чувство отчуждения: он понимал, что никто в мире не может разделить его опыт или боль.
***
Название главы «Сколько в мире таких, как я?» идеально подходит для рассказа о Ли Юе, так как оно отражает его внутренний мир. Ли Юй часто чувствовал себя одиноким, особенно после потери трона. Его искусство и поэзия стали способом выразить свои чувства, но они также подчеркивали его изоляцию. Ли Юй не мог изменить свою ситуацию. Он был пленником, лишённым власти, но сохранившим душу поэта.
