Глава 52. Отдаю душу — ради твоей скорби
30 июля 2025 г., 16:51
Во дворе уже высохли соцветия сирени. Солнечный свет медленно склонялся к закату.
Ли Цунцзя только что принял лекарство. Слабо приподнявшись на постели, он увидел, что Эхуан сидит рядом.
— Который час? — спросил он.
Она приложила ладонь к его лбу, проверяя температуру, и нахмурилась:
— Час Обезьяны. А жар всё ещё не спадает… Что же делать?
***
Пояснение переводчика Час Обезьяны с 15:00 до 17:00. Считается, что в это время суток энергия наиболее благоприятна для определенных видов деятельности.***
Ли Цунцзя улыбнулся: — Я только что выпил отвар — разве может так быстро стать лучше? Эхуан знала, что даже под одеялом ему не хватает тепла. Боясь, как бы он не замёрз, она снова и снова поправляла покрывало, заботливо укрывая его. — Ты болен — как ты можешь выходить? Лучше отправь весточку отцу, скажи, что сегодня отдохнёшь. Он слегка коснулся висков: — Да я и вправду почти здоров. С утра просто чувствовал усталость, а после сна стало намного легче… Но, возможно, от горячего отвара тепло проникло слишком глубоко — и он снова ощутил тяжесть в теле. Потирая плечи, он слегка склонил голову. Эхуан по-прежнему не могла успокоиться. — Если сегодня отдохнёшь, к утру выздоровеешь. А если пойдёшь — снова устанешь, и болезнь затянется на несколько дней. Ли Цунцзя остался непреклонен: — Правда, уже лучше. Полежу ещё немного — и встану. Эхуан не стала спорить. Она подошла к курильнице и добавила благовоний: — Ещё рано. Полежи, поспи ещё. Поправив вышитую подушку, она помогла ему снова улечься. Странно. Только что он проснулся — голова была ясной. Он просто хотел закрыть глаза, отдохнуть перед тем, как встать… Но стоило ему сомкнуть веки — как его снова втянуло в тяжёлый, бесконечный сон. «Если бы жизнь была сном — как было бы хорошо. Тогда я мог бы держать его за руку и уйти с ним вдаль». Во сне — луна высоко светила над башней. Он видит, как всё дальше уходит изогнутый карниз крыши. На вершине павильона стоит мужчина с выразительными бровями — и вдруг резко обрывается, падая вниз. Но в душе — ни капли страха. На самом деле, всё это уже не имеет значения. Ни прошлое, ни обещания, ни то, кем они были когда-то. Всё, что осталось, — это мгновение, повисшее между ними, как тонкая нить над пропастью. «Я хотел лишь одного — посмотреть, прыгнешь ли ты за мной. Не из верности, не из страха потерять, а потому что не можешь иначе. Потому что, как и я, ты уже не можешь жить в мире, где мы разделены». И ты действительно прыгаешь. Без колебаний. Без крика. Просто исчезаешь в темноте, следуя за мной — как будто это и было твоей судьбой с самого начала. Та ночь в павильоне Шэндинлоу навсегда осталась в его памяти не как трагедия, а как признание, выраженное не словами, а поступком. «На самом деле я дорожу тобой, — шептал он про себя, — больше, чем чем-либо в этом мире. Настолько сильно, что, если придёт час, я буду ждать смерти только от твоей руки. Потому что даже в конце всё должно быть между нами — без свидетелей, без судей, без прощений». К вечеру Эхуан заметила, что Цунцзя всё ещё не проснулся. Его дыхание было ровным, глубоким — он спал крепко. Она тихо позвала: — Цунцзя? Цунцзя? Он не отвечал. Эхуан приложила руку к его лбу — жар спал, на коже выступил тонкий слой испарины. Она облегчённо вздохнула, но снова позвала: — Неужели не пора? Ты ведь должен был выйти… Цунцзя? Во сне он едва заметно нахмурился, будто пытался ухватить что-то ускользающее, что растворялось с каждым мгновением. «Тебе говорили когда-нибудь, что у тебя изящные запястья?» — прозвучало словно издалека, сквозь пелену дрёмы. «Говорили», — отозвался он, и в его голосе, ещё погружённом в сон, прозвучал едва уловимый оттенок тепла. — «Ты». Казалось, в этот миг он что-то вспомнил — или, наоборот, что-то забыл. Что-то важное, что касалось не событий, а ощущений: прикосновения, взгляда, слова, сказанного вскользь. Лёгкий вздох вырвался из груди, как признание бессилия. Но просыпаться не хотелось. В этом сне было что-то такое, что удерживало его крепче, чем реальность, — не ясность, а покой, не радость, а иллюзия того, что всё ещё можно вернуть. «Пусть это будет лишь миг сладостного покоя. Если вся моя жизнь может быть по-настоящему свободной только во сне…». Из глубины ночи вновь раздался звон далёкого храма Аньдун — медленный, глубокий. Он прокатился по всему Цзиньлину. Наступил вечер. Чжао Куанъинь вышел в простых одеждах, медленно направляясь к башне Шэндинлоу. Впервые за долгие годы он шёл без напряжения, с лёгкостью в теле и сердце. Он дал обещание — и обязательно придёт. В руках он бережно держал свёрток, укутанный в шёлковую ткань. На полотне — образ человека без глаз, чья красота способна покорить весь мир. Он снова вошёл в те самые покои на самом верху. С тех пор, как он ушёл, принц У больше не возвращался. Чжао Куаньинь оглядел покои: обстановка не изменилась, всё осталось в той же простой, сдержанной манере — как и подобало его характеру. Он остановился у окна. В глазах вновь всплыл тот день — развевающиеся рукава, луна над башней, черты лица, оставшиеся неизменными в его снах. Трава зеленеет, как изумруд. В небе кружит журавль, возвращающийся домой. Одиночество — чувство тяжёлое. Когда опустились вечерние сумерки, Чжао Куаньинь увидел, как на улицах зажглись огни. В воздухе витал тёплый аромат цветов и пудры. «Если бы можно было начать жизнь заново… В этот раз я бы не стал прыгать за тобой. Тогда и ты, и я — мы могли бы сражаться по-настоящему». «В тот миг, когда мы повисли в воздухе, была предрешена вся наша судьба — и вечная, незаживающая рана». «Жаль, что нам обоим ненавистно слово «сожаление». Звон вечернего колокола храма Аньдун давно смолк. На улицах сливались тени. На верхних этажах кто-то смотрел на бескрайнюю роскошь города: улицы вымощены золотом, река окутана белым песком, будто жемчугом. Но сквозь туман и дождь так и не удаётся увидеть слияния неба и воды — ни проблеска единства. На самой вершине башни Шэндинлоу — тишина. Только тихая, задумчивая музыка звучит особенно отчётливо. На лодках вдоль реки Циньхуай звенят струны, разрывая тишину и наполняя воздух чувственностью. Вода дрожит, отражения плывут — и сердце трепещет. Северянину не понять этой роскоши, этой нежной, опьяняющей красоты. Приехав сюда однажды, невозможно не потерять голову. Многие забывают о родине, очарованные пейзажами Цзяннани. Чжао Куаньинь вспомнил своих слабовольных спутников: едва увидев принца У, они всю ночь шептались: — Правда ли то, что слышали? Знаменитый южный принц и вправду необычен? Он никогда не был реальным для большинства. Именно поэтому и манил — люди хотели увидеть его радость, его гнев, хотели проверить: если он потеряет всё — останется ли прежним? Как эта картина. Без глаз. Кто он тогда? Глубокая ночь. Улицы не спят. На чьём-то балконе вновь подают вино, возвращают свет. Звучит новая песня: «Свечи гаснут, как пух тополя в метели, Сон, как путь скитальца — и вновь просыпаюсь. Ищу следы былого — но нет прежних лиц. Небо велело сердцу, но тело идёт прочь. У пруда лунный свет стекает, как вода, Под тенью цветов — лишь угасающий свет. Взбираюсь на башню — слёзы снова падают, Не жалею, что мокнет одежда моя». Чжао Куанъинь всё это время ждал в верхних покоях — с вечера до ночи, а потом — до самого рассвета. Облака медленно плыли по небу. «Вот и снова… Я совершил одну и ту же ошибку дважды. Как же смешно». Картина без глаз — и всё равно это Ли Цунцзя. Тот, кого невозможно удержать, как бы ни старался. *** Восточный дворец. Жар у Цунцзя спал. По телу всё ещё струился пот, но с наступлением утреннего холода он почувствовал, как холод проникает в кости. В бесконечных, запутанных снах его охватила ледяная дрожь. Одежды прилипли к телу, будто оковы — спутанные, тяжёлые, душащие. Внезапно — испуганный женский голос разрезал тишину. Всё было в беспорядке. «Вино слабое — трезвеешь легко». Он наконец открыл глаза. Никогда ещё его разум не был в таком смятении — мысли, тело, душа — всё будто распалось. Он взглянул на небо — серое, неясное. Не мог понять: день или ночь? Дверь была приоткрыта. Под окном слышался встревоженный голос Лючжу. Цунцзя прошептал: — Эй, кто-нибудь… В покои вошла Эхуан — в халате, волосы растрёпаны, лицо в беспорядке. Он увидел её — и мгновенно пришёл в себя, как от удара. — Сколько я спал? — Вчера у тебя был сильный жар. Лёг — и сразу уснул. — А теперь который час? — Только что объявили час Кролика.***
Примечание переводчика Час Кролика — время с 5:00 до 7:00. Время тихой, но мощной энергии роста и новых возможностей, символизирующее красоту и гармонию начала нового дня.***
Цунцзя резко сел, откинул занавес и посмотрел на небо: — Я же сказал — вчера вечером у меня было важное дело. Эхуан замялась: — Вечером я пыталась тебя разбудить… Но ты не проснулся, да и сама болезнь… Я не стала настаивать. Ли Цунцзя не мог описать, что чувствует. Никогда ещё он не спал так глубоко, так беспомощно. Он чётко помнил — помнил павильон Шэндинлоу, помнил, что должен был идти… И всё же проспал. Он поспешно позвал слугу, чтобы принесли ему одежды. Эхуан впервые видела его в таком волнении. — Лучше отправь извинения отцу. Ты ведь был болен — это не твоя вина… Ли Цунцзя стоял спиной к ней, молчал. Его молчание было тяжелее любого упрёка — и она не осмеливалась говорить дальше. Тогда она вспомнила, что только что сказала Лючжу — о том, что происходило на улицах… Она хотела рассказать ему, но, увидев, как Цунцзя взволнован, не осмелилась добавлять тревоги. Одежда была сложной, шёлковые ленты переплелись — и завязались в узел, который никак не удавалось развязать. «Я не хотел, что бы так вышло. Небо ещё не рассвело. Только бы ты… всё ещё был там». Слуги наконец помогли Ли Цунцзя переодеться. Он не стал дожидаться, пока силы вернутся — тело всё ещё было слабым, мышцы ныли — он уже спешил к выходу. Эхуан смотрела, как он доходит до двери… и вдруг замирает. Он не обернулся. В светло-изумрудных одеждах он протянул руку, открыл дверь. Во лбу снова застучала боль. — Вчера лекарство… ты сама его принесла? Голос — как всегда, почти с лёгкой улыбкой, будто спрашивает, пойдёт ли дождь. Эхуан замерла. Лючжу как раз стояла за дверью. Как только дверь открылась, она услышала всё. Вспомнив, как госпожа весь день хлопотала, она поспешила ответить: — Сама госпожа варила, сама и подала. Боялась, что мы, слуги, случайно испортим действие отвара. Ли Цунцзя кивнул. Лицо осталось бесстрастным. Он вышел. Взглянул на край неба — солнце вот-вот взойдёт. Летний ветер коснулся лица, но он почувствовал только холод. Повозка выехала на императорскую улицу, направляясь к рынку Хуахан. Возничий удивлялся: принц не торопился на постоялый двор на переговоры, а велел везти прямо в павильон Шэндинлоу. Всего лишь первый час утра, час Кролика, а на улицах уже толпы народа. Слышались встревоженные голоса. Цунцзя откинул занавес — он вышел в спешке, даже не велел Пяопэну следовать за ним. Он увидел, как люди указывают в сторону Хуахан, шепчутся, паникуют. — Что впереди? — спросил он. Повозчик вытирал пот, вглядываясь вдаль. Наконец, с испугом ответил: — Ваша светлость… похоже… что-то случилось… Чёрный дым… Всё небо… Ничего не видно… — Езжай. Повозка рванулась вперёд. Сердце Цунцзя упало. Лицо оставалось неподвижным, но голос стал глухим: — На улицу Хуахан. Доберись до павильона Шэндинлоу — любой ценой. Когда они въехали на улицу Хуахан, стало ясно, насколько всё серьёзно. Всё вокруг окутывал дым. Ли Цунцзя почувствовал запах гари и снова выглянул наружу. Лавки и прилавки пусты — люди бежали, даже не успев собрать товар. — Ваша светлость! Башня! Шэндинлоу! Горит! — Что?! На этот раз он не смог сдержаться. Он резко откинул занавес. Башня была уже совсем близко — огонь охватил её целиком. Языки пламени вздымались к небу. Изящное деревянное здание, обуглившись, испускало густой чёрный дым, который утренний ветер разносил по всей улице. — Стой! До башни оставалось всего несколько десятков шагов. Когда Ли Цунцзя вышел из повозки, он сразу почувствовал, как жар обжигает кожу. Вот почему Лючжу так испугалась, говоря с Эхуан у окна. Она знала, что случилось. Но Эхуан не сказала ему. Ли Цунцзя стоял посреди дыма, неподвижный, глядя на то, что почти превратилось в пепел. Слуги подбегали, умоляли уйти. Но он не слушал. Это было самое знаменитое место в Цзиньлине — оазис утончённой красоты, излюбленное место знати, поэтов, мечтателей. А теперь верхние этажи башни окутывали чёрные клубы дыма, повсюду плясали языки пламени. Он посмотрел на верхние покои — те самые. Она уже почернела, остались лишь очертания. Изогнутые карнизы обрушились, крыша вот-вот рухнет. Ли Цунцзя крепко сжал браслет на руке. «Если ты нарушишь обещание — я сожгу весь Цзиньлин». Тогда он ответил: «Я не нарушу». Он не был человеком, который лжёт. Не из высокомерия, не из чистоты — просто ему было лень. Ложь требует усилий. А он… он хотел только правды. Ли Цунцзя смотрел на этот огонь, который не мог догореть, и вспомнил лекарство, которое выпил. Как тогда, на платформе Фэнхуан, он действительно хотел его увидеть. Сзади стражники, не выдержав, бросились к нему, чтобы силой увести в повозку. Но Ли Цунцзя не поддавался. В разгар схватки к ним стремительно подскочил на лошади чиновник в официальных одеждах. Увидев Ли Цунцзя, он чуть не упал с седла от волнения. Ли Цунцзя неожиданно обрёл спокойствие. Каждый раз, когда происходило несчастье, все теряли голову — а он, будто по велению судьбы, становился тем, кто должен держать ответ. Казалось, любой мог паниковать, сбиваться с мыслей — только не он. Он никогда не имел права. Перед ним стоял чиновник, весь в поту. Павильон Шэндинлоу уже превратился в руины. Ли Цунцзя боялся, что огонь перекинется на постоялый двор для послов, но слуга, дрожа на коленях, доложил: — Великий наставник исчез на всю ночь… Только под утро вернулся и отдал срочный приказ. Северные послы немедленно направились к берегу реки. Мы пытались их задержать — не вышло. Не знаем, что случилось… Чиновник дрожал. Ослушаться Чжао Куанъиня — невозможно. А теперь он вдруг приказывает немедленно переправиться через реку? Что-то пошло не так — это ясно. Ли Цунцзя скорее бы услышал: «Великий наставник сжёг башню Шэндинлоу» — но нет. Он просто уходит. Глаза Ли Цунцзя потемнели. Он глубоко вдохнул — в груди всё ещё стоял пепел и дым: — Встань. — Ваша светлость! — Идём к реке. Ли Цунцзя и его сопровождающие тут же бросились прочь, оставив пылающий Шэндинлоу. Они мчались к берегу с максимальной скоростью. Когда взошло солнце, Чжао Куанъинь отдал приказ переправляться через реку. Лодка отчалила от берега. Вдалеке показалась фигура в одежде пропитанной ночной мглой. Он остановился, встретив порыв ветра. Всё так же — величественный, как никто другой. Люди на лодке, ещё мгновение назад ругавшиеся на «южную вольность и несоблюдение этикета», теперь молчали, заворожённые. Он обладал всем, что заставляло сердца замирать — в любое время, в любом месте. Чжао Куанъинь смотрел, как вода уносит его прочь. До берега оставалось не больше сотни шагов. Он с такой силой сжал поручни, что в гневе потерял всякий рассудок. На берегу Ли Цунцзя медленно шёл к реке. Его спутники, охваченные тревогой, стояли как вкопанные, не зная, что делать. Они смотрели, как принц У шаг за шагом приближается к воде — и не понимали, зачем. Всё вокруг замерло. Только шум реки нарушал тишину. Чжао Куанъинь видел, как шевелятся губы Ли Цунцзя, но не мог разобрать слов. Ли Цунцзя смотрел, как лодка удаляется, и тихо, будто в пустоту, произнёс: — Чжао Куанъинь, Чжао Куанъинь… Хотел сказать так много — а вырвались лишь несколько слов. «Судьба играет со мной. Это не моё намерение». «Я думал, что больше никогда тебя не увижу… но смог вернуться на платформу Фэнхуан. Я думал, что наша юность — лишь безумная мечта, что мы разойдёмся навеки, и ни одна строка не запомнит нас… но ты снова передо мной — с мечом, с гордым взглядом». «Оказывается, всё, что я считал истиной, было ошибкой». Ли Цунцзя не останавливался. Он смотрел только на него. Фигура на лодке становилась всё меньше. Между ними — река, как пропасть. Природу не обойти, судьбу не изменить. — Чжао Куанъинь… я устал, — прошептал он, всё ещё с улыбкой. Но за его спиной кто-то вскрикнул: — Да он и вправду жалок, этот Ли Цунцзя! «Я так много хотел… и ни одно из желаний не сбылось. Я не хотел борьбы между братьями. Я не хотел смерти брата Хунцзи. Я не хотел быть наследным принцем. Я не хотел причинять боль Эхуан. Я не хотел… чтобы ты уходил». Но шаги его не замедлились. Даже на мелководье он шёл вперёд, как будто не чувствуя силы течения. «Я не хотел, чтобы ты уходил». Сзади раздался крик — и кто-то бросился за ним. Но Ли Цунцзя шёл прямо в реку. На лодке Чжао Куанъинь вдруг резко вскинул глаза. Взгляд стал острее стали. На миг ему перехватило дыхание. — Цунцзя! «Даже сейчас… ты хочешь мучить меня?» Стрела разорвала воздух острым свистом, вонзилась в воду с глухим всплеском и, словно судьба, воткнулась в камень у самых его ног. Ли Цунцзя медленно закрыл глаза. «Если бы ты сделал это раньше… — прошептал он, — было бы гораздо легче». Вопрос возник сам собой, тихий и тяжёлый, как камень на дне реки: «Стоит ли жить?» И сразу за ним — другой: «Жалею ли я о чём-то?» Он попытался думать, собрать мысли, найти ответ. Но в голове была только пустота — не болезненная, не пугающая, а такая, какая бывает перед сном или перед смертью. Только ощущения: холодная вода у колен, шум реки, ритмичный, как дыхание, и тень на горизонте — чья-то фигура в лодке, уплывающая прочь, стираемая туманом. Перед глазами всплывали следы меча на каменной платформе — царапины, оставленные в ярости, в отчаянии, в любви, которую нельзя назвать. Шаги позади становились всё ближе — стражники, слуги, те, кто обязан его спасти. Но он не оборачивался. «Если я уйду сейчас — что они смогут сделать?» Он ждал, чтобы стрела полетела быстрее. Чтобы следующая — попала точно в сердце. Ещё быстрее. Чтобы не было времени на сожаление, на прощание, на последний взгляд. Хотя прошло всего лишь мгновение. Но в этом мгновении умещалась целая жизнь. Раздался чистый, хрустальный звук — словно лёд треснул под ногой. Чжао Куанъинь выпустил стрелу с безошибочной точностью — прямо в него. Но попала она не в тело, а лишь в запястье. От силы удара Ли Цунцзя потерял равновесие и рухнул на берег. Его тут же окружили его сопровождающие, оцепенев от ужаса — никто не мог вымолвить ни слова. Запястье дрогнуло. И что-то разлетелось вдребезги. Он слегка поднял руку — кости не сломаны. На месте удара остался лишь обломок древнего браслета из сандалового дерева, поглотившего основную силу удара. Но… Ли Цунцзя взглянул на стрелу, упавшую рядом. В тот миг Чжао Куанъинь, в порыве отчаяния, сорвал с головного убора нефритовую бляшку, вложил её в наконечник стрелы и выпустил. Нефрит был гладким — но при ударе раскололся на четыре части. Он всё ещё думал: «нельзя ранить Ли Цунцзя». Иначе эта стрела раздробила бы ему кость. Чжао Куанъинь хотел разбить деревянный браслет. Чтобы раз и навсегда расторгнуть их клятву. «Ты должен мне жизнь. Значит, и умереть ты можешь — только с моего позволения». Ли Цунцзя попытался стряхнуть осколки, но, несмотря на смягчение удара, при таком расстоянии и силе дерево раскололось на острые щепки, глубоко вонзившись в кожу. Крови ещё не было. Он даже не почувствовал боли. Попытался встать — и вдруг замер. «Браслет был пустой». Наконец-то он понял, почему раньше он казался таким лёгким — ведь настоящий сандал древней породы должен быть тяжелее. Но со временем привык к нему и перестал замечать странность. Теперь, когда браслет был разрушен, из его разбитых внутренностей медленно выплыл тонкий свёрток — хрупкий, будто сохранившийся чудом. Это был маленький шелковый платок, потрёпанный временем, но не растаявший в огне, не поглощённый водой. На нём — бесчисленные строки, тонко вышитые серебристыми и чёрными нитями, будто каждый штрих был выстрадан, будто каждая линия — это дыхание, удерживаемое годами, молчаливая мелодия, превращённая в ткань. Ли Цунцзя запрокинул лицо к небу и рассмеялся — сначала тихо, потом всё громче, до боли в груди. Но смех быстро вылился в слёзы, тёплые и тяжёлые, стекавшие по щекам без стыда, без попытки сдержаться. Это был не плач от боли, не крик от потери — это было освобождение. Как будто душа, долгие годы сжатая в кулак, наконец расправилась. Восходящее солнце заливало берег мягко, золотисто, как будто касалось воды с боязнью и нежностью. Позади, из глубины храма Аньдун, разносился протяжный, глубокий звон утреннего колокола — медленный, как сердцебиение земли. Ещё один день. Свет ложился на воду, на камни, на его плечи. Как будто самый обычный. Как будто ничего не изменилось. Но он знал — всё кончено. Всё, наконец, закончилось… *** Душа падает ради тебя Я спал — и во сне ты пришёл. Не с мечом, не со словом, не в светлых одеждах. Ты просто стоял на краю башни, Как будто знал: я прыгну. И я прыгнул. Не ради тебя. А ради того мгновения, Когда ты — не император, А просто человек, Смотрящий мне в глаза. Теперь я бодрствую — и всё кажется сном. Ты ушёл. Я болен. Город горит. А я всё ещё чувствую твой взгляд — Сквозь дым, сквозь время, сквозь смерть. Ты сказал: «Не смей умирать». Но разве можно не умирать, Когда сердце разбито на части И каждая часть — с твоим именем? Я не хочу жить — Я хочу, чтобы ты знал: Даже если весь мир скажет «нет», Я бы всё равно прыгнул. Ты не просил. Я не обещал. Но душа — не слуга. Она падает — Ради тебя. Почему душа падает ради тебя? Потому что настоящая любовь — это не выбор. Это падение. Не в пропасть, а в правду. Ли Цунцзя не решает полюбить — он уже любит. Он не может иначе. Как нельзя остановить дыхание. Как нельзя отменить сон. Этот стих — его признание. Не вслух. Но в сердце — оно горит ярче огня. *** Я не имел права. Я не имел права — и всё равно любил. Не как мужчина женщину, Не как враг — врага, А как небо любит землю: Без прикосновений. Без ответа. Навсегда. Я стоял на лодке — и не обернулся. Не потому, что не хотел. А потому, что знал: Если посмотрю — Ты прыгнешь. И я не смогу не поймать тебя. А поймав — не отпущу. А отпустив — умру. Я сжёг башню. Но не ради войны. Я сжёг её, Чтобы в мире осталось только то, Что нельзя сжечь. Я прибил твой образ к стене мечом — Не чтобы уничтожить. А чтобы закрепить. Чтобы, даже став пеплом, Ты остался. Ты думал, я хотел тебя убить? Нет. Я хотел, чтобы ты знал: Даже когда я ухожу — Я смотрю на тебя. Даже когда молчу — Я кричу твоё имя. Даже когда ненавижу — Я люблю. Но я — император. А ты — песня, Которую нельзя петь вслух. Так что иди. Забудь меня. А я… Я буду стоять у края, Где заканчивается власть И начинается боль, И шептать: «Если бы я был просто человеком…» Один раз. Два. В тысячу раз. Пока не станет пусто. Пока не станет свет. Narinamc *** Комментарий переводчика Я разбит вдребезги. Как же это ужасно. Как же больно. Как же несправедливо. Я думал, что перевожу чужую боль. А оказалось — переписываю своё собственное сердце. Они не сказали «я люблю», но я услышал, и чувствовал это в каждом молчании. В каждой строке… Мне нужны силы, что бы дойти до конца…
