Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Было раннее утро.  Ли Цунцзя позвал Лючжу, чем несказанно обрадовал её. — Думала, в последние дни вас, Ваше высочество, дела не отпустят обратно во дворец. — К вечеру всё равно придётся уйти. Как госпожа? — В последние дни ей гораздо лучше, — Лючжу понизила голос, когда они подошли к дверям покоев. — Приступов не было. С этими словами она подала ему сменную одежду. Он молча кивнул, велел ей уйти и вошёл внутрь. Лишь переступив порог, почувствовал, как конечности слегка согрелись. Холод утренних гор, проникавший в кости, наконец отступил. Эхуан всё ещё спала.  Ли Цунцзя тихо опустился у окна, отодвинул занавес и, увидев спокойное лицо жены, понял, что ночь прошла безмятежно. В груди разлилось облегчение — но стоило расслабиться, как голова закружилась от усталости. Он провёл ладонью по лбу, налил себе чашу чая, чтобы прийти в себя, но, сделав глоток, почувствовал — чай давно остыл. Холод пронзил его до самого сердца. Он оцепенело смотрел на тёмную, мутную воду в чаше. Всё ещё было холодно. Всё вокруг казалось чужим. Ли Цунцзя чувствовал, как его тело и душа истощены. Медленно поставив чашу, он опёрся ладонями о стол, желая лишь на минуту закрыть глаза… Но усталость была сильнее. Он незаметно для себя погрузился в тяжёлый, беспокойный сон. *** Резиденция Великого наставника  Чжао Гуанъи встал рано. Выходя во двор, он увидел, как Линъэр плачет перед павильоном Цюйге. — Что случилось?   Служанка бросила на него сердитый взгляд и, не говоря ни слова, скрылась внутри. Чжао Гуанъи нахмурился. Боясь, что снова произошло что-то недоброе, он последовал за ней. В центре павильона Цюйге раскинулась площадка из голубого камня, по краям которой росли белые сосны. Сначала он подумал, что госпожа снова плохо себя чувствует. Но, войдя внутрь, увидел: посреди двора на коленях стояла Юньцзе. Линъэр бросилась к ней и тоже опустилась на камень. Чжао Гуаньи застыл. Юньцзе молчала, её лицо было бледным, как бумага. Линъэр дрожала от слёз. — Госпожа Юньцзе… что случилось? — Всё из-за вас! — выкрикнула Линъэр, но Юньцзе бросила на неё строгий взгляд — молчать. Линъэр сжала губы, но слёзы продолжали катиться по щекам. Она смотрела на Чжао Гуанъи поверх плеча госпожи — взгляд, её был полный обвинения и боли. Чжао Гуаньи бросил взгляд на дверь покоев. Дверь была закрыта. Госпожа Ван так и не вышла. — В чём дело? — спросил он тихо. — На камне холодно. Встаньте. Он протянул руку. Юньцзе не пошевелилась. Её белое одеяние резко контрастировало с бледностью лица. В этот миг Чжао Гуанъи почувствовал как его охватила жалость — горькая, с привкусом собственной вины. Такая молодая, такая добрая… Если бы не беда с Ван Жао, её, возможно, призвали бы ко двору. Один неверный шаг отца — и вся её жизнь рухнула. И в этом была и его вина тоже. — Встаньте, — повторил он, и голос его стал мягче. Юньцзе покачала головой. Глаза не отрывались от двери. — Хорошо, — сказал он. — Тогда говорите, стоя на коленях. В чём дело? Она крепко сжала губы, снова покачала головой. Это её дело. За нее больше никто не заступится. Но Линъэр не могла молчать:   — Не знаю, что вы наговорили госпоже! Она требует, чтобы госпожа Юньцзе вышла замуж! А она не хочет… Вот и стоит на коленях, пока мать не передумает. Чжао Гуанъи посмотрел на плотно закрытую дверь — и всё понял. Госпожа Ван слишком хорошо понимала, где выгода, а где гибель. В момент, когда их опора рухнула, когда они оказались в изгнании, единственная надежда — это брак.   А после слов Чжао Куанъиня — если Юньцзе согласится, она тут же сбросит клеймо дочери преступника. Молодость может позволить себе упрямство, но мать видела слишком много. Она думала о будущем. О выживании. Это было логично. Безжалостно логично. Чжао Гуанъи открыл рот, чтобы сказать что-то — как вдруг за его спиной тихо скрипнула дверь. Госпожа Ван вышла. На ней было простое белое платье, на лбу — повязка из белого шёлка. Увидев Чжао Гуанъи, она тут же покраснела от стыда:   — Простите, что заставила господина увидеть такое… кх-кх… Юньцзе не ведает, как себя вести…   *** Комментарий переводчика.  «На лбу — повязка из белого шёлка» — во время болезни в Древнем Китае могли повязывать на голову повязку из белой ткани, символизирующую физическую слабость. Шёлк — показатель статуса больной. *** Чжао Гуанъи, видя её слабость, не придал значения этим словам:   — Вы всё ещё болеете. Зачем же сердиться на вас из-за этого?   Госпожа Ван бросила на него быстрый взгляд. Тело её было измождено, но дух оставался острым и ясным. Она тут же заговорила о том дне, когда Чжао Куанъинь принёс Юньцзе сюда на руках — всё это было на глазах у всех:   — Сам Великий Тайфу привёз её, проявил такую заботу — а она всё равно отказывается! Да как можно быть такой неблагодарной!   Голос её стал резче, но, не успев вдохнуть, она закашлялась — глубоко, мучительно. Линъэр, уже собиравшаяся возразить, тут же забыла о споре: испугавшись за здоровье госпожи, она поспешила похлопать её по спине, помогая дышать. Больше она не осмеливалась говорить. Чжао Гуанъи молчал. В душе он понимал: такова уж судьба родителей — и это также доля Юньцзе. Тело её отца, Ван Жао, ещё не остыло, а мать уже спешит выдать дочь замуж, чтобы укрепить своё положение. Вероятно, сама болезнь вызвана тем, что сердце переполнено тревогами. Было ясно: госпожа Ван намеренно напоминала Чжао Гуанъи — его старший брат сам принёс Юньцзе сюда. Значит, в будущем они и вправду станут одной семьёй. Юньцзе хотела что-то сказать, но не осмеливалась. Она опустила голову, сжав губы, не в силах больше смотреть на мать. Чжао Гуанъи мягко улыбнулся, пытаясь смягчить обстановку:   — Юньцзе всё ещё в трауре, да и мой брат сейчас занят важными делами. Госпожа, не стоит в болезни тревожить себя этим. Подождём, пока он вернётся — тогда и решим. А теперь позвольте Юньцзе встать. Госпожа Ван не могла больше возражать:   — Юньцзе! Ты слышишь? Господин велел тебе встать!   Юньцзе была унижена. Чтобы такое говорили при посторонних, да ещё при семье Чжао! Ей стало невыносимо:   — Матушка, что вы делаете? Разве вы прямо сейчас хотите продать меня Чжао Куанъиню?!   — Кто разрешил тебе называть Великого Тайфу по имени?!   Чжао Гуанъи, видя, что спор вспыхивает с новой силой, быстро подхватил Юньцзе и тихо, но строго сказал:   — Твоя мать больна. Зачем спорить с ней сейчас?   Она оказалась между двух огней. Сдерживаться больше не могла. Слёзы хлынули из глаз, и, прикрыв рот рукой, она побежала прочь. Чжао Гуанъи испугался — в её состоянии она могла пойти на отчаянный поступок. Он понимал, как ей тяжело: живёт под чужой крышей, сердце полно боли. Если об этом узнают, ей станет невозможно оставаться здесь. Он решил не привлекать никого, а сам пошёл по дворцовым галереям, ища её. Долго бродил он, пока не увидел её сидящей, обхватив колени, у дверей буддийского святилища.  Это святилище было устроено самим Чжао Гуанъи. В доме только он один имел к нему доступ. Там хранились древние священные тексты, поэтому дверь обычно была заперта. Юньцзе сидела на каменной ступени перед святилищем. Слёзы тихо падали, но не было слышно ни стонов, ни всхлипов. Он медленно подошёл, тяжело вздохнул. Юньцзе подняла глаза — увидела Чжао Гуанъи и тут же вспыхнула от стыда, пытаясь встать и уйти. Он остановил её:   — Ну хватит. Я не смеюсь над тобой. Останься.   Он сел рядом. Её слёзы — в сущности, не его дело. Чжао Гуанъи никогда не считал себя добрым. Его привычка к монастырской жизни — лишь вынужденное следствие обстоятельств. Он не был человеком сострадания. Он прожил в храме более десяти лет, затем бежал оттуда, чтобы идти за Чжао Куанъинем, сражаться в кровавых битвах. Он редко видел, как плачет женщина, особенно так — тихо, с достоинством, в глубокой скорби. Сегодняшнее состояние Юньцзе задело самое нежное место в его сердце. Голос его стал мягким:   — Хочешь плакать — плачь вслух. Зачем сдерживаться? Здесь никого нет, только мы. От этих слов она больше не смогла сдерживаться. Слёзы хлынули ручьём, она плакала, словно выплакивала всю свою боль:   — Я была бы не против… я знаю… он не хочет этого… но матушка требует, чтобы я согласилась…  Чжао Гуанъи вздохнул. Ему хотелось утешить её, но он чувствовал — любые слова сейчас будут неуместны. Да и винить госпожу Ван было нельзя: в глубине души она поступала так, потому что считала это наилучшим для дочери. Плакала она долго. Постепенно плач стал тише, слова застряли в горле. Чжао Гуанъи протянул ей платок:   — Я знаю, как тебе тяжело. Но больше не делай глупостей. Жизнь — уже благо. Пока человек жив, есть надежда. Юньцзе тихо вытерла слёзы. Вдруг она обернулась, посмотрела на деревянную дверь позади:   — Это и есть буддийская святыня?   Чжао Гуанъи кивнул:   — Хочешь войти?   Она не ответила. Он отпер дверь и тихо толкнул её. Юньцзе вошла следом. Она зажгла благовония в честь отца. Струйки дыма поднимались кверху, золотая статуя Будды смотрела с милосердием. Вокруг всё замерло, лишь слегка раскачивалась дверь, и тонкий луч света проникал внутрь. На сером камне плясали пылинки. И в этот миг её слёзы упали прямо в ладонь — и в душе стало неожиданно светло. Впервые Чжао Гуанъи почувствовал, что этот густой аромат благовоний, наполняющий молебен, приносит не тяжесть, а покой.  «Тот, кто полон любовных желаний, не видит Пути. Подобно чистой воде, в которой помешали рукой: когда все соберутся вокруг, никто не увидит в ней своего отражения. Люди, чьи сердца переполнены желаниями, становятся мутными — потому и не видят Пути. Вы, шраманы, должны оставить желания. Когда желания и скверна исчезнут, Путь откроется». *** Примечание переводчика.  Слово «шраман» происходит от санскритского śramaṇa (श्रमण), что означает «аскет», «странствующий монах», «труженик духа». В древнеиндийской и буддийской традиции шраманы — это религиозные подвижники, отказавшиеся от мирской жизни, представители не брахманистских течений (включая буддизм, джайнизм и др.). В китайском языке это слово передаётся как 沙门 (shāmén)— именно его и транслитерировали как «шраманы».  *** За её спиной он тихо опустился на колени и медленно, словно впервые в жизни, произнёс эти древние строки. Впервые он молился искренне, с чистым сердцем — но не о себе.   О спасении другого. Как же странно. Он поднял глаза к золотому образу Будды. Десять лет он молился перед этой статуей, день за днём — и не обрёл покоя. Не нашёл веры. А сейчас молился лишь о том, чтобы хоть на мгновение сердце Юньцзе ощутило облегчение, чтобы в этой тьме мелькнул свет. Хоть на краткий миг — благодать. Когда они вышли из святилища, слёзы Юньцзе уже высохли. Она улыбнулась в солнечном свете и, обернувшись, тихо сказала:   — Господин и Великий наставник… вы совершенно разные люди. Чжао Гуанъи увидел её улыбку — и сердце его успокоилось. Значит, всё в порядке. Он повернулся, закрыл деревянную дверь святыни на замок. Юньцзе глубоко вдохнула:   — Принять буддийские обеты — тоже может быть счастьем. Рука его замерла на замке.   — Если это лишь способ бежать от мира, Будда не спасёт. Юньцзе опустила глаза. — Всё-таки спасти себя можешь только ты сама, — сказал он, обернувшись к ней. Взглянув на её лицо, он вдруг улыбнулся: — Глаза распухли от слёз. Она была погружена в свои мысли, и его слова застали её врасплох. Она взглянула на него — солнце играло в воздухе, на душе стало легче.   — Простите, что заставила вас увидеть мою слабость, — тихо сказала она. Он хлопнул по коленям и снова сел на ступеньку, глядя на неё:   — Раз не хочется возвращаться, отдохни пока здесь.   Он понимал, что ей не хочется слушать упрёки матери. Потому и не торопился уходить, готовый сидеть рядом — хоть до вечера. — А ты скажи, — попросил он, уже расслабленно, почти шутя, — чем я отличаюсь от моего старшего брата? Юньцзе мягко склонила голову, на миг задумалась, потом снова посмотрела на него:   — Вы… более безжалостны. Чжао Гуанъи замер. Он вдруг улыбнулся:   — Он причинил тебе такую боль, а ты всё равно считаешь его лучше? Юньцзе покачала головой:   — Не в этом дело. Именно потому, что вы лучше понимаете сердца людей, если захотите ранить — раните сильнее.   Если бы сейчас здесь был Чжао Куанъинь, он бы не остался стоять рядом, не стал бы терпеливо слушать, не стал бы утешать. Он не обращает внимания на мелочи. В его сердце — не человеческие чувства, а весь мир. Он ранил бы телом. А вы… вы ранили бы душу. Мужчина рядом с ней был не таким суровым, как Чжао Куанъинь. Его черты скорее напоминали южан — мягкие, с лёгкой меланхолией. Невнятное ощущение. Юньцзе спросила:   — Господин долгое время жил на юге. Сейчас там, наверное, прекрасное время года? Он не ответил на её вопрос.   — А если однажды между мной и моим братом вспыхнет борьба — кто, по-твоему, победит? Юньцзе подумала, что он шутит:   — За что бороться? — За что угодно. Если бы такой день настал — что бы ты сказала? Она вздохнула:   — Вы победите. Чжао Гуанъи громко рассмеялся:   — Я впервые слышу, как кто-то говорит, что мой брат может проиграть. Женская проницательность порой глубже мужской. Вдруг Юньцзе с сожалением посмотрела ему в глаза:   — На самом деле… он уже проиграл.   Если все считают его вечным победителем, то поражение для него будет полным и окончательным.   Слабый может хоть как-то выжить, хоть и в унижении. А сильный никогда не примет поражение. Он будет бороться до конца — и погибнет. Чжао Гуанъи вздрогнул. Он не ожидал, что Юньцзе настолько прозорлива. Женщина, чья судьба — как пушинка на ветру, чья жизнь висит на волоске, не знающая, что будет завтра… А она — одним мягким словом касается самой сути. «Старший брат не хочет оглянуться назад. Как же он глуп». «Та картина… однажды обязательно принесёт беду стране и народу». *** Лепестки опадают — их не счесть. Эхуан открыла глаза и вдруг увидела перед собой фигуру в изумрудных одеждах, склонившуюся над столом.   «Странно, — подумала она, — как он так рано вернулся».   Она нежно потрясла его за плечо:   — Цунцзя? Человек за столом не ответил. Она решила, что он шутит, и сделала вид, что не замечает. Встала, взяла лёгкое шелковое покрывало и накинула на его плечи. Подойдя ближе к столу, она вдруг поняла… Он сидел, закрыв глаза, будто уснул, но пальцы всё ещё лежали на краю чаши с чаем. Эхуан подошла, коснулась чаши — и улыбнулась:   — Вставай, чай остыл, а ты даже не велел позвать кого-нибудь. Она взяла чашу — он всё ещё не шевелился. Ей стало странно:   — Цунцзя? Она потрясла его за плечо. В полудрёме Ли Цунцзя почувствовал, что его беспокоят, нахмурился, но не проснулся — только поморщился, словно от боли. — Что с тобой? — Эхуан сразу почувствовала, что что-то не так. Она приложила ладонь к его лбу — и тут же воскликнула:   — Лючжу! У него жар! Перед глазами Ли Цунцзя стоял туман, в котором снова и снова возникал образ с платформы Фэнхуан — его собственные глаза, безумные, на грани разрушения, рвущие что-то в клочья, будто в отместку за всё.   Ночь в его снах была бездонной — и вдруг оборвалась. Он открыл глаза, увидел, что Эхуан уже встала, и, чувствуя слабость во всём теле, огляделся:   — Который час? Эхуан была встревожена:   — Как это ты вдруг взял и заболел? Ли Цунцзя слабо поправил одежды и улыбнулся, успокаивая её:   — Ничего страшного. Вчера простыл. Не нужно будить слуг. У меня ещё дела позже. Тем временем Лючжу уже вошла, спешно сменила чай и, не задумываясь, выпалила:   — Ваша светлость, откуда вы вернулись? Почему с вами нет Пяопэна? Ли Цунцзя мгновенно замолчал. Эхуан тем временем поднесла к нему тёплый халат, но он слабо отмахнулся:   — Не надо. Мне не холодно. Эхуан настаивала, чтобы он отдохнул, но в душе тревога только усиливалась:   — Ты же не ходил на утренний приём ко двору… Погода как раз стала теплее — откуда вдруг жар? Ли Цунцзя лёг на ложе, и голова его стала ещё тяжелее. Боль, накопленная в теле за долгие дни, наконец прорвалась наружу — кости ломило, мышцы ныли. Заболев, он не хотел говорить, но Эхуан не отступала. — Я же сказал — всё в порядке. Просто полежу немного и станет лучше, — произнёс он тихо  и закрыл глаза. Эхуан велела Лючжу срочно вызвать императорского лекаря, но Ли Цунцзя тут же остановил её:   — Если позовёшь лекаря, об этом узнает отец. Я вообще не должен был возвращаться в Восточный дворец. Пришёл лишь узнать, как ты тут. Со мной всё в порядке. Эхуан села на край ложа и молчала, только смотрела на него. Когда он уже почти провалился в сон, она вдруг тихо спросила:   — Откуда ты пришёл? Как можно было простудиться? Ли Цунцзя перевернулся на бок:   — Оставь меня в покое. Голос его был слаб; он уже не мог сдерживать тошноту и шум в ушах — жар был сильным. Он никогда не знал, что значит провести ночь под открытым небом на горе. С детства он жил в глубинах дворца, где его оберегали. Сейчас, ощущая эту боль и слабость, он не хотел отвечать, не хотел ничего объяснять. Более того — в нём проснулась детская обида: тело ныло, и он только сильнее свернулся под шёлковым покрывалом, пытаясь найти тепло, и, наконец, устало закрыл глаза. А Эхуан, стоя за спиной, чувствовала — он уходит от неё. Уклоняется. Сознательно отдаляется. Она сжала ладонь, подошла и слегка похлопала по одеялу:   — Тебе плохо? Он не шевельнулся.   Эхуан мягко улыбнулась:   — Ваша светлость, если болезнь так сильна, нужно обязательно позвать лекаря. Иначе я не успокоюсь. Ли Цунцзя тяжело вздохнул — пусть делает, что хочет. Ему хотелось только одного — немного покоя. Тем временем раздался голос Лючжу:   — Вторая госпожа пришла. Эхуан удивилась. Она думала, что сестра больше не придёт. Но, увидев её, вдруг почувствовала вину. Нюйин была ещё ребёнком. А она в последние дни будто в тумане жила — не понимала, что творится вокруг. Теперь, придя в себя, она вспоминала тот день и находила его странным, почти нелепым. Как можно было бояться собственной младшей сестры?   «Сама не понимаю, что со мной было».  Эхуан встретила её с улыбкой, не касаясь больше того случая. Какими бы ни были их чувства, сёстры снова обрели прежнюю близость. Нюйин взяла Эхуан за руку и рассмеялась:   — Я знала, что в Восточном дворце всё тихо, вот и пришла повеселиться с сестрой — поиграем на цине. Эхуан всё ещё тревожилась за больного Цунцзя:   — Подожди пока в павильоне, сестрёнка. Муж нездоров, вернулся отдохнуть. Я сейчас позову придворного лекаря. Нюйин удивилась:   — А? Он… муж сестры… заболел? Но ведь говорили, что он весь в делах… Эхуан поспешила прочь:   — Поиграй с музыкантшами, только не шуми. Я скоро вернусь. Лекарь осмотрел больного, постоял у постели, но, как обычно, сказал лишь несколько слов: простуда от сквозняка. Назначил лекарство, велел пить вовремя, не пропускать приём. Эхуан строго наказала никому не распространяться, а сама пошла готовить отвар. Уже у самой двери вдруг вспомнила:   — Сегодня тебе снова куда-то выходить? Лежавший на ложе тихо промычал:   — Позже. — Но ведь только недавно прибыли послы с севера. Неужели нельзя отложить эти дела хотя бы на несколько дней? Ты ведь всё ещё с жаром. Ли Цунцзя покачал головой:   — Дела государства нельзя откладывать. Эхуан не нашлась что возразить. Пришлось смириться и уйти. Госпожа лично взялась за варку лекарства, велела всем выйти. Лючжу стояла у двери, ожидая приказаний. Эхуан, заметив, что та свободна, сказала:   — Сходи, посмотри, куда это девалась вторая госпожа. Только бы не устроила снова какую-нибудь беду — девчонка ведь привыкла делать, что вздумается. Лючжу кивнула и вышла, но, так и не найдя Нюйин, вдруг увидела, как стремительно бежит Пяопэн. Едва завидев дворец, он уже кричал:   — Его светлость вернулся?! Лючжу поспешила к нему, прижав палец к губам:   — Тише! Его светлость вернулся, но болен — только что уснул. Говори тихо, не тревожь его. Они отошли к библиотеке, не думая больше о Нюйин. Эхуан стояла у котелка, глядя на разложенные вокруг травы. Под стеклянной чашей лежал рецепт: «пять-цзы», «драконья желчь…», внимательно прочитав, она узнала состав успокоительного отвара, который сама принимала несколько дней назад — средства, чтобы снять тревогу и уснуть. Она смотрела на тонкие струйки дыма, поднимающиеся от котла, и вдруг мелькнула мысль: «А что, если добавить в его лекарство немного этих трав? Он бы крепко поспал, не вставал, не ходил бы на дела… Болезнь не усугубилась бы — выздоровел бы скорее». *** Примечание переводчика.  «пять-цзы» — условная передача китайского термина, скорее всего, обозначает «У-цзы» ( 五子, wǔ zǐ), что буквально означает «Пять сыновей» или «Пять элементов», но в контексте лекарств и трав — это, вероятно, «У-цзы-янь-цзы» (五子衍宗丸, Wǔ Zǐ Yǎn Zōng Wán) — очень известное традиционное китайское лекарство.  У-цзы-янь-цзы (五子衍宗丸)? 五 (wǔ) — «пять»   子 (zǐ) — «семя», «сын», «зерно»   衍 (yǎn) — «размножать», «распространять»   宗 (zōng) — «род», «предки»   丸 (wán) — «пилюля» «Пять семян, распространяющих род» — лекарство для укрепления почек, повышения мужской силы, улучшения репродуктивного здоровья.  У-цзы-янь-цзы включает «пять видов семян»:  1. Плоды чёрной бузины  菟丝子 Tùsīzǐ  Укрепляют почки, питают цзин (эссенцию);   2. Плоды шизандры 五味子 Wǔwèizǐ  Укрепляют лёгкие и почки, останавливают потерю цзин; 3. Семена крапивы 枸杞子 | Gǒuqǐzǐ (гоуци)  Питают инь почек, улучшают зрение;  4. Плоды горянки  覆盆子 Fùpénzǐ  Укрепляют почки, останавливают утечку;  5. Плоды ежевики 车前子 Chēqiánzǐ  Очищают мочевыводящие пути, помогают при застое.  *** Рука её уже потянулась к тем самым травам, вызывающим глубокий сон. Но в следующий миг она остановилась. «Государственные дела… Он ведь не просто мой муж. Он — наследный принц. Бремя на его плечах слишком велико. Если я, женщина, поддамся минутной слабости, а он из-за этого опоздает на важную встречу — разве это не будет тяжким грехом?». Мысль исчезла. Эхуан вздохнула. Она была разумна и понимала: долг важнее сердца. Даже если в душе горело сожаление, она всё равно будет заботиться о нём — не так, как хочет её сердце, а так, как требует долг. Пяопэн бежал весь в поту. Лючжу усмехнулась:   — Да ты что, впервые в жизни людей не видел или при свете дня призрака встретил? Так пугаться! Да не потеряется наш принц. Пяопэн схватил чашу с чаем, жадно глотнул — и обжёгся. Ещё больше взволновался. — Говори по порядку. — Вчера на постоялом дворе был пир в честь прибытия послов. Но к ночи его светлость так и не появился. Мы обыскали весь Цзиньлин — нигде его не так и не нашли.  — Разве это не оскорбление для послов? — Самое странное — и северяне в панике. Их Великий Тайфу тоже исчез. Пяопэн наконец выдохнул:   — Только что Великий наставник вернулся. Говорит, что вчера тайно встречался с принцем У, и только сейчас успокоил недовольство чиновников. Но самого принца всё ещё не было. Я и бросился сюда — посмотреть, что случилось. Лючжу нахмурилась:   — А сегодня с утра, едва рассвело, его светлость уже вернулся. Но один. И сразу в жар бросило. — Он болен? — Вот потому и говорю — тише. — А как у госпожи дела?   Лючжу кивнула:   — Значительно лучше. Уже совсем здорова. Странно, правда… Вторая госпожа тогда устроила переполох, мы думали — это её ещё сильнее потрясёт. А после того дня как рукой сняло. Пяопэн помахал рукой:   — Лучше пойдём к госпоже, доложим. Вдруг снова что-то случится. Лючжу повела его к лечебнице:  — Она сама варит отвар. Тем временем Эхуан, убедившись, что с отваром пока всё в порядке, вышла, собираясь вернуться в покои, чтобы не отходить от больного. Ещё издали она увидела, как Лючжу и Пяопэн идут по галерее. Она махнула Лючжу:   — Иди следи за котлом. Смотри, чтобы не перекипело. Лючжу кивнула и пошла. Прошло немного времени — уже ощущался запах варящегося лекарства. Оставался всего один поворот — и можно будет выйти к главному входу. Но в этот миг, на изгибе коридора, внезапно появилась тень. Кто-то вышел из-за угла. Лючжу сначала испугалась, но тут же рассмеялась:   — Вторая госпожа? Как вы сюда попали? Здесь пахнет лекарствами — лучше не задерживаться. Пойдите лучше поиграть во дворе. Нюйин прикрыла рот платком:   — Я шла искать сестру, всё время шла по галерее Восточного дворца, но наш дом не такой большой — я и запуталась. — Госпожа сейчас в покоях у больного мужа. Вряд ли сможет освободиться. Нюйин вдруг смутилась:   — Я… я и не думала, что в Восточном дворце столько дел… А ещё муж сестры болен… Пожалуй, мне лучше вернуться. Лючжу и сама считала, что сестра госпожи пришла не вовремя. Но как слуга, она не могла грубо отпустить гостью и, несмотря на срочность дел, вежливо стала уговаривать её остаться. Однако Нюйин настаивала — не хотела мешать, — и Лючжу пришлось отпустить её. — Передайте сестре, когда будет время, что я приду в другой день. Лючжу кивнула и велела кому-то проводить:   — За лечебницей некому присмотреть, прошу простить, что не могу проводить лично. Будьте осторожны по пути. Нюйин улыбнулась и ушла. Выйдя из Восточного дворца, она села в повозку. На кончиках её пальцев всё ещё оставался лёгкий след от лекарственного налёта. Она внимательно понюхала — в юности она изучала травы, кое-что помнила. «Если добавить эти травы… Ли Цунцзя сразу впадёт в глубокий сон. Сегодняшние дела он точно не сможет закончить». Но что ей до важности? Нюйин улыбнулась, откинула занавес и оглянулась на дворец, освещённый полуденным светом. «Если это приготовила сестра — пусть болезнь задержит его. А если он из-за этого опоздает — вины за мной нет». В покоях Эхуан сидела у постели Ли Цунцзя, ни о чём не думая, кроме его здоровья. Она и не подозревала, что Нюйин шла за ней по пятам, следила за тем, что она делает. Увидев, как сестра идёт варить лекарство, у Нюйин мелькнула мысль. Как только Эхуан вышла, Нюйин тут же проскользнула внутрь. Но вскоре снова столкнулась с Лючжу. Оставаться было бессмысленно — лучше уйти. Такова была Нюйин. В юности, в расцвете лет, её сердце уже бурлило. Она не думала о правилах, не ведала границ. Когда ей было радостно — весь мир казался наполненным только ею. Поэтому, когда в детстве она впервые увидела Ли Цунцзя, решила: «этот человек — мой. Я буду смотреть на него всю жизнь». На улицах было оживлённо. Вдруг Нюйин вспомнила тот самый ароматный мешочек. Покачала головой — «лучше вернуть». Полдня боролась с собой, вспоминая тот взгляд, который он бросил на неё тогда. Он видел, как она потеряла всякое достоинство — и всё равно остался прежним. В шестнадцать лет научилась вздыхать слишком рано. Как тогда, когда она просто хотела сорвать цветок. А теперь? *** Душа падает ради тебя  Не небо рвётся — сердце рвётся в груди,   Когда ты уходишь — не видно следа.   Один огонь в пустыне, один среди льдов,   Один в этой жизни — и нету возврата. Ты говорил — «не люблю», но глаза   Горели, как свечи в ночном храмовом мраке.   Ты брал мою руку — не для тепла,   А чтобы запомнить, как пульс умирает. Мы танцевали в пыли, не во дворце,   Под звук разбитой пипы, под шёпот дождя.   И я не просил у тебя ничего —   Только смотреть, как ты смотришь на небо. Теперь ты — вдали.   Я — в пепле былого.   Сожжённая нота в руке у меня.   Я знаю — ты не вернёшься.   Но жду.   Как будто любовь — это тоже притча. Не жаль ни трона, ни славы, ни лет —   Жаль только, что ты не сказал мне «прости».   И я, как дурак, до сих пор сохраняю   Пустой браслет, как святыню в ночи. Ты не любил — или слишком любил?   Не знаю.   Но в этом и вся моя боль.   Любовь — не вопрос, не ответ, не судьба —   Любовь — это пепел, что дышит во мне. Narinamc *** 灵魂为你坠落  天未崩裂——心在胸膛碎裂，   当你离去——无迹可寻。   荒漠孤焰，极地独火，   此生孑然——再无归途。   你说“不爱”，可双眼   如教堂夜烛灼灼燃烧。   你握住我的手——不为暖意，   只为铭记脉搏如何枯凋。   我们于尘埃中共舞，非殿堂，   碎鲁特琴声里，雨的低语中。   我未曾向你索求——   只求凝视你仰望苍穹的模样。   如今你远行。   我困于往昔余烬。   掌心焦黑的音符，   明知你不归。   却仍等待。   仿佛爱也是场寓言。   不吝王座、荣耀或年华——   只痛你未说“原谅”。   愚者如我，至今仍珍藏   空荡手镯，如夜之圣物。   你不曾爱——或爱得太深？   不知。   这恰是痛之根源。   爱非诘问、答案或宿命——   爱是仍在我肺腑呼吸的灰烬。