Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Тень от дерева дрогнула. Юньцзе с любопытством посмотрела на браслет:   — Этот узор… У Чжао Гуанъи в руках были несколько необычных травинок. Он рассеянно перебирал их, но, услышав слова о браслете, машинально взглянул на него — и ничего необычного не заметил:   — В детстве просто баловался. Уже и не помню, что на нём вырезано… Наверное… — он пригляделся, — обычный узор бамбука. Только закончив фразу, он вдруг замер. Браслет как раз повернулся под нужным углом — и он увидел: на деревянной поверхности, где должен был быть непрерывный узор, отсутствовал один штрих. В середине стебля бамбука зиял крошечный пробел, будто его кто-то срезал. Он и вправду не замечал этого раньше. Оба браслета были одинаковыми — сделаны много лет назад, потемневшие от времени, с тусклым блеском давних дней. При обычном свете, среди множества мелких резных линий, такая маленькая погрешность была совершенно незаметна. Взгляд Чжао Гуанъи дрогнул. Он увидел, что Юньцзе хочет что-то спросить, но колеблется. Значит, ошибка раскрыта. Он нарочито спокойно опустил рукав:   — Прошло уже столько лет… Я и сам забыл, как учил меня старший брат. Если бы сейчас попросили вырезать снова — вряд ли бы справился.   Он улыбнулся, глядя на неё:   — Раньше старший брат часто утешал меня этим браслетом. Юньцзе даже не задумалась — ей и в голову не пришло, что тут может быть что-то неладное:   — А этот браслет… он был у него? Чжао Гуанъи замолчал. Долгое молчание. Потом тихо спросил:   — Ты заметила разницу? На лице Юньцзе появилось смущение:   — Я… Тот узор я повредила в юности. Однажды просила его научить меня владеть мечом, но отец запрещал, да и он сам не хотел. Я в гневе схватила меч и начала размахивать им, не думая… И случайно поцарапала его браслет. Тогда он очень рассердился. Чжао Гуанъи почувствовал лёгкое беспокойство, но тут же успокоился: «Даже если она узнает — ничего страшного». Лицо его осталось спокойным:   — Мы поменялись браслетами. Это было нужно для дела.   Внутри своего браслета позже он тайно сделал полость, чтобы спрятать нечто чрезвычайно ценное. Но он не знал, что Чжао Куанъинь, получив сокровище, просто отдал его кому-то — это уже совсем другая история. Юньцзе кивнула:   — Я не понимаю ваших дел. Просто любопытно. Не стоит придавать этому значения. Чжао Гуанъи почувствовал, как поднялся ветер. Небо потемнело. Она была одета в лёгкое шёлковое платье — не слишком подходящее для такой погоды.   — В святилище тихо, но здесь легко простудиться, — сказал он. — Может, пойдём? Юньцзе покачала головой:   — Возвращаться — значит снова слушать гнев Линъэр, а матушка всё так же настаивает, чтобы я согласилась на брак. Мне там не будет покоя. Лучше посижу здесь. — На севере ветер сухой, — задумчиво произнёс Чжао Гуанъи. — А если бы мы были на юге, в воздухе пахло бы цветами и водой.   Он невольно вспомнил лето в Цзиньлине. Родной город. Даже если он уже никогда не вернётся туда. Юньцзе заметно оживилась:   — Отец ни разу не разрешил мне переправиться через реку. Я столько слышала о красотах Цзяннани, но так и не видела её. Ветер усилился. Волосы Юньцзе развевались, она поправила их, откинув за ухо. В её профиле с лёгкой завистью — женская нежность, тёплая и хрупкая. Чжао Гуанъи смотрел на неё, и сердце сжалось. — Если когда-нибудь удастся снова побывать на юге… — начал он, будто бы между прочим, — ты поедешь со мной? Он сказал это почти небрежно, как будто вслух подумал. Но, дойдя до середины фразы, сам вдруг почувствовал: он говорит искренне. Юньцзе обернулась. Перед ней был мужчина с чёткими чертами лица, но не с той открытой силой, как у Чжао Куанъиня. В нём была странная смесь: тишина и стойкость, и в то же время — скрытая опасность. Чжао Гуанъи не рубил мечом по воде, как его брат. Его опасность — в изгибе брови, в спокойном взгляде. Он читает сутры — а ты всё равно не увидишь берега. Юньцзе не могла описать это чувство. Но в этот миг она особенно пристально посмотрела ему в глаза — и почувствовала огромное облегчение. Кивнула. Так же серьёзно, как он.   Как попутчик, идущий вслепую.   Потому что, когда не знаешь пути, ты особенно ценишь единственный свет. — Хорошо. Они улыбнулись друг другу. Чжао Гуанъи вдруг вспомнил о травах в руке — торопливо спрятал их в рукав, чтобы не намокли. На горизонте громыхнуло. Грозовые тучи с юга неслись с неожиданной быстротой — перемена погоды была стремительной, без предупреждения. Чжао Гуанъи только протянул руку — и почувствовал первую каплю дождя. — На севере погода переменчива, — сказал он. — Дождь не ждёт ни секунды. Юньцзе встала, стряхнула с платья пыль — всё та же любящая себя женщина. Увидев, что край юбки слегка завернулся, она наклонилась, чтобы аккуратно его расправить.   — Хорошо, — сказал Чжао Гуанъи. Он не двинулся с места, только смотрел на неё. — Тогда я могу быть спокоен. Только больше не делай глупостей. Она всё ещё цеплялась за свой подол одежды — значит, и вправду не была готова принять какое-то окончательное решение. Ни он, ни она не заметили: как он сказал «я могу быть спокоен», а не «старший брат может быть спокоен».  Столько лет прошло, а он всё ещё помнил, каково это — искренне заботиться о другом человеке.   Только сам Чжао Гуанъи об этом и не подозревал. Он лишь на мгновение обернулся — и дождь уже хлынул. Крупные капли с грохотом били по каменным ступеням, мгновенно превращая их в мокрые тёмные пятна. Белые одежды Юньцзе, касавшиеся земли, быстро покрылись грязными разводами. Чжао Гуанъи не выдержал:   — Быстрее спускайся! Дождь усиливается! Юньцзе посмотрела на небо. Вспышка молнии озарила пустынный двор, осветив его мертвенно-бледным светом. Она сжала губы и медленно спустилась по ступеням. Чжао Гуанъи собирался предложить проводить её в павильон Цюйге, но она вдруг тихо вздохнула, и в голосе её прозвучала тоска:   — Не знаю, где он сейчас… Он всегда был равнодушен к погоде. Даже под сильным дождём шёл, будто ничего не чувствует… Грянул оглушительный раскат грома. Юньцзе вздрогнула, инстинктивно прикрыла уши. Звук был таким мощным, словно небо вот-вот рухнет на голову. Чжао Гуанъи, увидев её страх, невольно смягчил голос:   — Ничего, идём скорее. Только не ходи под деревьями. Она интуитивно приблизилась к нему. Чжао Гуанъи прикрыл её лицо рукой от дождя. Юньцзе слегка вздрогнула — не от холода, а от прикосновения.   — Если бы он… он бы не подумал ни о чём таком. Чжао Гуанъи горько усмехнулся:   — А я, видимо, не стою того, чтобы ты упоминала меня перед другими. Дождь стучал по земле. Юньцзе посмотрела на него:   — Возвращаемся. *** «Тоска, словно весенний цвет, — повсюду, с Юга на Север провожу я тебя домой…» Наступила ночь. Чжао Куанъинь наконец ступил на северный берег. Он чувствовал сожаление, но оно уже ничего не меняло. Один огонь. Одна стрела.   Может быть, так можно стереть всё из памяти?   Но он чувствовал, как огонь пожирает его изнутри, и в сердце закрадывалась безумная мысль:   «Ценой любой жертвы… Я хочу увидеть, как у тебя ничего не останется.   Тогда сможешь ли ты, Ли Цунцзя, удержать хоть что-то?» Вдали на берегу виднелась маленькая хижина. Сквозь щели в стенах пробивался тусклый свет. Великий Наставник был в ярости, но его люди молчали. Только что они сошли с лодки. Чжао Куанъинь глубоко вздохнул, огляделся: ночная гладь реки, голоса людей затихли вдали. Лишь один человек стоял на мелководье с фонарём, что-то осматривал. Стражи уже двинулись, чтобы прогнать его, но Чжао Куанъинь жестом остановил их:   — Не стоит. Оставьте. Ничего важного. Он не мог понять, кто этот человек. Почему он здесь, в такую погоду? Даже рыбаки живут ближе к городу Лучжоу. Кто станет ночью оставаться на пустынном, тёмном берегу, где невозможно даже переправиться? В этот момент человек словно что-то обнаружил — резко развернулся и бросился с фонарём к хижине. Но не успел сделать и нескольких шагов, как его остановили стражники, грубо окрикнув. Фигура в серых холщовых одеждах замерла. Человек обернулся. Увидев перед собой людей с важным видом, он слегка поклонился. Даже в такой бедности он вынул веер — как подобает южанину.   Чжао Куанъинь вдруг вспомнил другого… Сердце его сжалось от боли.  Наконец он не выдержал и пробормотал, будто бы с насмешкой, но с явной горечью в голосе:   — Ну и глупец… Его спутники тут же расхохотались.   — Встретили ночью сумасшедшего! Что он тут делает, один, на берегу, в такую погоду? Кто-то из стражи грозно крикнул ему:   — Перед тобой Главнокомандующий, Великий Наставник! Ты, простолюдин, как смеешь не кланяться?! А-Шуй на мгновение опешил. «Это и есть тот самый Чжао Куанъинь, о котором говорили торговцы?» Вчера, выбирая место для ночлега, он слышал, что этот человек — герой, чья слава затмевает самого императора.   Но тут он вспомнил цифры, которые только что записал на борту лодки — боялся забыть. Что ему до Великого Наставника? Он лишь слегка поклонился и поспешил обратно в хижину. Чжао Куанъинь, увидев его странное поведение, заинтересовался:   — Глубокой ночью, в такую непогоду — зачем ты один здесь живёшь? А-Шуй лишь отмахнулся, бормоча про себя цифры, торопясь записать их. Его люди, и без того раздражённые недавними неудачами, не выдержали:   — Да он, наверное, шпион с Юга! Ночью шныряет, что-то считает — явно собирает сведения! Но Чжао Куанъинь вдруг рассмеялся:   — И зачем им посылать такого безумца? Какая польза? Он решительно шагнул вперёд и направился к той самой хижине, сложенной из подручных материалов. У двери лежало несколько мотков грубой пеньковой верёвки. Подойдя ближе, он уловил резкий запах речной воды. Чжао Куанъинь потянул за одну из них — верёвка была намотана на деревянную катушку, и никаких признаков подвоха не обнаружилось. Ещё более озадаченный, он наклонился, чтобы войти в низкое помещение. — Ты?.. Чжао Куанъинь сделал ему знак молчать:   — Ты один, глубокой ночью, зачем прячешься здесь, а не идёшь в город? А-Шуй оглянулся на стол, вырезанный из сухого дерева:   — Завтра с утра мне снова через реку — к утёсу Цайши добираться. Как я могу заходить в город? Чжао Куанъинь вдруг выхватил меч:   — Ты ходишь туда-сюда между Севером и Югом? А-Шуй не испугался:   — Разве узнаешь, какова ширина реки, не измерив её самому? Эти слова заставили Чжао Куанъиня замереть. Он пристально оглядел его с головы до ног:   — Ты… А-Шуй покачал головой и вздохнул. Его взгляд устремился за спину Чжао Куанъиня — на бушующую реку:   — Ведь только из-за того, что Цзян пересекает землю, у Юга и Севера появилась естественная граница. Когда я пришёл сюда в прошлый раз, меня вдруг посетила мысль…   Он снова посмотрел прямо на Чжао Куанъиня — и в глазах его не было ни капли смирения:   — А если однажды сто тысяч воинов переправятся через реку, будто по ровной дороге, — не придётся ли тогда переписать саму карту Поднебесной? Чжао Куанъинь вздрогнул. Меч тут же скользнул в ножны. Он уже собирался что-то сказать, как вдруг снаружи послышался топот копыт — сначала далёкий, потом всё ближе и ближе, и вдруг — шум, крики, суета. Несколько человек в панике бросились к хижине, закричали что-то перепуганно.   — Что случилось? Чжао Куанъинь бросился наружу — и увидел гонца из Бяньцзина.   Срочное тайное донесение: император тяжело ранен, уже несколько дней лежит без движения, втайне срочно призывает Великого Наставника вернуться. — Каково состояние Его Величества? — нахмурившись, спросил Чжао Куанъинь, стоя на ветру.   Гонец опустился на одно колено, огляделся по сторонам — и долго молчал.   Чжао Куанъинь понял всё без слов. Он вскочил на коня и приказал всем своим людям немедленно выступать в Бяньцзин. Копыта взвихрили пыль. Вдруг он увидел ту самую хижину из соломы — у входа одинокий огонёк дрожал на ветру. Чжао Куанъинь уже почти проехал мимо, но вдруг резко натянул поводья, развернул коня и крикнул в сторону раскачивающейся деревянной двери:   — Господин! Как бы то ни было — не отказывайтесь от своего замысла! Когда-нибудь я непременно помогу вам всем сердцем! Хижина из соломы продувалась насквозь. Ветер с берега ревел, даже тонкие балки на крыше трещали, грозя обрушиться. Но А-Шуй даже не взглянул в их сторону.   Спокойно сидел на единственном камне, который служил ему стулом, и разглядывал свиток из овечьей кожи. На нём — строки, схемы, чертежи. Он внимательно перебирал цифры, водил угольным карандашом, сверял, уточнял.   Внезапно услышал шум снаружи — и голос человека с выразительными бровями, кричавшего ему напоследок.   А-Шуй не ответил. Молча перебирал в уме несколько упрямых чисел, поправил разложенные бумаги и карандаши — и вдруг, слегка улыбнувшись, наклонился вперёд и одним резким движением задул свечу. Топот копыт унёсся в сторону города Лучжоу.   После всех волнений — тишина. Небо и земля замерли. *** Ли Цунцзя, изнурённый, едва дотянул до вечера — и снова рухнул на письменный стол, погрузившись в тяжёлый, беспокойный сон.   Жар спал, но в сердце — словно бездонная пропасть.   Смотришь в бездну — а собственного отражения не видишь. «Кого винить — бездну или себя?» Всё это — абсурд. Люди — как актёры на сцене: одна песня — и весь спектакль окончен. Смеются до слёз, но всё равно вынуждены продолжать, сохраняя маску. Мир понять — не так уж трудно. А вот сердца людей — неисповедимы. Такое кроткое тело, такая юная жизнь — и уже начинаешь рыться в памяти.   Почему те, кого Ли Цунцзя искренне хочет сохранить, могут жить только в его снах? Поток ветра, звон пипы, чистая радость, проникающая в кости.   Цветы, флейты, курильница с благовониями, пёстрые одежды феникса. Оказывается, всё можно выразить всего шестнадцатью иероглифами. Ли Цунцзя думал, что больше не сможет жить в Восточном дворце.   Но, в сущности, так даже лучше — он сам этого хотел. Когда Чжао Куанъинь вернётся в ярости, он уже не будет церемониться ни с кем. Отец не сможет всерьёз наказать его, не захочет причинять ему боль. Но и не осмелится публично защищать.   «Я бессилен, недостоин. Мне не нужна золотая клетка». Он пришёл ко двору, чтобы покаяться. На лице — нарочитое молчание, в душе — облегчение. Наконец-то можно вздохнуть свободно. Но у ворот зала Вэйян евнух вдруг улыбнулся до неприличия льстиво, смотрел на Ли Цунцзя — и в глазах его читалось столько, что слова были излишни. Наконец прошептал:   — Это величайшая радость! Ваше высочество, скорее входите! Отец всё ещё сидел на троне, в длинных жёлтых одеяниях с узорами драконов, он держал в руке чашу. Увидев сына, лицо его озарила теплота.   — Ты поистине оправдал все ожидания, — сказал он. — Удалось убедить императора согласиться на это дело. Ли Цунцзя был ошеломлён.   По характеру Чжао Куанъиня — такого быть не могло. Отец что-то сказал, но Ли Цунцзя уже не мог слышать ни слова. Он стоял и думал только о нём: о том, как он поджёг башню Шэндинлоу — действительно ли он был так разгневан? О том, как упрямо согласился на это, навсегда обрекая себя на путь без возврата, окончательно затвердев сердцем. Чжао Куанъинь знал, что он не хочет этого, но снова и снова пытался приковать его к этим прекрасным землям, словно только так мог считать это наказанием. «Принц У Ли Цунцзя оказал услуги государству, обладает добродетелью, верностью и благочестием, подобными моим. Он достоин занять престол. Завтра будет издан указ о его официальном назначении наследным принцем». В этом не было ничего неожиданного. В центре главного зала Ли Цунцзя опустился на колени, принимая указ, но даже не почувствовал ни малейшего волнения. Что он должен был сказать? Перед ним толпились сотни лиц — кто-то радовался, кто-то скорбел, но ничто не тронуло его сердце. Длинное жёлтое одеяние висело на его плечах, словно пустая оболочка. Выходя из зала, он увидел перед собой те же прекрасные пейзажи, что и вчера. Когда-то кто-то так стремился к этим необычным двухцветным глазам, что ради них пожертвовал дружбой, чистой, как ветер и звон циня. И вдруг Ли Цунцзя почувствовал пустоту. «Над твоей головой — три чи неба. Видишь ли ты меня? Если бы ты отпустил раньше, я не бродил бы сейчас в заблуждении, и, может быть, ты тоже получил бы то, к чему стремился. Если бы чуть раньше или чуть позже — ты, я, он — мы все были бы счастливее, чем теперь». Пышная процессия наследного принца возвращалась с почестями. Инцидент на улице Хуасин был полностью скрыт. Никто не стал вдаваться в подробности, не осмеливался выразить несогласие. На месте разрушенного здания уже убирали обломки, кипела обычная суета. Он не хотел смотреть туда больше никогда. Это не имело смысла. Шрам на запястье был аккуратно перевязан и скрыт под широким рукавом. Всего лишь заноза, но глубоко вонзившаяся в плоть и кости. Ли Цунцзя прижал руку к ране — боль всё ещё была сильной. Тот самый свиток. «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов» он положил утром рядом с подушкой. Наверное, Эхуан уже видела его. Ли Цунцзя вернулся после церемонии назначения, но в Восточном дворце не было и следа праздника, не слышалось ни смеха, ни радости. Открыв дверь, он увидел, как она сидит спокойная, как всегда. В этот миг в его сердце впервые за долгое время шевельнулась нежность. «С этого дня мы должны смотреть друг на друга прямо». Медленно, словно распускаясь, перед его глазами появилась она — хрупкая, но величественная, как алый пион. Столько кругов, столько испытаний — но если он может открыть эту дверь, она, кажется, всегда будет здесь, цела и невредима. Она не говорила, не спрашивала. Прекрасно причесанная, одетая, ждала его возвращения. Запах сандала медленно наполнил покои. Эхуан грациозно встала, протянула руки, чтобы снять с него официальные одежды, и тихо улыбнулась:   — Вернулся? И в этот миг, впервые за всё это время, Ли Цунцзя не сдержался — слёзы мгновенно покатились по его лицу. *** Шрам на запястье  Отец сказал — но я не слышал.   Голос его ушёл, как дым.   Я стоял и думал только о тебе —   О том, как ты поджёг башню,   Как будто огонь мог сжечь   То, что между нами не уместилось в словах. Ты хотел приковать меня к земле —   К золоту, к власти, к титулу.   Но я — не птица в клетке.   Я — тень, что не может стать телом,   Песня, что не может быть спета. Мне дали трон.   Я принял его, как шрам.   Длинный жёлтый шёлк —   Пустая оболочка на плечах.   Все радовались.   Я смотрел вперёд —   И видел только пепел. Шрам на руке — не от меча.   Всего лишь заноза.   Но вонзилась в кость.   И каждый день напоминает:   «Ты выбрал.   Ты не можешь вернуться». Я положил утром свиток рядом с подушкой —   «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов».   Ты увидишь.   Ты поймёшь.   Ты не спросишь. И вот ты стоишь передо мной —   Как пион в утреннем тумане.   Сандал горит.   Ты протягиваешь руку:   — Вернулся? И в этот миг   Всё, что я держал внутри,   Рушится.   Слёзы — не от боли.   Слёзы — потому что ты   Всё ещё здесь. Если бы мы отпустили раньше —   Мир был бы иным.   Но теперь   Мы смотрим друг на друга   Сквозь огонь,   Сквозь молчание,   Сквозь время. Narinamc *** 腕上的伤疤   父亲说了——   我却没在听。   他的声音如烟散去。   我站着，只想着你——   想着你点燃高塔的模样，   仿佛火焰能烧尽   那些我们之间   无法言说的东西。   你想把我锁在尘世——   锁在黄金、权柄与头衔里。   可我不是笼中鸟。   我是无法成形的影子，   是唱不出的歌谣。   他们给了我王座。   我如接受伤疤般接受了它。   长长的明黄绸缎——   不过是肩头空壳。   众人欢呼。   我望向远方——   只看见灰烬。   腕上伤疤非剑所留。   不过一根木刺。   却深嵌入骨。   日日提醒：   "你选的。   回不去了。"   今晨我将卷轴搁在枕边——   《霓裳羽衣舞》。   你会看见。   你会明白。   你不会问。   此刻你站在我面前——   如雾中芍药。   檀香缭绕。   你伸出手：   "回来了？"   这一瞬间   所有强筑的堤防   轰然崩塌。   落泪不是因痛。   落泪是因为你   竟还在原地。   若我们早些放手——   世界本该不同。   但如今   我们隔火相望，   隔沉默相望，   隔岁月相望。