Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Третий месяц. Пышно цветут персики и сливы. Когда в последний раз он чувствовал такое трепетное, такое явное волнение?   Ли Цунцзя всегда был человеком искренним, открытым. Его глаза — с двухцветными зрачками, как у божества, сияли таинственным светом. А с какого момента он стал поворачиваться спиной к миру, оставляя после себя лишь размытые очертания в дымке дождя — неуловимые, невозвратные? Эхуан вышла с пипой Шаоцао — самой драгоценной из всех, что у неё были. Увидев, что Ли Цунцзя сидит один в павильоне Жуйинь, пошла к нему. *** Примечание переводчика.  «Шаоцао» (烧槽) — дословно «жжёная канавка-паз»  В древнем Китае так могли называть: технику обжига древесины, например, при изготовлении музыкальных инструментов, чтобы придать им особый резонанс.  Метод обработки керамики — обжиг с созданием узоров.  «Техника «шаоцао» использовалась мастерами эпохи Тан для усиления звучания циня, или других музыкальных инструментов».   *** Он держал в руках обрывок партитуры, но не смотрел на неё. Эхуан протянула руку — он молча передал ноты.   — Всё-таки нашлась… Я и забыла, что она существует. Ли Цунцзя не стал смотреть на неё:   — Не хочешь знать, откуда она появилась? Эхуан улыбнулась — она видела, как он устал.   — Не хочу. В нескольких десятках шагов вода в пруду источала прохладу, ветер доносил сладкий, густой аромат цветов. Хотя стояла жара, в тени Восточного дворца не было духоты — словно и сердце само становилось тише, чище. Он внимательно посмотрел ей в глаза:   — Я не находил её. Она слегка покачала головой, приложила палец к губам — прося, чтобы он замолчал.   — Мне не важно, как она появилась. Важно только то, что ты помнил — и вернул её мне.   Её улыбка была тёплой, искренней.   — Я знаю. Всё знаю. Сегодня Эхуан была особенно хороша. Её длинные волосы были собраны в высокую причёску, закреплённую золотой шпилькой с аметистом. Глаза, яркие и живые, контрастировали с изысканным нарядом, придавая ей хрупкую, почти хрустальную красоту. Платье было из сотен слоёв золотистого шёлка, струящегося по полу — дар императорского двора будущей наследной принцессе. Роскошь была поразительной: пояс украшали сотни жемчужин, выстроенных в узор распустившегося пиона. В центре — один редчайший камень чисяши, добытый в Южном море, алый, как кровь заката. Но даже с таким украшением она не выглядела вычурно — красота её была естественной. *** Примечание переводчика.  Чисяши 赤霞石(chìxiá shí) - в китайском языке - поэтичное название для редких драгоценных камней цвета киновари (кроваво-красный). В тексте имеется ввиду красный коралл, который добывался в Южно-Китайском море. *** Ли Цунцзя тихо сказал:   — Ты похудела. Она лишь пожала плечами и спросила в ответ:   — А как твоя рана? Прошло несколько дней. Рана на руке зажила, оставив лёгкий шрам. Он протянул руку — пусть убедится. Увидев, что всё в порядке, она наконец облегчённо вздохнула. Эхуан положила пипу на колени, подложив под неё шёлковую подкладку и стала внимательно изучать ноты. Ли Цунцзя молча сидел рядом. В этой тишине ему вдруг показалось, будто вернулись прежние дни. Он снова рядом с женой, желая лишь одного — чтобы она была счастлива. Он всегда любил наблюдать, как она берёт в руки Шаоцао — её пальцы порхают над струнами, как бабочки. В этот миг весь мир — небо и земля, изначальный хаос — сосредоточен в её тонких пальцах. Она — живая поэзия, живая картина. Никакими словами не передать её красоту. На сердце у него потеплело. Он улыбнулся, слегка наклонился, приблизил лицо к её волосам, вдыхая аромат лотоса и утренней росы.   «Она всё ещё здесь. Всё ещё жива. Всё ещё есть, за что держаться». Эхуан слегка оттолкнула его:   — Дай мне спокойно посмотреть. Он провёл пальцами по её причёске — и волосы рассыпались по плечам.   — Ты смотри, а я просто посижу вот так, на мгновение. Всё стало как раньше. Как в те дни, когда они спорили из-за строчки стиха, сидя в полуденном свете. Если Ли Цунцзя хотел пошутить, он становился серьёзным, упрямым — не отступал ни на шаг. Только когда Эхуан, краснея, не могла больше спорить, но всё ещё не хотела сдаваться, он наконец уступал. А потом умолял её сыграть три дня подряд на пипе, чтобы звук обвивал его, как шёлк, чтобы каждый отзвук врезался в память — и не исчезал. Эхуан чуть отодвинулась, боясь, что он заденет пипу.   Ли Цунцзя тихо рассмеялся ей в волосы:   — Она для тебя важнее меня. Она не стала отвечать, только пожала плечами и начала играть. Внимательно сверяясь с нотами, вдруг нахмурилась:   — Говорят, что музыка высших сфер не сравнится с земной. Сегодня я впервые убедилась — это действительно нечто иное. Только… Ли Цунцзя слегка приподнял глаза — он не хотел смотреть:   — Что? — Ничего. Просто кое-где нарушены каноны музыкального устава. Он не хотел возвращаться к этой партитуре. Взглянул на неё мельком — и тут же отвёл взгляд. Дальше смотреть — значит вновь разбудить воспоминания. Ветер над рекой, холод, пронизывающий до костей. Ли Цунцзя не хотел, чтобы хрупкое равновесие, которое он едва обрёл, вновь рухнуло. Тревога, подозрения — это не его путь. — Судя по виду, ноты очень старые. Вероятно, их тайно переписал кто-то из придворных. За годы войн они переходили из рук в руки, терялись, пачкались. Возможно, часть была утеряна. Эхуан кивнула. Партитура и вправду была неполной.   — Тогда, пожалуйста, сядьте, Ваше высочество. Я попробую восстановить, как лучше. Он продолжал смотреть на неё, не отрываясь. Вдруг закрыл глаза и тихо вздохнул:   — Сегодня я рано встал. И немного устал… Эхуан вздохнула, поняв, что спорить бесполезно. Она продолжила играть, но вскоре вновь нахмурилась. Перечитала ноты несколько раз, убедилась — что-то было не так.   Из павильона выплыл чистый, прозрачный звук — такой, что казалось, будто он может остановить солнце, затмить цветы в саду. Она углубилась в музыку, погрузилась в ритм.   И вдруг повернула голову, почувствовав тёплое дыхание на ухе.    Ли Цунцзя спал. Спокойно, как дитя. Опадающие лепестки не издают звука — они слишком устали. *** На стороне Чжао Куанъиня тоже не было покоя. После изнурительной дороги он едва успел вернуться в Бяньцзин и даже не зашёл домой — сразу направился во дворец. Город оставался спокойным, всё вокруг казалось прежним, но в глубинах императорского дворца уже сгущались тучи. Занавесы висели неподвижно, будто сдерживали в себе дыхание бури. Перед залом Шоуюань царила тишина, простота и благородная утончённость. По обеим сторонам аллеи росли древние кипарисы, уходя вдаль, а ближе к тихому крыльцу зала преобладали тутовые деревья. Среди них — одно: вверху ещё с зелёными листьями, но с северной стороны ствол был почти мёртвым. Чжао Куанъинь слышал, что дворцовая стража не раз предлагала вырубить его и посадить новое, опасаясь дурного предзнаменования. Но каждый раз император запрещал: чем сильнее дерево чахло, тем больше он убеждался — его нельзя трогать. Вдруг из-за угла появился человек — один из главных советников империи, Чжао Пу, давний и близкий соратник Чжао Куанъиня. Тот поспешил навстречу:   — Что скажешь? Чжао Пу покачал головой. Но не успел он заговорить, как Чжао Куанъинь услышал шум позади: евнух вёл за собой служанок с подносами, на которых стояли пустые чаши из-под лекарства, только что принесённого императору. Чжао Куанъинь тут же повысил голос:   — Уважаемый Чжао, здравствуйте! Чжао Пу мгновенно понял — и начал вежливо расспрашивать о дороге, о погоде. Евнух, увидев Чжао Куанъиня, словно встретил спасителя, поспешно подбежал:   — О, Главнокомандующий вернулся! Сейчас же доложу Императору! Чжао Куанъинь кивнул, собираясь войти, но, прощаясь с Чжао Пу, заметил: тот смотрит на полумёртвое тутовое дерево, лёгким движением руки касается его коры — будто с предчувствием — и уходит. Чжао Куанъинь на мгновение задумался: «Полумёртвое тутовое дерево…». Евнух рядом тяжело вздохнул. Подходя к порогу зала, он вдруг стал ступать особенно тихо:   — Только что принял лекарство… Сейчас отдыхает. Чжао Куанъинь кивнул и вошёл. На ложе император всё так же не мог оторваться от дел государства и армии. Говорил, что отдыхает, но стоило слугам выйти — тут же взял в руки свитки с докладами.   — Слышал я, что правитель юга вёл себя с высокомерием. Это правда? Чжао Куанъинь не стал скрывать:   — Южане придают большое значение собственным обычаям. Просто цепляются за старые ритуалы, хотят сохранить видимость достоинства. Это нельзя назвать явной непочтительность Император кивнул:   — А почему ты не доложил мне, а сразу согласился на торговлю? Чжао Куанъинь сначала спросил о здоровье императора, не отвечая напрямую:   — Ваше величество, ваше тело ослаблено. Если мы сейчас согласимся на это, правитель юга успокоится, не вздумает о восстании. В северных и южных землях народ ещё встревожен и пребывает в смятении. Я долго размышлял и пришёл к выводу: объединение Севера и Юга принесёт больше пользы, чем вреда. Это также покажет, что мы милостивы к тем, кто присоединился к нам. Выгода явно превышает риски. Император лежал, опираясь на подушки, лицо его было бледным, измождённым. Чжао Куанъинь прикинул — с момента, как рана начала гноиться, прошло уже больше месяца. Судя по виду Чжао Пу, дела идут плохо. Император слабо махнул рукой — значит, соглашается. Вдруг попытался потянуться к свитку на столике. Только напрягся — и резко поморщился от боли: движение задело старую рану на ноге. Лицо его исказилось, дыхание стало прерывистым.   Чжао Куанъинь бросился поддержать, но император жестом остановил его:   — Ещё не так…   Но закончить не смог. Чжао Куанъинь, с тревогой глядя на него, сказал:   — Нужно позвать императорского лекаря. Император снова отказался. Чжао Куанъинь замолчал. Он видел, как дрожат руки императора на ложе, как тот с усилием пытается дотянуться до свитка. Долгий вздох вырвался из груди. «Чжоу Жун… поистине просвещённый правитель. И вот — в расцвете лет, а болезнь довела его до постели». Он встал, взял свиток и почтительно подал императору. В душе он его уважал. — Не надо мне. Сам посмотри. В свитке — доклад министров Фань Чжи и Ван Пу: поступили сведения, что Ляо и северный Хань, потерпев поражение, тайно сговорились. На границах уже чувствуется напряжение. Кровь застыла в жилах, тело не слушалось. В глазах потемнело. Император с трудом приподнялся, пошарил рукой за спиной и наконец вытащил маленькую деревянную дощечку.   Чжао Куанъинь не успел ничего сказать — на ложе раздалось тяжёлое, прерывистое дыхание. Пальцы императора дрогнули, дощечка чуть не выпала. Чжао Куанъинь чётко увидел надпись: «Главнокомандующий получит Поднебесную». — Ваше величество? «Последний рывок. Сколько ему осталось?» Чжао Куанъинь крепко схватил императора за правую руку. Наконец тот выдохнул долгим, тяжёлым вздохом.  — Чжао Пу сказал, что нашёл её на улице. Сегодня специально принёс мне. Чжао Куанъинь взял дощечку, улыбнулся — и вдруг резко бросил её за спину. Раздался хруст — дощечка сломалась.   — Ваше величество, вы больны. Не стоит волноваться из-за таких бессмыслиц. Уличные слухи — не более чем болтовня простолюдинов. Как можно им верить? Император улыбнулся и хлопнул в ладоши. В зал вошли двое, держа в руках императорский указ.   Чжао Куанъинь не понял, но тут же опустился на колени. Указ гласил: немедленно назначить его Главнокомандующим дворцовой гвардии, наделить полной властью над императорской армией. «Главнокомандующий получит Поднебесную». Чжао Куанъинь поднялся, держа в руке указ, и посмотрел на императора. Тот слабо прижимал руку к ране, тихо вздохнул:   — Если это — воля Небес… и если я не переживу этот кризис… мой малолетний сын окажется в руках хитрых людей.   Прошу тебя, Главнокомандующий… сохрани мою империю. Пусть она не погибнет в чужих руках. Чжао Куанъинь пристально смотрел на императорский указ. Перед ним император разжал пальцы — свиток плавно опустился вниз, а жёлтое одеяние упало на пол, смятое.   — Император знает мой характер. Как действовать — я сам определю… Не успел он договорить, как вдруг император выплюнул струю ярко-алой крови. Чжао Куанъинь мгновенно бросился к двери, крикнув страже вызывать императорского лекаря. В зале Шоуюань поднялась паника. Чжао Куанъинь стоял одиноко под умирающим тутовым деревом, глядя на небо. Он в последний раз взглянул на императорский двор — на высокие стены, на золотые черепицы, на тени, бегущие по мрамору. Затем развернулся и ушёл. Вернувшись в резиденцию Великого Наставника, он увидел, как Чжао Гуанъи почтительно склонился перед ним:   — Поздравляю, Главнокомандующий. Чжао Куанъинь сразу насторожился. В глубинах дворца только что прошла тайная аудиенция — новости ещё не были обнародованы. Как же Чжао Гуанъи мог узнать об этом так быстро? Не тратя время на лишние слова, он резко приказал:   — В библиотеку. Сейчас. Увидев, как брат спокойно проходит в библиотеку и садится, не дожидаясь приглашения, Чжао Куанъинь нахмурился.   — Ты знаешь о сегодняшних слухах в городе? Чжао Гуанъи взял чашу, медленно пригубил чай.   — Я знаю. Более того, я знаю, кто распространил слух о том, что Главнокомандующий завладеет Поднебесной. Чжао Куанъинь посмотрел на него:   — Кто? — Я. Чжао Куанъинь рассмеялся — коротко, с горечью:   — Вот как. Я подозревал, что Чжао Пу получил эту дощечку не случайно. — Да, — кивнул Чжао Гуанъи, — я пустил слухи, а потом передал дощечку ему. Догадываюсь, что как только он доложил императору, старший брат был немедленно вызван ко двору. В этот момент Чжао Куанъинь внезапно ощутил странное покалывание в груди — там, где месяц назад, в сражении, его пронзил меч. Он машинально постучал по ране. Ещё по дороге домой он чувствовал что-то неладное. Чжао Гуанъи, заметив это, слегка улыбнулся и отпил чай.   — Я рассчитал, что рана старшего брата уже почти зажила. Серьёзных последствий быть не должно. Чжао Куанъинь резко вскинул глаза, сузив веки:   — Что ты имеешь в виду? Чжао Гуанъи медленно вдыхал аромат чая, затем поднял глаза и посмотрел на солнечные блики на полу библиотеки:   — Слухи распространялись три дня. Я также вычислил строки из «Толкования карты судьбы», которые могли бы соответствовать нынешним событиям, и тайно оставил их по улицам и переулкам. Эти два пророчества — народное и императорское — совпали. Сейчас, когда люди узнают, что император тяжело болен, их сердца охватит смятение. А в такие времена Поднебесная ищет нового властителя. Чжао Куанъинь молчал. Долгое молчание повисло в библиотеке, как дым. Наконец он спросил:   — А при чём тут моя старая рана? Чжао Гуанъи поставил чашу на стол:   — На Западе растёт цветок под названием Цзиньлань. В храмах я часто видел его в благовониях. Но если замочить его в вине, а затем растолочь в порошок, он становится ядом для старых ран. Он не убивает, но будит боль. Чжао Куанъинь резко схватил кисть со стола и метнул его в чашу. Фарфор разлетелся вдребезги.   — Чжао Гуанъи, ты нанёс это на дощечку? — Именно так, — спокойно ответил тот. — Обычный человек не почувствует ничего. Но если у кого-то есть старая травма — через три дня боль вернётся. Я всё рассчитал. У старшего брата крепкое телосложение, обычные раны заживают нормально. Но в нужный момент — слабость, сомнение, страх… И тогда народ вспомнит пророчество.   Он улыбнулся — тонко, почти незаметно:   — Прошло три дня. Старший брат пережил это. Теперь можно воспользоваться бессмысленными речами Ван Жао. Хотя… он, впрочем, не совсем ошибался. Чжао Куанъинь оставался спокоен. Он уже кое-что понял, но услышать это из уст брата — было всё равно что увидеть лицо демона под маской родного человека. Чжао Гуанъи, должно быть, ожидал, что из-за прежних чувств брат скажет что-то тёплое, простит. Но Чжао Куанъинь задал лишь один вопрос — холодный, как клинок, острый, как правда. Он спросил:   — Кто ты? Чжао Гуанъи замер.   — Как, по-вашему, кто я, старший брат? Человек с выразительными бровями медленно закрыл глаза.   — Я думал, ты всю жизнь будешь вне подобных интриг. Перед ним Чжао Гуанъи внезапно превратился в актёра на сцене — полностью погружённого в роль, забывшего, кто он на самом деле. Он стоял, как будто в зеркале, видя не брата, а символ, не человека, а судьбу.   — Если бы вы не бросили меня тогда, — выпалил он, — я бы действительно всю жизнь остался вне этих интриг. Чжао Куанъинь медленно открыл глаза.   — На самом деле ты всё ещё сердишься на меня. Чжао Гуанъи покачал головой:   — О чём тут говорить — сердиться или нет? Я прожил один более десяти лет. Разве старший брат разочарован? — Нет, — тихо сказал Чжао Куанъинь. — Я просто удивлён. — То, о чём думает старший брат, я лишь помогаю осуществить, — продолжил Чжао Гуанъи. — Да и изначально воля Небес такова: болезнь императора сейчас — крайне опасное предзнаменование. Его великие планы неосуществимы. Это и есть знак. Чжао Куанъинь громко рассмеялся — но в этом смехе не было веселья.   — Воля Небес, воля Небес… Неужели мне тоже пора начать в неё верить? Чжао Гуанъи оставался совершенно спокоен, словно всё это предвидел.   — Старший брат не верит. Поэтому я и должен вынудить волю Небес исполнить это пророчество.   Он сделал паузу.   — С этого момента… старший брат и будет самим Небом. Внезапно он сменил тему:   — Каковы результаты поездки старшего брата на юг? — в уголках губ промелькнула зловещая, почти потусторонняя улыбка. — О чём ты хочешь спросить? — Позвольте мне, Гуанъи, сказать прямо: на юге ничего не выйдет, лучше не питать лишних надежд. — Вижу, пока меня не было, ты успел повсюду сунуть нос, — холодно произнёс Чжао Куанъинь. Он шагнул вперёд, резко махнул рукавом — осколки фарфоровой чаши со звоном разлетелись по полу. — В будущем, несомненно, сможешь помочь старшему брату основать свою империю. — А что насчёт той картины? — Вернул тому, кому она принадлежит, — ответил он. Голос его стал тише, лицо потемнело. Даже сейчас, вспоминая, сердце сжималось от гнева. Чжао Куанъинь никогда не был дураком, чтобы его раз за разом водили за нос, превращая в посмешище. Чжао Гуанъи улыбнулся:   — Во время моего пребывания на юге я тоже слышал о славе шестого принца. Впрочем, ни разу не видел его. Но теперь, похоже, он и вправду не похож на обычных людей. Чжао Куанъинь вдруг вскинулся:   — Что там какая-то картина! Что она значит?! — Значит, — спокойно ответил Чжао Гуанъи, — ради неё можно отдать жизнь. — Чжао Гуанъи! — Чжао Куанъинь явно разозлился, но в его гневе Чжао Гуанъи уловил нечто большее — вес того, кто был изображён на картине. Тогда он тут же рассмеялся: — Простите, старший брат, я шучу. Чжао Куанъинь тяжело опустился на стул, прикрыл ладонью лоб. Внезапно навалилась усталость, скопившаяся за дни в пути, за битвы, за молчаливые ночи. Чжао Куанъинь, каким бы сильным он ни был, всё же не из железа, а человек из плоти и крови. Он устал — и усталость берёт своё.   «Ли Цунцзя, пусть ты вернёшься к своей прежней жизни. Зачем мне эти тщетные мечты?» Время бурь наступает, а он всё ещё вспоминает аромат сандала. — У Юньцзе в последнее время всё спокойно? — наконец спросил он. Чжао Гуанъи на мгновение замялся:   — Сама она в порядке, но госпожа Ван опять устроила неприятности. — Что случилось? — Госпожа Ван, оценив обстановку, настаивает, чтобы Юньцзе вышла замуж до истечения срока поминовения. Я, конечно, не мог прямо возразить, поэтому отговорился, сказав, что всё решится после возвращения старшего брата.   Он видел, что Чжао Куанъинь устал, и сам вдруг не захотел больше говорить об этом. Быстро добавил:   — Конечно, дело непростое, но, возможно, лучше, что вы пока не вмешиваетесь. Оставим всё как есть. Просто не обращайте внимания на госпожу Ван.   В мыслях всплыл образ барышни, стоящей на коленях в осеннем павильоне, плачущей. Сердце сжалось — тяжело, невыносимо. Он не понимал, откуда берётся эта боль, не знал её причины. Но не хотел, чтобы Юньцзе было тяжело. Одно слово — «любовь» — несёт слишком тяжкое бремя. Чжао Куанъинь всё ещё сидел, опираясь лбом на ладонь, слегка прикрыв глаза. Услышав о госпоже Ван, он не удивился. Ещё тогда, в доме Великого наставника, он кое-что заподозрил. Теперь же план госпожи Ван был прост — выдать Юньцзе за него. Люди всегда прежде всего думают о собственном положении. Долгое время Чжао Гуанъи ждал ответа. Думал, что старший брат просто кивнёт, согласится с течением событий, проигнорирует госпожу Ван — и тогда всё успокоится. Что она может сделать? Но Чжао Куанъинь лишь глубоко вздохнул. Перед глазами вдруг возник образ — шелковые изумрудные одежды, лёгкая улыбка, и вдруг — тишина. «Тс-с», — прошептал кто-то. И сразу повеяло ароматом сандала. Он помнил. Помнил ту встречу под деревом — и понимал: с этого мгновения он навеки обречён. Лёгкая улыбка, упрямое решение выпить яд, упрямое отчаяние, упрямое нежелание слышать и видеть, упрямое… не прийти на свидание. Он видел, как тот разбил старинный цинь Сянцюань, и в этот миг почувствовал такую скорбь, что поклялся никогда больше не видеть этих глаз, полных печали. Но в его двухцветных глазах он увидел собственное падение. Температура между пальцами — ледяная. В конце концов, он оказался лишь душой сандалового дерева: ветер прошёл — и рассеял её по складкам одежды. Кажется, ещё можно ощутить запах… но уже не увидеть. Один огонь. Он чётко помнил, как поджигал башню. Перед глазами снова и снова вставал образ — он идёт к реке, такой чистый, такой изысканный, что, пожалуй, во всём мире не найти второго с такой же статью. Даже если найдёшь — это будет не он. Он помнил удар меча по руке. Тот боролся, не мог сдержаться — и нанёс удар. Чжао Куанъинь медленно сжал пальцы на своём предплечье. Наконец, он произнёс одно предложение. Много лет спустя он так и не смог понять — правильно ли он поступил, сказав это. Он повернулся к Чжао Гуанъи и сказал:   — Я согласен с госпожой Ван. Как только всё успокоится, я женюсь на барышне Юньцзе. *** Комментарий переводчика.  Ну вот, этого я и боялся. 😔 Да, Господи, за что?! Опять эти бесконечные обиды... Ну почему они не могут просто сесть, поговорить и выяснить отношения, как взрослые люди? Вместо этого — молчаливая война, где каждый ждёт, что другой сдастся первым. К чему вся эта безысходность? Неужели нельзя разорвать этот порочный круг? Чжао Куанъинь, ты совершаешь огромную ошибку. Прошу тебя опомнись, пока не стало слишком поздно.  *** Сандал и пепел Под тутовым деревом, где шёпот умолк,   Я оставил тебя — и не стал искать.   Ты разбил цинь, и в звенящей тишине   Небо рухнуло — стало пеплом в руке. Ты горел на берегу, как закат,   Чистый свет в огненной мгле.   Я стоял, не протянув руки назад,   И молчал. Не сказал: «Не уходи». Вернул картину — но как вернуть   Тот миг, где ты шепнул: «Тс-с»?   Аромат сандала — в сердце пустом,   Как призрак, что не суждено сохранить. Гуанъи говорит: «Воля небес».   Но в глазах его — чужой огонь.   Я иду сквозь бурю, сквозь лесть, сквозь обеты,   Где любовь — лишь преграда в пути. Юньцзе в павильоне на коленях,   Слёзы — как дождь по стеклу.   Я скажу: «Да» — но не ради неё,   А чтоб не помнил я — кто я был. Один огонь. Один вздох.   Один взгляд, что не вернуть.   Я — император, владыка мечей,   Но душа моя — пепел, что ветер взял. Narinamc *** 檀香与灰烬》 桑树下，低语已沉默，   我留下你——不再追寻。   你摔碎古琴，余音袅袅中，   天穹崩塌——化作掌中灰。   你在岸边燃烧如落日，   烈焰迷雾里纯净的光。   我伫立，未曾伸手挽留，   只沉默。未说：“别离去。”   归还了画卷——但如何能   重拾你轻喃“嘘”的瞬息？   檀香余韵——在空荡心底，   如无法留存的幽灵。   观逸说：“此乃天命。”   可他眼中——异火灼灼。   我穿过风暴、谄媚与誓言，   而爱仅是途中的障。   云婕在亭中跪坐，   泪如雨滴落窗棂。   我会说“好”——但非为她，   只为遗忘曾经的自己。   一团火。一声叹。   一道无法追回的目光。   我乃帝王，兵刃之主，   灵魂却如被风卷走的残灰。