Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ночь ещё не кончилась. На краю неба едва заметные полосы света предвещали рассвет. Во внутреннем дворце высокие стены и павильоны по-прежнему окутывала тьма — здесь без фонарей не обойтись. — Когда умерла императрица? — почти выкрикнул он, стоя под деревом павлонии у входа в павильон Цзычэнь. Ван Цзиэнь бросил многозначительный взгляд по сторонам. Павильон был запечатан, вокруг царили тишина и мрак. Лишь в павильоне Хуанфан горели приглушённые огоньки, но и там свет был сдержанным, роскошь — сдержанной, будто во всём дворце царил траур. Евнух осторожно приблизился, склонился к уху Цзинь-вана и тихо, почтительно произнёс: — Ваша светлость… не кажется ли вам, что в этом деле что-то неладно? У Его Величества множество дел, да и после победы он только вернулся — некогда разбираться. Но вы-то — человек проницательный. Цзинь-ван резко хлопнул ладонью по стволу дерева: — Говори прямо! — Официально говорят, что императрица скончалась от болезни. Да, Его Величество перед отъездом видел её больной. Но… болезнь её, хоть и тяжёлая, не была смертельной. На самом деле… императрица умерла не от болезни. Чжао Гуанъи чуть не схватил Ван Цзиэня за ворот. Этот шёпот, полный скрытого смысла, выводил его из себя. — Что ты знаешь? От чего она умерла? — Ваша светлость, прошу, успокойтесь… Это дело… — Говори! — Императрицу убили в глубокой ночи. Её жестоко убили в павильоне Цзычэнь. Советник, опасаясь беспорядков во дворце в отсутствие Императора, приказал всё скрыть. Глаза Чжао Гуанъи стали тёмными, как бездонная пропасть. В лунном свете невозможно было разобрать его выражение — только шок, оцепенение, боль. — Её… убили? — прошипел он. — Ван Цзиэнь! Если ты лжёшь, если ты распространяешь ложь, чтобы ввести в заблуждение… я уничтожу весь твой род до последнего человека! Его голос заставил сухие ветви дёрнуться в темноте. Холодный дворец, и без того наполненный злобой, задрожал от ярости. Ван Цзиэнь, видя его страдание, внутренне усмехнулся, но внешне изобразил ужас: — Ваша светлость… это нельзя никому рассказывать… Я рискую жизнью, лишь чтобы открыть вам правду… — Кто?! Кто это сделал?! — Он был готов разнести этот павильон. А евнух всё тянул, изображал колебание. Если бы Чжао Гуанъи не знал, что он говорит правду, он бы уже растёр его в прах. — Ваша светлость… вы знаете, кто недавно поселился в том павильоне? — Ван Цзиэнь поднял глаза к павильону Хуанфан. Чжао Гуанъи нахмурился. Действительно, странно — кто теперь живёт в женских покоях? Чжао Куанъинь всегда говорил, что будет править честно, не станет собирать гарем, чтобы не допустить смуты в женских покоях. «Женщины развращают разум — одной императрицы достаточно», — гласила его знаменитая фраза. Такая красивая речь, столько раз повторялась, все хвалили. А Чжао Гуанъи тогда лишь презрительно усмехался. Другие могли не понимать, но он-то знал — эти слова были сказаны «для него». А теперь — новые женщины во дворце? — И кому же отвели этот павильон? — Хуажуй. Чжао Гуанъи невольно рассмеялся: — Ах, знаменитая Хуажуй… с ледяной кожей и нефритовыми костями… Вот как, завоевание Шу принесло не только земли, но и красотку. Интересно… Неужели старший брат действительно не может пройти мимо каждой знаменитой женщины? Ни одну не оставляет… Внезапно его голос стал ледяным, как клинок: — Ты хочешь сказать — это она это сделала? — Если не верите, прикажите допросить служанок из павильона Цзычэнь. В ночь смерти императрицы к ней приходила только Хуажуй. Не слишком ли это явное совпадение? Чжао Гуанъи не стал ждать. Ему было наплевать, что скоро рассвет. Он приказал Ван Цзиэню немедленно открыть запечатанный павильон Цзычэнь. Тот, как главный евнух, знал все дворцовые дела, но всё же пытался отговорить: — Ваша светлость… прошу, будьте осторожны. Узнайте всё и сразу уходите. Если вас увидят на рассвете — будет беда. Чжао Гуанъи даже не ответил. Увидев, что дверь открыта, он вошёл внутрь. Там оставались лишь несколько служанок, охранявших гроб императрицы. Они не выходили отсюда уже много дней, питались тем, что приносил Ван Цзиэнь. Это было не отличить от заключения. Увидев входящего, они в ужасе вскочили. Ван Цзиэнь поспешил следом: — Цзинь-ван пришёл — почему вы не кланяетесь?! Чжао Гуанъи нетерпеливо отмахнулся: — Я пришёл лишь за одним: в ту ночь, когда погибла императрица… что вы видели? Три служанки, стоявшие на коленях, вздрогнули. — Ваша светлость… мы… мы ничего не видели… Ван Цзиэнь выпрямился и резко, с раздражением в голосе, бросил: — Цзинь-ван пришёл, чтобы восстановить справедливость для вашей госпожи! Говорите правду! Что было в тот день… — Я не давал тебе разрешения говорить, — холодно бросил Чжао Гуанъи, бросив на него короткий взгляд. Ван Цзиэнь тут же замолчал, но внутри кипел от злости: «Я строю планы ради твоего будущего, а ты осмеливаешься так высокомерно со мной обращаться? Если человека не загнать в угол — он никогда ничего не добьётся». — Это… — дрожащим голосом начала одна из служанок. — Внутренний дворец… самое страшное место для интриг. Советник строго-настрого запретил что-либо рассказывать… Но… в тот день к императрице приходила хозяйка павильона Хуанфан. Говорила, что навещает её по поводу болезни. Сидела недолго… Но вскоре после её ухода… с императрицей стало плохо… — Они говорили обрывками, краем глаза поглядывая на Ван Цзиэня. Тот будто не слышал. Он отвёл взгляд в сторону и тихо вздохнул. Чжао Гуанъи резко развернулся — шелковые рукава взметнулись, как крылья раненого феникса: — Чжао Пу! Если бы не он… — Но советник действительно действовал из осторожности. Ван Цзиэнь, видя, что гнев Цзинь-вана направлен не туда, поспешно шагнул вперёд: — Ваша светлость, не стоит винить советника. Он действовал, желая защитить Императора, а не причинить вред императрице… Подумайте, Ваша светлость… Почему эта Хуажуй посмела пойти на такое? Его черты лица не были такими резкими, как у Чжао Куанъиня, с той же собранной в бровях силой и властью. Но в этот момент в нём проступила скрытая жестокость — не такая открытая, как у Императора. Если Чжао Куанъинь верил только в абсолютную силу, то Чжао Гуанъи был иным. Ван Цзиэнь давно понял: Цзинь-ван не похож на своего брата. Те средства, которыми пренебрегал Император, возможно, будут вполне уместны для него. Здесь не о чём спорить — кто честнее. Сам Чжао Куанъинь тоже захватил престол силой. Но Ван Цзиэнь, с его тёмными замыслами, естественно, выбрал себе господина с такой же скрытой натурой. Только вот и этот господин колеблется. Что между ними — Ван Цзиэню знать не хочется. Он лишь знал одно: Чжао Куанъинь с самого начала презирал таких, как он. «Слуга… Но слуга, доведший рабство до совершенства, должен найти себе господина, который увидит в нём ценность. Только тогда он станет не просто слугой — а орудием в руках власти. — Хуажуй только вошла во дворец, а уже пользуется особой милостью… — Ван Цзиэнь не успел закончить, как служанки на полу вдруг вспомнили что-то и дрогнувшими голосами заговорили хором: — Ваша светлость, прошу, выслушайте! Императрица жила в полном одиночестве в павильоне Цзычэнь. Его Величество ни разу не пришёл к ней. В тот день, наконец, появились слухи о его прибытии в женские покои… Но он сначала пошёл в павильон Хуанфан… А к императрице так и не зашёл. Чжао Гуанъи едва мог говорить. Он поднял глаза на те покои — и впервые осознал, как она жила. «Чем это отличается от темницы?! Чем отличается от того, чтобы просто запереть Юньцзе здесь?!» «Юньцзе… Юньцзе…» Это имя уже звучало как эхо одиночества. Не слушая возражений Ван Цзиэня, Чжао Гуанъи вошёл внутрь покоев. Там стоял лишь гроб. Человек ушёл — и больше не было никаких слов, никаких объяснений, которые могли бы что-то изменить. Все прежние обещания, любовь, чувства — всё оказалось бессмысленным. Она ушла. Теперь всё, что можно сказать, — пустота. Когда он только прибыл в Бяньцзин, он увидел её. В душе Чжао Гуанъи было столько слов, столько нерассказанных историй. Но они молчали. В пустом буддийском храме они лишь пытались утешить друг друга. Тогда, за городом, она сама настояла выехать на повозке, чтобы найти Чжао Куанъиня. Тогда она была нежной, доброй госпожой из знатного дома, с безупречными манерами и воспитанием — до такой степени, что он, Чжао Гуанъи, даже не мог смотреть на неё без почтения. А теперь — человек, которого она так ждала, наконец обрёл власть, способную перевернуть небеса… А она умерла одна, в этих холодных, забытых Императором покоях. «И называют её императрицей… А её гроб уже ледяной от холода — сердце сжимается от жалости».  Чжао Гуанъи медленно закрыл дверь. Ван Цзиэнь, боясь, что наступит рассвет и их могут увидеть, тихо сказал: — Ваша светлость, пора выходить. Но он не слушал. Спокойно, без тени раздражения, он ответил: — Ван Цзиэнь, подожди снаружи. Я задержусь всего на мгновение. Скоро выйду. Слуги не смели возражать: — Да. Луна в осеннем небе полна,   Тысячи башен в ночи погружены во мрак. Чжао Гуанъи снял с себя все роскошные украшения — символы власти и положения. В полной тишине он медленно опустился на колени перед её гробом: — В этот миг, Юньцзе… Пожалуй, у меня есть только этот миг покоя. В этот миг он решил быть собой.   Он — не Цзинь-ван, не принц, не брат императора.   Он — Цзян Чжэн, тот мальчик, что десятки лет провёл в буддийском храме.   Он не умеет ничего, кроме как читать сутры и слушать проповеди.   Даже если природа Цзян Чжэна была буйной, учитель так и не посвятил его в монахи, не дал постричься. — Юньцзе… В детстве я так злился. По многим предметам я превосходил тех учеников, что лишь притворялись набожными. Я искренне пытался посвятить себя вере. Но учитель всё равно не принимал меня… Тогда я понял: Цзян Чжэн обречён быть отвергнутым. Всё, что бы я ни делал — никогда не будет признано законным. Поэтому я должен… должен сам взять то, что мне нужно. Прости меня… — Я не обманывал Чжао Куанъиня… Но сейчас я часто не могу понять — кто кого обманул. Юньцзе, если бы я вышел из этих тёмных интриг — у меня бы не осталось ничего. Поэтому сейчас я могу лишь читать сутры в память о тебе. Возможно, это — единственное, что я ещё могу контролировать… Чжао Гуанъи снял бусы… Сняв головной убор и придворные одежды, он тихо, едва слышно, сложил ладони. В спешке, с силой развязывая шнуры, он ронял один за другим золотые и нефритовые шарики бус — но не обращал на них внимания. — Помнишь, как я всегда читал… Сегодня — в последний раз. Его голос, тихо бормочущий сутры, когда-то был её утешением. А она — его единственной привязанностью. Он разжал ладонь. В ней лежала деревянная шпилька — та, что ей больше не нужна. В былые времена ветер усиливался, пряди волос Юньцзе развевались на ветру. Она поднимала руку, чтобы поправить их, и в этот миг её профиль, с лёгкой завистью смотревший в сторону, излучал женственную нежность и красоту. Чжао Гуанъи смотрел на неё, оцепенев, и в душе вздыхал: — Если бы довелось снова побывать в Цзяннани… Юньцзе, поехала бы ты со мной? Он спросил это будто бы между прочим, как человек, давно её понимающий. Но, едва произнеся, сам поверил в эти слова. А теперь её уже не было. Цзяннань была разрушена. Оказалось, ничего не осталось. Всё — из-за Чжао Куанъиня. Чжао Гуанъи совершил буддийское поклонение, зажёг три благовонные палочки. — Юньцзе… Ты ведь сказала тогда: если я сражусь с ним — я выиграю. Если проиграю — приду к тебе. А если проиграет он… Он поправил официальные одежды, привёл всё в порядок и, в конце концов, вышел. Медленно закрыв за собой дверь, он оставил позади пустынный алтарь, обвитый белыми лентами. Её длинные волосы, будто живые, словно медленно затягивались в ловушку этого холодного дворца. Гнили. Разлагались. Всё равно что уродливые шрамы. Цзинь-ван, выходя из женских покоев, внимательно оглядел Ван Цзиэня: — Ты, оказывается, обо всём хорошо осведомлён. Ван Цзиэнь знал: этот принц — человек недоверчивый, с множеством скрытых мыслей. — Ваша светлость… Есть ещё одна вещь… Линъэр не умерла. — Что?! — Даже если вы не верите мне, не верите слугам этого дворца — Линъэр вы можете расспросить сами. Она была рядом с императрицей до самого конца. Она никогда не стала бы действовать по чужим указкам. — Где она сейчас? — Ваша светлость, не спешите. В тот день советник, желая искоренить все последствия, приказал убить её. Но я знал, как важна правда о судьбе императрицы, и тайно спас её, выведя из дворца. Чжао Гуанъи знал: Линъэр не станет лгать. Именно она лучше всех знала, позволял ли Чжао Куанъинь темным силам во дворце действовать безнаказанно. Он тут же собрался покинуть дворец, но вдруг вспомнил — уже рассвело. Скоро у ворот Сюаньдэ состоится важная церемония. Пришлось подавить всё внутри: — Ван Цзиэнь. — Слуга к вашим услугам. — Что сегодня произошло… — Ваша светлость, будьте спокойны. Если бы я предал вас… давно бы пал под громом небес — вам бы не пришлось поднимать руку. — Хорошо. После церемонии пойду с тобой. Линъэр — единственное живое свидетельство. Ты должен её защитить. — Да, Ваша светлость.  *** Безбрежные серебряные волны,   Тысячи ли нефритовых гор,   Холод окутывает деревья Цзяннани. Зимнее солнце редко бывало ярким. Даже когда оно вставало, небо покрывали тяжёлые тучи — погода стояла ненастная. Но, к счастью, армия одержала победу на юге и возвращалась с триумфом. Повсюду развевались драконьи знамёна. Армия Сун, победившая в Цзяннани, шла с поднятой головой, дух её был высок. Перед главными воротами императорского города Бяньцзина — Сюаньдэ — проходила традиционная церемония сдачи покорённого правителя и представления пленных главнокомандующих. На массивной платформе открылись пять ворот — величественные, внушительные, символизирующие непререкаемую власть. На императорской улице перед воротами выстроились войска. Из павильона Цзин появился Ли Юй. По обычаю, он должен был выйти в одеждах своего бывшего государства, но теперь на нём была лишь простые белые одежды. В глубокую зиму даже в Цзяннани такая погода была невыносима, не то что в Бяньцзине. Лючжу в третий раз пыталась его уговорить: — Ваше Величество, вы не перенесёте этот ледяной, сухой холод! Но Ли Юй лишь спокойно улыбался: — Я иду как пленник. Должен ли я выходить в лисьих мехах и шелках, чтобы принять поклонение толпы? Даже павший правитель должен сохранять достоинство. Он даже не позволил надеть себе плащ. Нюйин смотрела на него, на его спокойствие, и не могла произнести ни слова — сердце разрывалось от боли: — Ваше Величество… «Кто заставляет цветы расцветать раньше срока?   Не дождавшись весны, они уже увядают». Ли Юй уже вышел наружу, как вдруг позади раздался голос, заставивший его остановиться: — Ваше Величество… Он замер. — Нюйин, я ведь давно говорил… Если выйдешь замуж за человека, у которого ничего нет, — обязательно пожалеешь. Теперь это сбылось. — Он даже тихо улыбнулся. — Ты давно должна была уйти с этой земли бед и тревог. Возвращаться было бессмысленно — только зря страдать. Но Нюйин покачала головой: — Я не это хотела сказать… Ваше Величество… Я просто… — Она сжала губы, не зная, как выразить то, что чувствует. Потом тихо добавила, шагая рядом с ним: — Просто сегодня слишком холодно. Тонкие одежды. Лицо его — всё ещё спокойно. Его прозрачный, глубокий взгляд, к которому привыкаешь со временем, лишь подчёркивал невероятную тонкость его облика, его изысканную, почти хрупкую красоту. Его двухцветные зрачки — когда-то единственная примета, связывавшая его с судьбой императора, — теперь ничего не значили. У него больше ничего не осталось. Ли Юй будто вот-вот должен был раствориться в утренней пыли Бяньцзина. Со всех сторон — топот копыт, нарушавший тишину, гул толпы, хаос. Люди били в гонги, кричали «Император» — «Да здравствует!» — в едином порыве. Далёкая процессия медленно двигалась к воротам Сюаньдэ. Наверху — ярко-жёлтые одежды Повелителя Девяти Небес, но он не видел их. Весь мир смотрел на него.   А он — не видел ничего. Ли Юй вдруг вспомнил платформу Фэнхуан. Тогда он видел его. А Чжао Куанъинь не видел самого себя. Теперь всё изменилось. Теперь он лишь слышал, как с высоты голоса возвещали миру о великой победе, о славных подвигах полководцев. Перед ним — огромная тень, неясная, расплывчатая — наверное, это и были ворота Сюаньдэ, величественные и грозные. Молча, по привычке, он теребил шрам на своей руке, медленно шагая пешком. За ним — все из Цзяннани, опустив головы. «Почему мы с тобой… всегда так?   То, чего хочется — не получить.   А того, чего не хочется — не избежать.   Каждый шаг — вынужденно лицом к лицу». «Дракон, скрытый в глубинах, взлетает ввысь — его чешуя и когти рассекают небо». Теперь вся земля была едина. Чжао Куанъинь стоял на воротах Сюаньдэ — на вершине мира. Он смотрел вдаль, на три армии, на восторженные крики, на поднятые знамёна — земля и небо дрожали от их голосов. Этого дня он ждал слишком долго. Он наконец создал то, о чём мечтал с юных лет, за что рисковал жизнью на поле боя. Он наконец стоял на вершине этих гор и рек, смотря вниз на весь мир. Миллионы людей вышли на улицы, чтобы увидеть величие новой эпохи. Тысячи улиц и переулков — всё это теперь было в его руках, как ветер и облака. Брови Чжао Куанъиня чуть приподнялись, он стоял властно, сурово, оглядывая бескрайние просторы неба. Но в самом конце, среди всего этого величия —   один-единственный, первозданный оттенок белизны. Тонкий, едва заметный, настолько бледный, что сердце сжималось. Всюду — блеск доспехов, стройные ряды, единый ритм. И только этот один — в белом, шёл медленно, тихо, как всегда. Чжао Куанъинь смотрел на Ли Юя. Как будто глотал свинец. Тысячи огней, ароматы десяти тысяч улиц — ничто не сравнится с этой тенью. Когда-то он думал: «Весь мир — ничто перед ним. Как я могу допустить, чтобы он страдал?» А теперь…   Это величие — было построено на костях Ли Юя. «Оглянувшись на Цзяннань, когда же наступит день возвращения?   В ту пору, юным, в тонкой весенней одежде,    На коне, опираясь о косой мост,   Со всех этажей махали красными рукавами». Чжао Куанъинь смотрел, как он приближается к воротам Сюаньдэ. Холодный северный ветер рвался сквозь зиму. Внезапно небо потемнело, давило так, что не хватало воздуха. Погода резко изменилась. Но крики толпы не стихали. — Цзяннань пала! Теперь Его Величество может спать спокойно! — раздался голос сзади. Высокопоставленные чиновники радостно вторили, их слова звучали в ушах, но для Чжао Куанъиня они были жестче стали. Вдруг он не выдержал: — Молчать! Цао Бинь, главнокомандующий армией Сун, торжественно подал доклад о победе. На чёрном древке — свиток из шёлка, расправленный на виду у всех, чтобы каждый мог увидеть. Он громко читал слова благодарности, прославляя армию. Боевой дух войска взлетел до небес. Крики достигали пика. Но человек в жёлтом одеянии не отводил взгляда от белой фигуры у подножия ворот. Ли Юй сохранял невозмутимое спокойствие, оставаясь таким же утончённым, как и прежде. Если бы он чуть приподнял уголки губ — он снова стал бы тем самым Ли Чунгуаном, легендой Цзиньлина, символом вековой роскоши. Он — легенда.   Но легенды не обязательно счастливы. В такую ледяную погоду… он шёл в одном лёгком белом одеянии. Одежда по фасону была южной — широкая, с множеством сложных узлов и складок, но совершенно не грела. Как Ли Юй мог знать, что северный холод проникает в кости? Ведь тогда… даже маленький сосуд с ледяной водой был для него невыносим. Павильоны драконов и башни фениксов поднимались к самим небесам, деревья из нефрита и цветы из горного хрусталя будто сотканы из дымчатого шёлка. Всё было так прекрасно, когда он жил в мире, где не знали войны. «Когда мне довелось познать войну?» Тот, кто держит мир в своих руках, крепко сжимал ладони.   «Когда же… мне довелось познать войну?…» Чжао Куанъинь стоял на воротах Сюаньдэ, на вершине своей власти, но внутри — лишь пустота. Он смотрел вниз, на одинокую белую фигуру, идущую сквозь толпу, и вдруг понял: этот человек, который должен был всегда оставаться юношей в изумрудных одеждах, в аромате сандала, в нежности весеннего дождя, — больше не тот, кого он помнил. Он должен был быть тем, кто в улыбке среди падающих цветов покоряет небеса.   Он должен был оставаться нефритовой фигурой, чистой, как утренний туман над Цзяннанью,   где ветер и вода сливаются в изумруд,   где весенняя вода зеленее неба,   где на расписной лодке можно слушать дождь и засыпать,   где у горна дева — словно луна,   а её руки — как иней и снег. Он должен был стареть только в Цзяннани.   Но теперь он шёл в белой лёгкой одежде, не защищавшей от северного холода,   и мир, который Чжао Куанъинь построил, рушился в одно мгновение. «Это я…» У Чжао Куанъиня не хватало сил сдержать отчаяние.   «Это я… Ошибся ли я?» «Я ведь не хотел, чтобы с тобой стало так». Он вспомнил слова, которые когда-то читал:   «Один — не опирайся на перила.   Бескрайние горы и реки,   Прощаться легко, а встретиться трудно.   Вода течёт, цветы падают — весна ушла…» Ли Юй Эти строки, когда-то показавшиеся мягкими и безвольными, теперь пронзали его насквозь. Только тот, кто по-настоящему познал боль утраты, понимал, сколько сердечной крови должно было высохнуть, чтобы написать такие простые слова. Цао Бинь закончил чтение победного свитка. Шёлковый свиток развернули на виду у всех — свидетельство великой победы. Но для Чжао Куанъиня он стал приговором. Настала пора Ли Юю пасть ниц в покорности.   Чжао Гуанъи, наконец, приказал освободить его от пут.   Но Ли Юй не проявил ни тени эмоции. Его изящество — врождённое. Оно не нуждалось в похвалах, чтобы сиять. Он стоял среди шума и торжества — без радости, без печали, холодный, как зимний ветер. «Вот он — Ли Юй из Цзяннани…» Даже среди шести армий кто-то терял душу при виде него.   Все говорили: «Цзяннань прекрасна. Путешественник должен стареть только в Цзяннани».   Но теперь он — пленник, и его родина — лишь воспоминание. Он тихо, спокойно поднял руку.   Один этот жест — и весь девятый свод затих.   Ли Юй — всё так же чист и изыскан.   Он медленно опустился на колени, готовясь совершить три поклона и девять ударов головой о землю — ритуал падшего правителя. И в этот самый миг…   «Пошёл снег». Снежинки сыпались, как дождь.   Тяжёлое небо почти поглотило весь свет, смывая с вершины горы всю суровую мощь императора.   Теперь и он — всего лишь один из тех, кто скорбит на золотой платформе. Капля за каплей — что-то ломалось в его мире.   Не власть. Не победа.   А то, что он так долго пытался скрыть —   боль, которую он не имел права чувствовать. Ли Юй медленно опустился перед ним на колени.   Его достоинство не нуждалось в жестах — и всё равно ослепляло.   За ним — все из Цзяннани — один за другим последовали его примеру. — Виновный подданный Ли Юй… Что он говорил дальше — Чжао Куанъинь не слышал.   Его мысли застыли на строке:   «У горна дева — словно луна,   Белые запястья застыли, словно иней и снег». В тот день, когда награждали армию,   солнце и луна будто скрылись,   улицы опустели — повсюду тишина.   Снег падал, кружился в воздухе,   покрывая землю белым покровом,   словно небо плакало за людей.   За того, кто потерял всё.   За того, кто победил — и всё равно проиграл.   «Небо плачет». *** 相见欢·无言独上西楼 无言独上西楼，月如钩。   寂寞梧桐深院锁清秋。   剪不断，理还乱，是离愁。   别是一般滋味在心头。 *** Грусть при встрече  Молча один поднимаюсь на западную галерею,   Луна — как крюк.   Одинокое дерево паулонии в глубоком дворе   Заперто в осеннюю прохладу.   Порвать — не порвёшь,   Распутать — снова путается —   Это тоска по разлуке.   Это чувство — особое,   Что живёт в моём сердце. Ли Юй