Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Чжао Куанъинь всегда думал, что впереди ещё будет время, что обязательно найдётся подходящий момент, чтобы всё ей спокойно объяснить.   Он и не подозревал, что больше никогда её не увидит.   Когда Юньцзе захотела узнать правду — он молчал.   А когда он наконец решился дать ей хоть какое-то утешение, уже не осталось никого, кто был бы готов его слушать.   Они всё равно оказались чужими друг другу.   Он молча поднял несколько белых хризантем, которые придворные когда-то поставили в стороне. Прошло уже много времени — цветы давно увяли, побурели. Даже свежих цветов не успели принести к её гробу.   Чжао Куанъинь громко приказал слугам войти и всё заменить. Слуги из павильона Цзычэнь поспешно вбежали внутрь, но при виде их у него лишь усилилось чувство тоски.   — Когда умерла императрица… вы все были рядом?   — Да, болезнь императрицы внезапно обострилась… — все присутствующие не могли скрыть скорби.   Вдруг Чжао Куанъинь вспомнил:   — А Линъэр? Почему её нет?   Ван Цзиэнь слегка поднял глаза и бросил взгляд на советника Чжао Пу. Тот, оставаясь внешне невозмутимым, с глубоким сожалением произнёс:   — Ваше Величество, Линъэр, увидев, что императрица ушла столь внезапно, была охвачена скорбью… и последовала за ней. Мы не успели её остановить. Это наша великая вина.   Одни лишь вздохи — какой от них прок?   Вся жизнь Юньцзе словно бы складывалась удачно, всё шло своим чередом. Но каждый раз, когда казалось, что вот-вот наступит счастье, неожиданно случалась беда, круша всё в прах — и уже не было времени подождать.   Она была с ним, можно сказать, с детства — росли вместе, но потом внезапно оказалась в чужом доме, как приживалка.   Она наконец стала его женой — и тут же затерялась в пустынных покоях дворца.   Была ли её жизнь тяжёлой? Только сама Юньцзе знала.   Чжао Куанъинь в конце концов не выдержал. Закрыв тяжёлую дверь, он вышел наружу, намереваясь по закону объявить о посмертном титуле и устроить пышные похороны.   Но в этот момент Чжао Пу вновь напомнил ему о завтрашней церемонии награждения и принятия сдачи — день, когда победоносная армия возвращалась в столицу. Как он мог первым делом объявить о смерти императрицы?   Придётся подождать.   Как бы ни было тяжело, но другого выхода не было. Чжао Куанъинь не мог позволить себе ни минуты отдыха. Только что он прибыл в столицу Бяньцзин, как тут же к нему подошёл один из чиновников:   — Ваше Величество, где поселить прибывших из государства Тан? Чжао Куанъинь даже не задумываясь ответил:   — Пусть господин из Цзяннани поселится в павильоне Лисянь, остальные — в павильоне Цзин, пусть ожидают указаний.   Ли Юй, прибыв в Бяньцзин, вместе с другими направился в павильон Цзин. По дороге вдруг поднялась пыль — из дворца поспешно прибыл гонец с приказом:   — Пусть бывший правитель из Южной Тан немедленно переберётся в павильон Лисянь за воротами Сюньфэнь.   Ли Юй принял указ, но не двинулся с места.   — Передайте Его Величеству: я глубоко тронут его милостью, но как виновник, чувствую себя спокойнее, оставаясь в павильоне Цзин.   Гонец из дворца тут же резко возразил:   — Ли Юй! Неужели ты отказываешься повиноваться императорскому указу?!   Ли Юй чуть обернулся:   — Поступок Его Величества противоречит устоявшимся правилам. Если я действительно перейду в Лисянь, это вызовет бурю сплетен и недовольства по всей столице. Прошу Его Величество всё взвесить.   С этими словами он медленно поправил одежды и направился в мрачный павильон Цзин.   Зима в Бяньцзине ничуть не похожа на мягкую погоду Цзяннани. Стоило выйти из повозки, как его тут же охватил ледяной холод. Лючжу, увидев это, поспешила к нему, чтобы поправить одежды и укутать. Тихо, почти шёпотом, она сказала:   — Ваше Величество… туда действительно нельзя.   Он не ответил, лишь слегка улыбнулся — так, чтобы она успокоилась:   — Ничего.   Войдя в помещение, Лючжу не смогла сдержать раздражения:   — Ваше Величество…   Павильон Цзин обычно пустовал — здесь останавливались лишь послы, и обычно здесь никто не жил. В просторных залах повсюду лежала пыль.  Слуги, зная, что эти люди — пленники, лишённые своей страны, не стали оказывать им надлежащих почестей, и оставили всё как есть. Лючжу, всю жизнь прожившая в роскошных покоях южной столицы, увидев такую обстановку, замерла на пороге и нахмурилась.   — Ваше Величество, подождите немного.   Она повернулась, чтобы приказать слугам из Цзяннани распаковать и расставить привезённые вещи.   Ли Юй улыбнулся:   — Я уже плохо вижу. Зачем всё это?   По правилам, павильон должен был быть устроен как обычное почтовое подворье, но по сравнению с роскошью южной столицы он был чрезвычайно прост и скромен. Лючжу с трудом сдерживала слёзы:   — Ваше Величество всю жизнь не пользовались такими грубыми и низкокачественными вещами. Теперь же… как же вы страдаете…   Ли Юй спокойно сидел в кресле, не проявляя ни малейшего признака огорчения:   — Просто в этой жизни у меня было слишком много всего. Теперь всё приходится возвращать. В этом нет ничего особенного. Я — не исключение.   — Для тех людей за пределами дворца я и вовсе не стою и одного простого смертного. Теперь я всего лишь осуждённый, ожидающий наказания, — тихо произнёс Ли Юй.   Лючжу тоже понизила голос. Он знал — она сейчас страдает.   — Лючжу, мне всё это безразлично. Ты ведь это понимаешь. Она молча подчинилась его воле, закончила уборку и, глядя на его роскошный наряд из шёлка, тихо сказала:   — Ваше Величество, всё же переоденьтесь. Одежды с узором «Горы и реки» — этот наряд ни в коем случае нельзя осквернять.   Ли Юй как раз собирался это сделать. Он слегка поднялся с места. Лючжу колебалась:   — Ваше Величество… завтра…   — Белое, — коротко ответил он.   — Да.   Во дворце вскоре вновь поднялась буря гнева. Узнав, что Ли Юй отказался переехать в павильон Лисянь, Чжао Куанъинь немедленно пришёл в ярость. С трудом сдержав себя, он приказал прекратить все встречи с чиновниками. Ван Цзиэнь закрыл дверь за собой — больше никто не имел права входить.   Зачем он вообще шёл на такой риск, нарушал все устои, строил для него отдельный павильон и тайно покидал дворец? Теперь, когда наконец удалось заставить его отправиться на север, он снова…   Чжао Куанъинь обессилено опустился на место. Почему он не может хоть немного смириться? Даже одно слабое слово — и всё могло бы измениться.   Даже в ярко-жёлтых одеждах, символизирующих верховную власть, он был бессилен. В полной тишине он молча пил вино, оставшись один на один с пустыми стенами.   Голос Ван Цзиэня вновь раздался в тишине:   — Ваше Величество…   — Выйди! Я сказал — никто не должен меня беспокоить!   — Цзинь-ван… Цзинь-ван просит аудиенции.  Ван Цзиэнь был вынужден доложить. Сегодня советник Чжао уже один раз отказался принять посетителя, но теперь Цзинь-ван — Чжао Гуанъи — снова пришёл и настаивал на встрече. Остановить его было невозможно.   Чжао Гуанъи ждал за дверью павильона. Он бросил взгляд на Ван Цзиэня, заметив его встревоженное выражение лица, и почувствовал — что-то серьёзное произошло. Внутри дворца царило напряжение: все боялись сболтнуть лишнее. Узнать ничего не удавалось.   Наконец Чжао Куанъинь смягчился:   — Пусть войдёт.   Чжао Гуанъи открыл дверь и вошёл. Перед ним сидела фигура в жёлтом, в свете свечей молча наливавшая себе вино. С тех пор как он вошёл в павильон, он ещё сильнее ощутил, насколько здесь всё изменилось: царили страх, напряжение, молчание. Но спросить было не у кого. Он собрался с мыслями и заговорил:   — Старший брат, как это ты один сидишь здесь и пьёшь? Я пришёл раньше — мне не разрешили войти.   Чжао Куанъинь сделал глоток вина. Взгляд его оставался ясным.   — Гуанъи… — он замялся, не зная, с чего начать, и лишь тяжело вздохнул. — Это нельзя никому рассказывать. Императрица…   Голос Чжао Гуанъи напрягся:   — Старший брат, говори прямо. Я никому не скажу.   — Юньцзе… простуда не проходила, и она… уже… —   Чжао Куанъинь покачал головой, не в силах продолжить. Затем он встал и налил брату вина:   — На этот раз, отправляясь на юг, я был слишком невнимателен. Я и не думал, что болезнь Юньцзе уже проникла в самые глубины тела, что лекарства бессильны… Ушла она так внезапно…   Чжао Гуанъи оцепенело протянул руку к чаше, стоившей целое состояние, и всё же сумел вымолвить:   — Когда… это случилось?   — Вскоре после того, как я отправился к берегу Цзян.   Чжао Гуанъи пристально смотрел на старшего брата — на его чёткие брови, на его лицо. Он пытался уловить хоть тень скорби, хоть признак вины. Но в глазах Чжао Куанъиня была лишь странная ярость. Он явно только что чем-то был разгневан.   «Из-за чего он может сейчас злиться?» «Он может злиться только на него. Только ради него он снова и снова рискует собой. Только ради него он бросает всех остальных! В этот самый момент он снова думает о нём!» Чжао Гуанъи едва сдержался — он резко швырнул чашу об пол. Раздался звон — и в тот же миг Чжао Куанъинь вскинул голову, его голос прозвучал резко, с ледяной строгостью:   — Гуанъи! Что ты делаешь?!   Его голос был негромким, но в нём звучала власть, императорская воля, заставившая всё вокруг замереть. Поведение брата показалось ему слишком странным. Чжао Куанъинь слегка прищурился, его взгляд, острый, как клинок, пронзил туман от вина и свет свечей:   — Гуанъи, что с тобой сегодня?   — Ты знал… Ты знал, что Юньцзе тяжело больна… и всё равно оставил её одну?! — шаг за шагом Чжао Гуанъи отступал, его голос дрожал, глаза — мертвы от боли.  Чжао Куанъинь, напротив, холодно ответил:   — Да. А ты считаешь, что было бы правильно поступить иначе? — он чувствовал — вопрос брата слишком необычен. — Гуанъи, ты ведь понимаешь, о ком мы сейчас говорим? О моей императрице.   Скрытый смысл был ясен: «Ты знаешь, что твои чувства к ней — недопустимы. Перестань сейчас же». Чжао Гуанъи отступил к самой двери — и вдруг взорвался:   — Ты знал, что у неё нет ни отца, ни матери — и всё равно оставил её одну!   — Чжао Гуанъи! — медленно, словно выгравировывая каждое, произнёс Чжао Куанъинь. Брови его чуть приподнялись — он уже давно сдерживал гнев. — Если бы ты не был моим братом — за такие слова я бы тебя казнил.   — Я бы уже десятки раз умер, если бы не это! — вырвалось у него.   Стоило этим словам прозвучать, как за дверью тут же раздался шум — слуги, стоявшие на посту, в страхе опустились на колени.   Фраза будто коснулась старой раны. Взгляд Чжао Гуанъи потускнел.   — Если бы я не был… Чжао Гуанъи… ха-ха-ха-ха… — он запрокинул голову и горько рассмеялся. — Старший брат, ты бросил меня в буддийском храме, десятки лет не навещал! Я уже давно перестал быть Чжао Гуанъи!   Это была его козырная карта, его единственный козырь. Он знал о чувстве вины в сердце этого человека. Он знал, что его единственный шанс — крепко держаться за всё, что осталось от того ребёнка. Со временем, когда он выкрикивал эти слова, в них появлялась настоящая тоска, будто это была его собственная потеря, его собственная боль.   — Старший брат… накажи меня.   Он медленно опустился на колени.   — Юньцзе прожила такую одинокую и горькую жизнь… и в итоге умерла в тишине глубокого дворца. Если тебе всё равно, зачем тогда заставлял её быть с тобой?!   Чжао Куанъинь явно был задет его словами.   — Я тоже не хотел бросать тебя в те годы… Я просто… — он покачал головой. — Что касается Юньцзе… я и сам чувствую вину. Но тебе не нужно говорить больше. Встань.   Он не мог сердиться на него.   Чжао Гуанъи медленно прислонился к плотно закрытой двери, молча, в одиночестве.   — Старший брат… Юньцзе однажды сказала… ты никогда не обманывал её.   Ты просто всё время обманывал самого себя.   Чжао Куанъинь и не знал, что они с Юньцзе вообще говорили о подобном. Но сейчас, когда всё уже позади, какая разница, кто прав, кто виноват? Он примерно понял, что чувствует Чжао Гуанъи, и лишь сделал вид, что не понимает.   — Обманывал себя? Я не обманывал ни себя, ни её.   — Старший брат… а что ты чувствуешь к Ли Юю?   — Гуанъи!   Чжао Гуанъи странно усмехнулся и встал. Он уже собирался продолжить, но Чжао Куанъинь резко приказал:   — Все слуги — вон!   Ван Цзиэнь тихо улыбнулся и повёл всех прочь.   — Старший брат… ты боишься, что кто-то услышит? — почти в истерике прошептал Чжао Гуанъи. Чжао Куанъинь и не думал, что он может быть таким. На мгновение он растерялся.   — Гуанъи, сядь.   — Ты сам это сделал — почему же боишься, что узнают?! Ты уже не раз и не два щадил Ли Юя! Если бы я сам не поехал на юг — ты до сих пор позволял бы ему жить в покое?! Ты просто не хочешь причинять ему боль! — каждое слово Чжао Гуанъи было как удар. В его глазах вспыхнул безумный огонь.   Но Чжао Куанъинь оставался спокоен. Он молчал, позволяя младшему брату говорить, не перебивая.   Чжао Гуанъи стоял перед ним, не сдерживая гнева:   — Та картина… ты помнишь ту картину? Просто его портрет… А ты брал его с собой даже на поле боя! А Юньцзе? Она потеряла и отца, и мать, осталась одна в пустынных покоях… А ты смог бросить её и уехать на юг! Зачем тебе вообще было ехать на юг?! Думаешь, все вокруг этого не понимают?!   Фигура в жёлтом на мгновение замерла.   — Что ещё ты хочешь сказать? Говори.   — Я… — Чжао Гуанъи опустился на стул, его взгляд зацепился к кувшину с вином — он уже не мог себя контролировать. — Я просто пытался… попытаться сохранить хоть что-то… Но…   Он медленно опустил голову на руки. Он просчитал всё наперёд, подготовился к худшему… Но он и представить не мог, что Юньцзе не дождётся его возвращения.   Тогда, в буддийском храме, кто-то не мог остановить свои слёзы. Все эти годы он не понимал, что такое чувства. Он просто не хотел видеть её слёз.   Он прожил в храме так долго… и просто хотел сохранить хоть что-то.   Он не смог удержать того ребёнка.   Он не смог удержать и её.   Самое простое желание — он лишь хотел, чтобы всё, о чём она мечтала, сбылось. Если бы старший брат хорошо к ней относился — разве это не было бы счастьем? Но этот человек… у него нет сердца.   Без сердца… и всё равно ради какого-то обещания сделал её императрицей.   «Чжао Куанъинь». Он мысленно резко, с ненавистью, вычеркнул это имя.   Чжао Куанъинь, увидев, что брат постепенно успокаивается, тяжело вздохнул и снова налил вина:   — Гуанъи… Я всегда думал, что ты всё ещё тот наивный мальчишка, что не способен думать так глубоко. Я ошибался. Если тебе ещё есть что сказать — говори. Скажи всё.   Долгая тишина была его единственным ответом. Он так и не поднял головы, лишь медленно покачал ею. Чжао Куанъинь взял чашу  с вином, легко похлопал его по плечу и встал перед ним:   — У тебя старые раны. Не стоит так волноваться — можешь навредить себе.   Чжао Гуанъи поднял голову. Внешне он снова стал спокойным, но не смотрел на брата.   — Накажите меня, брат. Я приму наказание.   — Всё ещё обижаешься, — вздохнул Чжао Куанъинь, протягивая ему вино. Но, вспомнив о его ранах, уже собрался отнять чашу — Чжао Гуанъи опередил его, взял вино и одним глотком выпил до дна.   — Просто слишком долго держал всё в себе.   — Да, я понимаю… Ты давно питал к Ли Юю обиду. Я это знаю.   Чжао Гуанъи горько усмехнулся:   — Он обречён на то, чтобы принести бедствие своей стране и народу. Не сумел удержать свою империю… В будущем… — голос вдруг оборвался. Он лишь покачал головой.   Чжао Куанъинь медленно пил вино, сидя на высоком месте.   — Я всегда думал… что он окажется таким, каким его описывают — беспомощным, слабым книжным червём. Но когда я его увидел… всё оказалось совсем иначе.   Чжао Гуанъи молчал, погружённый в свои мысли. Чжао Куанъинь продолжал говорить, как будто облегчая душу:   — Этого я никогда никому не рассказывал. Говорю тебе сейчас лишь потому, что не хочу, чтобы между нами осталась хоть тень раздора… Я очень ценю тебя, брат. Это правда. Я до сих пор сожалею о прошлом, искал тебя повсюду — это тоже правда. Мы — братья. Больше не нужно думать каждый о своём.   — Он такой спокойный, его нрав — хладнокровный до немыслимости. Поэтому я и хотел посмотреть: почувствует ли он когда-нибудь вкус человеческой жизни? Я давил на него, испытывал… но не знал, что он видит всё гораздо яснее, чем я думал. Он всё понимает… и всё равно упрямо идёт на риск. — Чжао Куанъинь улыбнулся, разглаживая морщинки у глаз. — Ты не представляешь, как он бывает упрям… Ничего с ним поделать невозможно. Никто не может. Ты ведь тоже провёл в южной стране немало времени — должен был понять, какой он человек…   Чжао Куанъинь говорил и вдруг замолчал, погрузившись в воспоминания. Такое спокойствие — редкость. Давно он не мог так открыто говорить, давно не чувствовал такого облегчения.   — У него такие красивые запястья… На вершине высокой башни. Я не должен был его спасать. Я чётко осознавал: в тот момент, когда я бросился вниз, я уже… проиграл. Но ничего не мог поделать. Как и тогда, когда пал его город — я всё равно должен был его спасти.   Чжао Гуанъи молчал. Чжао Куанъинь говорил как будто сам с собой:   — Я никогда не видел таких пейзажей. Я спас его — и тем самым нарушил всё, во что верил всю жизнь. Я должен был считать власть и мир единственным смыслом своего существования. Но теперь всё изменилось.   Я так хочу… так хочу поехать с ним туда, где падает снег на тысячи ли… Звучит смешно, да? Но он никогда не видел снега. Южная грация… северный ледяной холод… Разве это ошибка? — Он задал вопрос, полный редкой для него растерянности.   Чжао Гуанъи вдруг заговорил — его слова разрушили тёплую атмосферу в покоях:   — Но он больше не видит.   Чжао Куанъинь потемнел лицом:   — Да… Возможно, я ошибался. Он всю жизнь был мягким, нежным. Как он может вынести всю эту жестокость, интриги, власть… Когда пойдёт снег — он, наверное, не выдержит холода.   — Старший брат, ты слишком идеализируешь его! В этом мире никто не рождается с правом быть совершенным и высокородным. Ли Юй — всего лишь человек! Почему все теряют рассудок из-за него…   Чжао Куанъинь молчал.   — Возможно… Ты прав. Мы с тобой — сироты судьбы. Нам не дано было испытать того, что есть у него. Говорить об этом теперь поздно. Но я не могу отпустить его.   — Что ты хочешь с ним сделать? Законы мира, устои морали — их нельзя изменить. Ты сам закладываешь камень преткновения в своё вечное наследие. И… брат, ты хоть раз думал о чувствах Юньцзе?   — Я знаю её чувства. Но у меня к ней не было иных помыслов. Это нельзя изменить, даже принуждением.   Чжао Гуанъи встал и налил себе вина:   — Цзяннань — это болото… Цзяннаньская земля губит разум…   Они пили до глубокой ночи, но уже не находили слов. Чжао Гуанъи крепко сжимал деревянный браслет на запястье. Вдруг он вспомнил — в день свадьбы Юньцзе он оставил ей деревянную шпильку. Два символа, две судьбы. Она ушла. А этот браслет больше не может сдержать его чувств.   Раньше он сдерживался. Однажды Чжао Куанъинь дал ему чашу каши из османтуса — и это простое действие глубоко тронуло его. Вся жизнь Чжао Гуанъи была лишена привязанностей. Он потерял слишком много. Многие чувства задымились в благовониях буддийского храма, стали призрачными. А теперь, когда длинные волосы той женщины наконец рассыпались — оказалось, что за всем этим — пустота.   Все его мечты оказались иллюзией.   Смерть сопровождает его повсюду. Он — не Ли Юй, рождённый в шелках и золоте, не знающий нищеты и унижения. Для него жизнь — слишком жестокая игра.   Чжао Гуанъи медленно покачал рукой — деревянный браслет издал лёгкий аромат старого дерева.   — Старший брат… Я больше не тот ребёнок, каким был тогда… Глупая вера давно умерла в том храме… — Он сказал это с намёком. Если Чжао Куанъинь не поймёт — пусть будет так.   Чжао Куанъинь также смотрел на тот браслет, наконец покачал головой:   — Больше пить нельзя. У тебя и так рана в животе.   Тупая боль на мгновение вспыхнула в его собственном боку — рана от стрелы, которую он принял за него, давно зажила, но боль осталась в памяти. Даже если тогда его поступок был не совсем от чистого сердца, он всё равно заплатил за него кровью.   «Теперь ты твёрдо решил идти наперекор… Что ж, не вини меня.   Если я не смогу отвоевать хоть что-то, то вовсе потеряю себя». Незаметно небо на востоке стало светлеть. Цзинь-ван вышел из павильона. Следом из тёмного угла медленно вышел Ван Цзиэнь.   *** Прощальный снег Цзяннани Увяли хризантемы в прах,   Слова, как дождь, не долетели до губ.   Снег юга молчит за северных стен,   Но падает здесь — ледяной и глухой.   Павильон Цзин хранит пыль веков,   Деревянный браслет дрожит в темноте.   Ты правил мирами, но не смог уберечь   Цветок, что в пустыне дворца растворился.   Холод рассвета, пустые шаги…   Одно лишь эхо: «Зачем не сказал?»   Снег юга не видел — и всё же идёт,   Чтоб смыть кровь с обещаний, что не сбылись. Narinamc *** 江南别雪  凋菊沉入尘埃里，   语雨未及唇边息。   江南雪寂北墙外，   飘落此处冰且寂。   景苑深藏千年尘，   木镯暗夜颤微音。   君掌山河终未护，   宫漠花逝影无痕。   黎明寒意步空回，   唯余回声问：“何未言？”   江南雪未曾见处，   却仍飘落洗血誓。