Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Всего за четверть часа шуба из лисьего меха утратила всё тепло, которое мог дать Чжао Куанъинь.   Он не мог согреть постель — даже меха стоимостью в тысячу золотых не приносили тепла. Теперь, когда они остались пустыми и холодными, они беспомощно обволакивали тело, не давая ни уюта, ни покоя. Ли Юй всё ещё дрожал от холода, пальцы его мелко тряслись.   Он не мог удержать в себе ни капли тепла. Раньше вокруг него столько людей тревожились, боясь, что он хоть чуть-чуть замёрзнет: каждый день в покоях горели благовония, горели жаровни, ложе должно было быть тёплым в любое время. Климат в Цзиньлине остался прежним, в детстве у него была кормилица, которая грела постель, и Ли Юй никогда не считал себя особенным. А теперь всё проявилось во всей своей суровости — он просто не выносил холода.   Одиноко обняв белоснежную меховую шубу, он горько улыбнулся: «Ли Цунцзя… оказывается, я и сам забыл, что изначально был холодным человеком с необычным взглядом. Как же смешно — все эти годы я жил в цветах и счастье».  «Если бы я родился в обычной семье, такого ребёнка, наверное, и простые люди бы пожалели». Подумав об этом, он вспомнил своего отца.   Он не был похож на других принцев. С детства Ли Юй жил в глубоких покоях дворца. Когда братья становились старше, их отправляли в уделы, но он всегда оставался при дворе, пользуясь беспрецедентной любовью и почестями.   В детстве отец сам брал его на колени. Сегодня он понимал, что такого хладнокровного, отстранённого ребёнка старые слуги, наверное, считали несчастным. Но отец говорил, что у него — облик будущего повелителя, и с тех пор это стало легендой.   Ли Юй прилёг на ложе: «Отец…»  Перед его глазами — тьма и пустота.   «Может быть, ты знал много лет назад, что я — несчастный ребёнок, и поэтому давал мне столько всего?» «Возможно, по своей сути я был ничем не лучше других, и потому ты не мог отпустить меня никуда. Ты мог успокоиться только тогда, когда видел меня каждый день. Только благодаря этим глазам с двухцветными зрачками, которым придали огромное значение, я и стал кем-то…» «Неужели всё дело в том, что изначально я был тем, кому меньше всего стоило завидовать?» «Неужели всё пошло не так с самого начала…» Он никогда не считал свою судьбу чем-то особенным, никогда не воспринимал своё положение как благо. Его высокое положение и почести казались ему естественными, предопределёнными Небесами. Ли Юй никогда не понимал, что такое зависть.   Но однажды он познал зависть — к женщине, прекрасной, как пышный пион. Её красота не была для него главным — он шёл за ней не ради красоты. Просто он никогда раньше не видел такой гордой, словно феникс, женщины.   Она тоже не считала Ли Юя чем-то особенным: восхищалась, но не преклонялась, никогда не притворялась и не ломалась. В этом отношении они были похожи, и именно поэтому в конце концов каждый из них не хотел уступать — и между ними обязательно должен был возникнуть жёсткий, окончательный конфликт.   «Смерть. Эхуан никогда не проигрывала никому. Даже если это был ты, Ли Юй».  Раньше только перед ней он чувствовал себя человеком — по крайней мере, он не видел в её взгляде ни зависти, ни любопытства, ни жадного желания, которые он привык встречать в глазах других.   Он завидовал её смерти.   А он не мог умереть.   За окном падал снег. Он не мог видеть его, но чувствовал ледяной холод у носа. Он никак не мог уснуть. Лёжа на ложе, он чувствовал только скованность и ещё большее неудобство. В конце концов он слегка приподнялся.   Значит, это… снегопад.   Лючжу тихо постучала в дверь. Ли Юй на мгновение замер, затем тихо спросил:   — Кто?   Узнав голос Лючжу, он велел войти, но заметил, что обычно ловкая и решительная девочка сейчас колеблется.   — Что случилось? — спросил он.   — Правитель… Только что из дворца прислали кое-что. Принять или нет? — Она была умна, многое повидала, но сейчас ей пришлось касаться запретной темы, и она не знала, как правильно выразиться.   Ли Юй лишь слабо махнул рукой:   — Что бы то ни было… уберите это.   — Говорят, это дар от Императора, — ответила Лючжу. — Драгоценные вещи, чтобы сохранять тепло и оберегать тело… Среди них — трёхногая благовонная чаша с фигурными звериными ушками, покрытая пурпурно-золотистой глазурью, специально привезённая из Цзиньлина… А ещё эти жаровни. Я подумала, государь, что вам, наверное, тяжело приходится в этом климате, и решила: пусть разожгут — вы сможете держать их в руках, немного согреться… тоже будет неплохо. Всё же он не мог оставить его без присмотра.   Пусть Чжао Куанъинь и ушёл в гневе, но всё равно приказал доставить сюда эти вещи. Снаружи лежали шёлковые плащи, отороченные мехом лисы и норки, аккуратно сложенные — словно полный комплект верхней одежды. Лючжу подняла один, почувствовала тяжесть и качество ткани — сразу поняла: вещь необычная.   Ли Юй молчал долгое время. Наконец, тихо произнёс:   — Тогда внесите.   Лючжу облегчённо вздохнула. Она внесла всё по одной вещи, бережно расставила. В такую погоду, когда только начал падать снег, даже знатные молодые господа Бяньцзина ещё не спешили надевать меха — а жители Цзиньлина уже не выносили холода.   — Правитель…   — Что с тобой сегодня? Говори прямо.   — За дверью… всё ещё кое-кто просит аудиенции.   Ли Юй едва заметно усмехнулся. Кто бы ни пришёл — раз послан из дворца, отказываться было бы неприлично. Он поправил одеяние и сел на ложе:   — Пусть войдёт. Лючжу, ты можешь идти. Здесь всё в порядке.   Раздались шаги. Ли Юй медленно поднялся, не зная, кто перед ним. Но в его облике было нечто врождённое — благородство, присущее лишь тем, кто рождён на троне. Даже стоя, он заставлял прибывшего невольно опускать голову, будто бы именно он, Ли Юй, по-прежнему был тем, кого следует уважать.   Фань Жошуй наконец снова увидел его — тот стоял в белоснежной лисьей шубе, хрупкий и холодный, как зимний иней.   Лючжу тихо закрыла дверь и ушла. Когда она проходила мимо окна в углу покоев, вдруг вздрогнула — едва не вскрикнула, но вовремя заметила цвет одежды незнакомца и крепко сжала губы.   Тот сделал знак — молчать. Лёгким жестом велел ей уйти.   Фань Жошуй, глядя на Ли Юя, видел его спокойствие, чуть заметную улыбку на губах — будто тот ожидал, что он сейчас поклонится. Фань уже начал наклоняться, но вовремя вспомнил: он ведь теперь — заслуженный чиновник, герой новой династии. Зачем ему кланяться?   Он замер, растерялся.   Но Ли Юй заговорил первым — голос был по-прежнему мягок, как шёлк:   — Глаза мои теперь плохо видят… Не могу узнать… кто передо мной…   Фань Жошуй вздрогнул и выпалил:   — О, приветствую вас, Вэймин-хоу… Ли Юй на мгновение опешил. Этот голос… казался знакомым. Его растерянность дала Фаню шанс обрести уверенность.   — Ли Цунцзя, ты меня помнишь?   — А-Шуй?..   — Теперь меня следует называть «Господином императорским цензором» — бросил он с горечью, почти грубо.   А Ли Юй… Всё так же невозмутимо, он медленно протянул руку, слегка потёр запястье, будто бы устал, и снова спокойно опустился на ложе.   — Господин цензор… Вы пришли с какой-то просьбой? Полагаю, ваша цель уже достигнута. Что же ещё может потребоваться от меня — бывшего правителя, ныне пленника Бяньцзина?   А-Шуй сразу понял: он намекает на ту давнюю ночь, когда он, опустошённый и сломленный, лежал в переулке, и этот человек предложил ему обменять деревянный ларец на честолюбивые мечты. Тогда он ждал, что Ли Юй выполнит обещание… Но не дождался. А вскоре после этого умерла Хунэр…   — Ли Цунцзя! Ты!..   Ли Юй едва покачал головой, мягко поправил:   — Ли Юй.   Он слегка наклонил голову, крепче запахнул на себе роскошную шубу из серебристой лисы.   А-Шуй смотрел на него — и сердце сжималось от горечи. Перед ним — разрушенная империя, павший правитель, а он всё ещё облачён в такую роскошь, сохранил всю свою неземную грацию. И в этой грации А-Шуй чувствовал собственную мелкость, низость.   Сам Ли Юй не видел. Он не знал, что эта шуба — императорский дар, сделанный из редчайшего меха серебристой лисы, и подобного больше нет нигде. Это не та вещь, которую можно купить за золото.   Почему он всегда остаётся невредимым? Почему его невозможно коснуться — даже тенью боли?!   — Ли Цунцзя! Сегодня ты проиграл до конца, до последнего вздоха! Я… Я же клялся: однажды я обязательно выиграю у тебя — честным, открытым путём!  Ли Юй слегка кашлянул, но улыбка на его лице не погасла. В ней даже промелькнуло что-то вроде интереса:   — А-Шуй… Ты действительно думаешь, что победил?   Длинные волосы, распущенные для удобства, свободно ниспадали на плечи. Несколько прядей упали на лицо, прикрывая один глаз с двухцветным зрачком. Но даже так он оставался прекрасен. Недоступен.   Как будто весь мир, включая поражение, скользил по нему, не оставляя следа.   Улыбка Ли Юя, лёгкая, как облако, — такой она всегда и была, — в этот миг, когда тот был окутан тяжёлой лисьей шубой, заставила Фань Жошуя почувствовать, как по спине пробегает ледяной холод. Ли Юй словно превратился в серебристую лисицу — хитрую, недостижимую, ждущую лишь одного слова, чтобы разрушить всё, во что верил А-Шуй. — Я… Ты же теперь — разбитый правитель, пленник на цепи! За что ты ещё держишься? В день, когда погубил Хун-эр, ты должен был думать о каре! Но ты сказал… Вдруг голос Фаня стал жестоким. Он резко выхватил из рукава шпильку для волос — давно знал, что у Ли Юя двухцветные зрачки рассеяны, глаза больше не видят света. Раз он не видит — убить его будет проще простого!   — Но ты сам сказал! Ты — убийца моей невесты! Я клялся — однажды, живым, своими руками отомщу тебе! Ли Юй не изменился в лице. Будто бы речь шла не о нём.   — Да, я это сказал. Но ты сам предал и погубил родные горы и реки, свою землю, свой свет. Если ты до сих пор считаешь, что это я погубил Хун-эр… то бери мою жизнь. Она теперь ничего не стоит. Если желаешь отомстить — делай это.   Он спокойно поправил одежд, сел ещё удобнее, будто бы речь шла о чём-то обыденном.   — Только на этот раз… — вдруг улыбнулся, — будь решительнее. В ту ночь на платформе Фэнхуан было темно, ты не сумел добить меня. В этот раз постарайся ударить сильнее… Фань Жошуй смотрел на него — и вдруг почувствовал, будто перед ним не человек, а демон. Каждое слово Ли Юя пронзало, как клинок. Он лишился всего — а всё равно оставался выше, невозмутимый, как ледяной цветок в снегу.   — Ты сошёл с ума… Ха-ха-ха… Потеряв государство, ты окончательно потерял разум! Прославленный Ли Чунгуан из Цзиньлина — теперь безумец, безумец! — кричал Фань, уже не владея собой, голос его срывался. — В прошлый раз я не убил тебя… Но сегодня я обязательно сниму твою голову, чтобы утешить дух Хун-эр в загробном мире! С этими словами он бросился на Ли Юя, занеся шпильку, чтобы вонзить её прямо в горло.   А Ли Юй лишь слегка улыбнулся — будто видел перед собой цветущий город, весенние сады, лепестки, кружащиеся в воздухе.   — Поторопись… Я давно уже жду… Мне так тяжело жить, но я вынужден терпеть… А-Шуй… благодарю тебя… Смерть — и будет смерть. Такая смерть — тихая, без шума, без бремени — может быть, и к лучшему. Всё прекратится. Всё навсегда.   Ли Юй ясно ощущал, как перед ним в ярости нависло чьё-то искажённое лицо. Внезапно что-то стремительно пронеслось по воздуху — с грохотом ворвалось сквозь окно и с силой ударило Фаня по правой руке. Раздался хруст — и Фань вскрикнул, упав на колени у ног Ли Юя. Жуткая сцена. Разбитое окно. В порыве ветра в покои влетели снежинки, кружась, как призраки, наполняя тишину странным шелестом. Ранен — только Фань Жошуй. Ли Юй опустил длинные ресницы. Долгое время молчал. Потом тихо, голосом холодны как лёд, произнёс:   — Не знал, что у тебя, оказывается, есть привычка подслушивать у окна.   За окном — молчание. Фань, дрожа, попытался подняться. Гнев, боль, отчаяние — всё смешалось в нём. И вдруг он увидел, чем был ранен. Это была жёлтая кисть от рукояти  меча — предмет мягкий, шелковый, но брошенный с такой скоростью, что и мягкое превратилось в оружие.   Он пошатнулся, одной рукой прижимая раненую руку, и бросился к двери — но вдруг налетел на кого-то, стоявшего снаружи. Поднял глаза — и замер. Перед ним стоял Чжао Куанъинь.  Фань Жошуй упал на колени, дрожа:   — Ваше Величество…   Чжао Куанъинь распахнул дверь, его брови были сведены, взгляд — гневен, как гроза.   — Фань Жошуй!   Тот, стоя на коленях, дрожал так, что не мог поднять головы.   — Ваше Величество… Ваш слуга признаёт свою вину… Но Ли Юй вдруг тихо заговорил — голос его был холоден до конца:   — Отпустите его.   — Нет! — рявкнул Император.   Ли Юй вздохнул — с сожалением:   — А-Шуй… Ты по-прежнему такой же. Вот почему ты никогда не победишь. В такой момент, будь я на твоём месте, я бы потребовал объяснений у самого Императора: что он делал, подслушивая у окна? Если об этом станет известно… Эти слова повисли в воздухе — и мгновенно изменили ход событий. Чжао Куанъинь на миг застыл, будто ударил в дверь, которая не открылась. Фань Жошуй резко обернулся к Ли Юю.   «Этот человек… Этот человек — не человек!» Он был уверен: Ли Юй либо сошёл с ума, либо он — демон, спустившийся с небес, чтобы погубить страну. Как он мог, в такой момент, защищать того, кто только что хотел убить его, и при этом бросать вызов самому Императору? Неудивительно, что его прозвали «Вэймин-хоу». Трое молчали.   Первым нарушил тишину Чжао Куанъинь:   — Фань Жошуй. Я задам тебе один вопрос. Если хочешь остаться в живых — отвечай честно.   — Да, Ваше Величество.   — То, что ты сказал… Что на самом деле произошло на платформе Фэнхуан? Ты действительно напал тогда на Вэймин-хоу? Фань Жошуй заикался, не зная, говорить ли.   Вдруг Ли Юй резко повысил голос:   — Фань Жошуй! Я виновен перед тобой в смерти возлюбленной — это старая вина. Не нужно беспокоить Его Величество подобными делами!   — Говори! — громовым голосом приказал Чжао Куанъинь. — Иначе прямо в этих официальных одеждах отправишься в подземный мир! — Ваше Величество… Ваше Величество… Ваш слуга родом из Цзиньлина. В прошлом у меня была личная вражда с Вэймин-хоу. В ту ночь на платформе Фэнхуан я пытался его убить… но не сумел. Я лишь ранил его… Чжао Куанъинь медленно опустил руку, которой держался за дверной косяк. Он посмотрел на фигуру на ложе — хрупкую, бледную, но по-прежнему изысканную, словно вырезанную из тумана.   — Почему… почему ты не сказал? Ли Юй покачал головой. Долгое время молчал. Наконец тихо вздохнул:   — Ваше Величество, простите А-Шуя. Позвольте ему уйти.   Он повернулся к Фаню:   — Фань Жошуй, знай: сегодняшнее событие не должно стать известно никому. Ни единого слова. Если об этом узнают — ты сам понимаешь, Его Величество тебя не пощадит.   Фань стиснул зубы от ярости, но вынужденно склонил голову:   — Да. — Хунсю я не убивал. Скажу один раз. Верить — твоё дело. Ли Юй никогда не лжёт. У меня нет на это причин.   Голос его был спокоен, но Фань Жошуй всё ещё качал головой:   — Ты… Я не верю! — Ли Хунцзи погубил Хунсю. Но он уже умер. Вся эта цепь мести и обид — она должна закончиться. А-Шуй, если ты действительно любил барышню Хунсю, то живи ради неё — сделай что-то в своей жизни. А не копайся в прошлом, как в прахе.   В его голосе прозвучала усталость.   — Уходи. Фань Жошуй поднялся, как во сне. Он бросил взгляд на Чжао Куанъиня — не зная, что делать. Но Император не смотрел на него. Он шагнул внутрь покоев.   Долгое молчание. Потом Чжао Куанъинь заговорил — не глядя на Фаня, а обращаясь к Ли Юю:   — Он ранил тебя… И ты всё равно отпускаешь его? — Он уже получил самое тяжёлое наказание. Он сам уничтожил родную землю. Фань Жошуй… Когда ты сможешь стоять передо мной прямо, без страха и унижения — тогда ты и победишь.   Он слабо махнул рукой:   — Уходи. Фань Жошуй поднял с пола шпильку, сжал её в окровавленной руке — и, пошатываясь, зажав рану, бросился прочь. Каждый раз он уходил, не в силах смотреть в глаза. Каждый раз он смотрел вверх — на этого человека, который, даже ослепнув, оставался выше всех.   «Этот человек… Неудивительно, что он писал строки, от которых кровь стынет в жилах. Его сердце — страшнее любого клинка. Никто не может победить его». За окном метель усиливалась. Снег врывался сквозь разбитое окно, кружась, как призраки прошлого. Чжао Куанъинь стоял посреди покоев, глядя на Ли Юя:   — На платформе Фэнхуан… ты был там? — Был. Он слегка поправил шубу, присел на ложе. Голос его оставался спокойным, как ледяная вода. — Потом Фань Жошуй тебя ранил? — Да. — Ты… — Чжао Куанъинь вдруг вспомнил шрамы на его теле. Он должен был догадаться раньше…   Он медленно подошёл ближе. По полу скользили снежинки. Ли Юй слегка закашлял и повернулся лицом к стене.   Когда Чжао Куанъинь приблизился, его голос прозвучал холодно:   — Зачем вы прятались под окном, Ваше Величество? Чжао Куанъинь молча закрыл окно, задёрнул лёгкую ткань, чтобы отгородиться от ветра. Он посмотрел на бледный профиль Ли Юя, вздохнул — и налил тёплого чая.   Протянул чашу:   — Возьми. Ли Юй не шелохнулся. Продолжал сидеть, отвернувшись.   Тогда Чжао Куанъинь взял его руку — твёрдо, но без грубости — и вложил в ладонь чашу. Ли Юй пытался отстраниться, но не мог — боялся пролить. В конце концов пришлось взять. Он сидел, напряжённый, держа перед собой тёплый напиток. Постепенно тепло начало возвращаться в его пальцы. Чжао Куанъинь смотрел на шубу:   — Ты надел её. Хорошо. Я просто хотел проверить… Примешь ли ты. Поэтому и вернулся. — Благодарю Ваше Величество. Но вы заняты важными делами. Виновному подданному, не следует вас задерживать.   Он прямо дал понять — «уходи».  Говоря это, он вдруг сам ощутил в себе лёгкую улыбку. «Вот он, Император, принёс вещи… а когда те не приняли, пришёл сам, спрятался у окна…». Уголки губ чуть дрогнули.   — Не нужно так. Возвращайтесь. Я буду жить.   Чжао Куанъинь увидел, что Ли Юй впервые за долгое время немного расслабился. Он осторожно протянул руку, коснулся шрама на его теле:   — Почему ты не сказал… Почему не объяснил, что опоздал из-за раны? Почему молчал? Пальцы медленно двинулись вверх, к плечу. Ли Юй, только что начавший согреваться, снова напрягся. Он сделал глоток чая, тихо:   — Что с того? Я нарушил обещание. Вот и всё. Чжао Куанъинь покачал головой. «Всё тот же… Никогда не просит о помощи. Никогда не оправдывается». Его рука скользнула по руке Ли Юя, обняла его. Ли Юй резко отстранился:   — Чжао Куанъинь! Но рука Императора не дрогнула. Она крепко обняла его. Ли Юй хотел вырваться — но боялся пролить чай. В итоге он замер.   И почувствовал тепло.   Тепло, которое давно забыл. Он закрыл глаза.   «Хотя бы на миг.   Пусть будет только этот миг». — Ты ведь сказал, что устал… Ты сказал, что больше не выдерживаешь… — голос его звучал с упрёком, но за ним тянулся долгий, тихий вздох. — Ты мог быть таким с чужим человеком, с тем, кто тебя ранил… А мне ты никогда ничего подобного не говорил. На мгновение он почувствовал странное заблуждение — будто мог удержать его, будто этот хрупкий, ослепший человек всё ещё принадлежит ему. Но как? Как удержать того, кто уже давно ушёл? Пальцы Чжао Куанъиня коснулись места, где, как он помнил, была рана.   — Он ранил тебя здесь? Ли Юй резко попытался вырваться, но Чжао Куанъинь не двинулся с места.   — Пей чай. Я не трону тебя. Пальцы Ли Юя постепенно согрелись. А рядом, тихо, почти шёпотом, голос продолжал:   — Расскажи мне… Что ещё было?.. Скажи… Ты ведь говорил, что был и в башне Шэндин… Почему ты опоздал?.. Ли Юй покачал головой. Ни слова. Его вздох коснулся шеи, как дуновение ветра. Молчание. Двое в тишине, окутанные снегом за окном. Постепенно Ли Юй почувствовал своё тело снова — он пошевелил пальцами, допил чай до последней капли.   — Слушай, Чжао Куанъинь… Зачем ты спрашиваешь об этом сейчас? Всё это — тщетно. Зачем тебе цепляться за прошлое? — Почему тщетно?! Никто никогда не осмеливался считать Чжао Куанъиня глупцом! Я ждал тебя трижды! А ты… ты заставил меня почувствовать себя тем самым глупцом Ли Хунцзи! Ли Юй на мгновение опешил.   — Трижды?.. — В седьмой день седьмого месяца ты не пришёл в Цзинчжоу! Почему? — Цзинчжоу? — Ли Юй с горечью усмехнулся. — Я отправил туда посла, чтобы передать поздравления армии Сун. Разве этого было недостаточно? Не угодил ли я Вашему Величеству? Если нет — что ещё я мог сделать? — Он попытался вырваться, но Чжао Куанъинь крепко держал его. Ли Юй вздохнул с усталостью: — В тот день я действительно не знал. Отпусти. В этот миг в сознании Чжао Куанъиня мелькнула мысль:   — Вот оно… Поэтому старый Хань Сицзай вдруг умер… — Что ты сказал?! — Ли Юй вскинулся. Хань Сицзай был для него не просто учителем — он был отцом, другом, самым близким человеком. Его внезапная смерть оставила в сердце пустоту. А теперь он слышал в словах Чжао Куанъиня презрение — и не мог сдержаться. — Ничего, — коротко бросил Император. Теперь он отказался объяснять. — Завтра после полудня пришлют лекаря. Ты должен принять осмотр. Ты сказал, что будешь жить — значит, не имеешь права отказываться. Ли Юй закрыл глаза:   — Сейчас со мной всё в порядке. Нет нужды ни в каких лекарях. — Пошёл снег. — Я знаю. — Я хотел… чтобы ты увидел, как падает снег на севере… — голос его понизился, в нём появилась редкая для Чжао Куанъиня грусть. Ли Юй мысленно нарисовал его черты — всегда гордые, с высоко поднятыми бровями, полные власти и силы. А теперь — такой тихий, почти робкий тон… Это было так необычно, что даже он почувствовал боль. — Невозможно. — Ладно, — Чжао Куанъинь вдруг испугался. — Завтра утром я прикажу вызвать тебя ко двору. Обязательно приди. Ли Юй не ответил.   — Обязательно приди, — Чжао Куанъинь произнёс каждое слово чётко, прямо в ухо, как приказ. — Слышишь? Запомнишь?! Он слегка прикусил плечо Ли Юя — даже сквозь несколько слоёв одежды чувствовалась худоба, кости под тонкой кожей. И вдруг стало жаль.   — Завтра — ко двору. Человек в лисьей шубе лишь безучастно отвернулся.   — Запомнишь?! — снова спросил Чжао Куанъинь, и в его голосе уже звучала паника. Он боялся. Боялся, как никогда.   Он, держащий в руках всю Империю, боялся, что этот человек в его объятиях в следующее мгновение превратится в лёд — растает, исчезнет, как снежинка на ладони. — Запомню. — А если не придёшь? Ли Юй высвободился и, отойдя, опёрся на ложе:   — Более трёхсот членов моего рода Ли находятся в руках Вашего Величества. Виновному подданному остаётся лишь повиноваться приказу. Чжао Куанъинь поставил жаровню рядом с ним:   — Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду не это… Ты нарочно говоришь так… Ли Юй, чьё лицо уже смягчилось усталостью, наконец почувствовал, как клонит в сон.   — Я запомню, — тихо произнёс он.   Успокоившись, Чжао Куанъинь ушёл. Тепло окружало Ли Юя со всех сторон. Постепенно он погрузился в сон. *** Шуба из лисьего меха Четверть часа — и тепло ушло,   Как дыхание, стёртое ветром.   Лисья шуба — лишь пустота,   Где не было и следа тех рук,   Что накрыли, как крылом,   И на миг вернули мне покой. Я дрожал. Как в детстве —   Когда кормилица грела постель,   А я, не зная, что такое холод,   Считал, что мир всегда тёпл.   Но теперь — снег,   Снег за окном, которого не вижу,   Но чувствую ледяным пронзением   В самое сердце. Я был рождён с глазами,   Что видят дважды.   Но, может, это не дар —   А проклятие?   Отец говорил: «Ты — будущий повелитель».   А я думал:   «Может, он просто боялся отпустить меня?» Боялся, что в пустоте   Я растаю, как иней. Эхуан умерла, не проиграв никому.   И я завидовал ей.   Она ушла — гордо,   Как феникс в пламени.   А я остался —   Серый, ослепший,   Привязанный к жизни,   Хотя давно жду смерти. Пришёл А-Шуй.   С глазами, полными ненависти,   С шпилькой, как кинжалом.   — Ты убил Хунсю! — кричал он.   А я лишь улыбнулся:   — Убей. Я давно жду.   Смерть — это покой.   Смерть — это конец боли.   Смерть — это не твоя победа,   А моё освобождение. Но он не убил.   Как и в ту ночь на платформе Фэнхуан.   А за окном — ты.   С кистью меча в руке,   С гневом и страхом в сердце.   Ты спас меня.   Или — поймал снова? Ты принёс чай.   Тёплый.   Я не хотел брать —   Но ты вложил чашу в мои дрожащие руки.   «Пей. Я не трону тебя».   Но ты уже касался.   Ты касался шрама.   Ты касался боли.   Ты касался меня —   Того, кого давно не должно быть. — Почему ты молчал? — спросил ты.   А я думал:   «Разве молчание — не тоже ответ?» Разве боль, которую не показывают,   Не глубже всякой крикнутой правды? Ты сказал:   — Я ждал тебя трижды.   А я не знал.   Не знал, что ты считаешь дни.   Не знал, что ты прячешься у окна,   Как вор,   Как влюблённый,   Как человек,   Который боится потерять   То, что уже давно ушло. Ты ушёл.   Жаровня горит.   Шуба лежит на мне,   Как память.   Как приговор.   Как последний дар. Я закрыл глаза.   И впервые за долгое время   Почувствовал тепло.   Не от меха.   Не от чая.   А от тебя. Но завтра ты скажешь:   — Приди ко двору.   А я отвечу:   — Помню.   Потому что знаю:   Ты боишься, что я исчезну.   А я боюсь, что не исчезну.   Мы оба пленники —   Того, что не можем назвать.   Того, что горьче персикового цвета.   Того, что холоднее северного снега.   Того, что называется —   «Любовь,   которой не должно быть». Narinamc *** 狐裘 一刻钟后，温暖便已消散，   如同被风抹去的呼吸。   狐裘只剩空荡，   那曾如羽翼般覆上我的双手，   曾让我片刻安宁的触感，   早已无影无踪。 我颤抖着。就像童年时——   乳母为我暖床的夜晚，   那时我不知寒冷为何物，   以为世界本就恒温。   可如今，是雪，   窗外的雪，我虽看不见，   却感到它如冰刃，   直刺心底。 我生来便有双瞳，   能看两次世间。   可这究竟是天赐，   还是诅咒？   父皇曾说：“你是未来的君王。”   而我却想：   “或许他只是害怕放手？”   怕我在虚空中，   如霜般消融。 娥皇死去，未向任何人低头。   我竟羡慕她。   她离去得如此骄傲，   如凤凰浴火。   而我留下——   灰暗，失明，   被生命束缚，   尽管我早已渴望死亡。 阿水来了。   眼中燃着恨意，   发簪如匕首。   “你害死了红姝！”他怒吼。   我却微笑：   “杀了我吧，我早已等待。   死亡是安宁，   是痛苦的终结，   不是你的胜利，   而是我的解脱。” 但他没有杀我。   一如当年凤台之夜。   而窗外——是你。   手持剑穗，   心中满是愤怒与恐惧。   你救了我。   还是——再次将我捕获？ 你端来热茶，   温热的。   我不愿接，   你却将茶杯塞进我颤抖的手中。   “喝吧，我不会碰你。”   可你早已触碰。   你触碰了伤疤，   触碰了痛楚，   触碰了我——   那个早该不复存在的我。 “为何沉默？”你问。   而我心想：   “沉默不也是一种回答吗？”   未曾显露的痛，   难道不比呐喊更深刻？ 你说：   “我等了你三次。”   可我不知道。   不知你在数着日子，   不知你藏身窗外，   像贼，   像恋人，   像一个   害怕失去   早已离去之人的   凡人。 你走了。   火炉燃烧着。   狐裘覆在我身上，   如记忆，   如判决，   如最后的赠礼。 我闭上眼。   久违地，   感受到了温暖。   不是来自皮毛，   不是来自茶汤，   而是来自你。 可明日你会说：   “入宫来见。”   而我将答：   “记得。”   因为我明白：   你怕我消失，   而我怕我无法消失。 我们皆是囚徒——   困于无法言说之物，   比桃花更苦，   比北地风雪更寒，   那名为——   “不该存在的爱”。