Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Наступила ночь. Время, когда после долгих бурь наступает покой, когда воины и народ празднуют мир. Но перед воротами дворца Цзинь-вана — два белых бумажных фонарика, трепещущих на ветру. Снег не прекращался — весь день он падал густо и тяжело, а теперь, в темноте, мороз пробирал до костей. Чёрный, как смола, дворец не светился, как прежде. Вместо привычного сияния сквозь стены пробивался лишь тусклый, мертвенно-белый свет. К воротам подошёл человек в простых одеждах. Его тёмная фигура слилась с ночью. Стража уже собралась отругать наглеца, но услышали, что Цзинь-Ван отправил Ван Фу проверить: — Не из дворца ли прибыли? Человек лишь крепче запахнул тёмный халат и кивнул. Ван Фу тут же поспешно впустил его. Слуга за спиной плотно закрыл ворота, оставив за порогом метель и ветер. Только теперь стало видно: весь дворец был в трауре. Все одеты в белое. Белые фонари отражались в снегу, как призраки. Ван Фу шагнул вперёд, приглашая гостя:   — Мой господин ждёт вас уже давно. Тот ускорил шаг:   — Главный управляющий Ван не может покинуть дворец. Потому и послал меня. Подойдя к двери библиотеки, Ван Фу на мгновение остановился, бросил осторожный взгляд внутрь:   — Говори осторожно. Это же Цзинь-ван. Дело касается слишком многого. Ни в коем случае не взбеси его. — Ваша светлость, — произнёс Ван Фу, открывая дверь. Чжао Гуанъи, сидевший за столом, долгое время не поднимал головы. Медленно, с холодной сосредоточенностью, он разжигал маленькую поминальную лампаду. Только когда пламя дрогнуло и вспыхнуло, он наконец посмотрел на вошедшего.   — Это Ван Цзиэнь тебя послал? — Да. — Значит, ты в курсе дела. — Я лишь простой слуга. Братья с сестрой живут на востоке города. Именно туда в ту ночь главный управляющий передал служанку Линъэр. Чжао Гуанъи медленно взял платок и вытер руки.   — Как она?.. Она всё это время была у вас? — Да, с тех пор не перемещалась. Но… Линъэр… боюсь, плохо с ней. Держится, но, скорее всего, недолго. Чжао Гуанъи тут же нахмурился. В его глазах вспыхнул ледяной холод.   — Плохо? Она — единственная, кто всё видела. Веди меня к ней немедленно. Чжао Гуанъи переоделся в тёмно-синие одежды и направился в одну из бедных улочек города. В конце улицы стояла соломенная хижина — похоже, зимнее хранилище дров. Рядом — крошечное окошко с тусклым светом. Ещё одна лачуга, едва ли пригодная для жилья. Их шаги скрипели по снегу. Вдруг — щелчок. Свет в хижине погас. Посыльный вздохнул:   — Ваша светлость… С тех пор как всё произошло, Линъэр так боится. При малейшем шорохе она гасит свет. Должно быть, опять… Чжао Гуанъи посмотрел на хижину. Снег хлестал по крыше, ветер проникал сквозь щели. В такую погоду это жилище не укрыло бы и птицу. Он вдруг почувствовал жалость к девочке — Ван Цзиэнь, видимо, не слишком заботился о ней после передачи. Голос его стал мягче:   — Подожди снаружи. Я зайду один. Дверь была прикрыта. Чжао Гуанъи толкнул её — порыв ветра распахнул створку, впуская снежные хлопья. Внутри — кромешная тьма. И тут же он почувствовал запах — густой, металлический, пропитавший воздух запах крови. Сердце сжалось.   — Линъэр? Раздался шорох, будто что-то ползёт по полу. Чжао Гуанъи быстро зажёг фонарь. Свет упал на пол — и он замер. — Линъэр… На ней всё ещё было светло-розовое придворное одеяние, за много дней превратившееся в грязную, рваную тряпку. Волосы девочки были спутаны, в них — кровь. По полу — засохшие тёмные пятна. Она лежала на животе, повернувшись спиной. Только что она в ужасе потушила лампу — масло ещё дымилось на столе. Лишь чудом Чжао Гуанъи успел схватить светильник — иначе бы вспыхнул пожар. Он видел, как она, словно раненое животное, пытается отползти. Воздух в хижине был тяжёлым, пропитанным запахом крови и страха. Его замутило. Он стоял, оцепенев, и впервые почувствовал не гнев — а ужас.   — Линъэр… Линъэр, обернись… Это я… Я не причиню тебе вреда… Он в ужасе хотел сказать, что не причинит ей вреда, но слова застыли у него на губах. Он вдруг замер: «а кто он вообще?» Линъэр резко обернулась. Чжао Гуанъи инстинктивно посмотрел — и отшатнулся на два шага. Та самая живая, острая на язык служанка, что раньше ни перед кем не отступала, теперь напоминала кровавого демона. От кончика носа и ниже — лицо было изуродовано, плоть почернела и распалась. Чжао Гуанъи резко отвёл взгляд — не выдержал, не смог смотреть дальше. Раздались невнятные, задушенные звуки. Он едва удержал фонарь.   — Линъэр… — медленно опустился на колени. — Ты… — он почти почувствовал, что Ван Цзиэнь ошибся, передав её сюда. Лучше бы тогда советник просто убил её — и она замолчала бы навсегда. А теперь… она и на человека-то не похожа. Глаза её были налиты кровью. Вдруг она бросилась к нему, схватила край одежды и яростно замотала головой. — Кто тебя так изуродовал? Кто погубил Юньцзе? — Чжао Гуанъи наклонился ближе. — Скажи… Линъэр… Её руки дрожали, не слушались. Она изо всех сил пыталась что-то нарисовать на полу. Через мучительные мгновения на земле проступил тёмный, искажённый узор — словно ветвь с цветком. Чжао Гуанъи всмотрелся:   — Цветок?.. Хуажуй?.. Она кивнула. Тот, кто стоял за дверью, напряжённо прислушивался. Чжао Гуанъи схватил её за руку, впился взглядом:   — Как она посмела? Как она осмелилась? Она только вошла в дворец — и сразу получила милость? Император ходил к ней? От боли Линъэр едва не потеряла сознание, но продолжала кивать. Кровь уже проступала из её глаз. Чжао Гуанъи продолжал, пересказывая то, что слышал:   — Он хотел пойти к Юньцзе… Но в итоге всё равно пошёл к госпоже Хуажуй?.. Да?   Линъэр уже не могла говорить. Её рот был изуродован, раны не заживали, на морозе кровь застыла в чёрные корки. Она могла лишь кивать. Чжао Гуанъи отпустил её руку. Она рухнула на пол. Но глаза её всё ещё умоляли — она хотела что-то сказать. Он медленно опустился на стул:   — Хуажуй?.. Всего лишь женщина… Даже если она искусна — без поддержки ей не выстоять… Если бы он… если бы он не бросал Юньцзе снова и снова… не оставлял её одну…   Он горько усмехнулся:   — На самом деле, разве Цзычэнь и холодный дворец — не одно и то же? Линъэр снова попыталась подняться.   Чжао Гуанъи вдруг громко рассмеялся — смех был пустым, безумным:   — Вот и ваша участь… Раньше бы я заставил его увидеть это! Вот что бывает с теми, кого он губит! Императрица погибла не зря!  Он встал, посмотрел на неё:   — Не бойся… Она не умерла напрасно. Эта женщина заплатит. И он тоже заплатит. У Линъэр не было слёз. Но, услышав эти слова, она постепенно успокоилась. Чжао Гуанъи смотрел на неё — и не узнавал ту живую, озорную девочку, что была раньше. Он поставил фонарь и подошёл к простому деревянному ложу в углу. Должно быть, она лежала там, не в силах пошевелиться. А когда услышала шаги — упала на пол от страха. Чжао Гуанъи уже собирался позвать кого-нибудь, чтобы перенести её в более тёплое место, как вдруг заметил: глаза Линъэр впились в каменную кладку возле ложа — с ненавистью.  — Линъэр! — крикнул он. Но было поздно. Девушка, не раздумывая, ринулась вперёд и с разбегу ударилась головой о край ложа.   Мгновение — и картина стала невыносимой. Кровь хлынула из лица, как распустившийся цветок. — Ты… — он слабо протянул руку.   Но она уже уходила.   Она хотела последовать за Юньцзе. «Вы никого не можете спасти». Всю свою жизнь он пытался кого-то уберечь — и каждый раз терпел поражение. Даже эту изувеченную, сломленную Линъэр… Он только что клялся про себя: «Я спасу её. Я дам ей шанс». Но и она не оставила ему этого шанса. Холодная хижина. Ветер и снег проникают сквозь щели.   Кровь на полу быстро застывает. Он сидит посреди лужи крови и интриг, медленно закрывает глаза. Духовные благовония давно исчезли из его жизни.   Единственное, что он может сделать — это мысленно читать сутры, чтобы упокоить их души. «Отправить вас всех». Это — единственная сила, что у него осталась. Скрипнула дверь. Чжао Гуанъи вышел из хижины, держа на руках окровавленное, изувеченное тело Линъэр. Ван Фу, стоявший у входа в переулок, сразу почувствовал неладное и бросился навстречу. Увидев, что держит в руках его господин, он замер как вкопанный. — Императрица умерла, — тихо произнёс Чжао Гуанъи. — Это была её служанка. Теперь и она… вот так. Голос его дрожал. Больше он ничего не мог сказать. Ван Фу едва мог поверить:   — Императрица… скончалась? — Ван Юньцзе была убита во дворце, — произнёс Чжао Гуанъи, выговаривая каждое слово. — Запомните эти слова: Чжао Куанъинь.  Ван Фу и тот, кто привёл его, немедленно опустились на колени. В эту ночь в Бяньцзине шёл торжественный дворцовый пир, повсюду царило тёплое, светлое веселье. А он один стоял в снегу, держа на руках тело, почти лишённое человеческого облика. Он тоже не выносил холода. Только теперь Чжао Гуанъи вдруг вспомнил — он сам не переносил холода. Он так и не стал… человеком этого северного неба.  Руки дрожали. Боль в животе нарастала, пронзала тело.   — Чжао Куанъинь… брат… — вдруг он тихо рассмеялся. — Если бы ты только оглянулся… Хоть раз… Хоть одним взглядом… Она бы не стала такой, как сейчас… Ван Фу скрипнул зубами:   — Единственная наследница военачальника… — и не смог вымолвить больше ни слова.  Чжао Гуанъи долго стоял, держа в руках похолодевшую девочку, подняв лицо к небу.   «Вот он, снег… Юньцзе…» — Я ведь никогда не говорил тебе… Я никогда раньше не видел снега. А ты так и не побывала на юге. Я всегда мечтал… вернуться с тобой в Цзяннань. Показать тебе. Знаешь ли ты… Цзяннань — моя родина. Разве старшие не говорят: когда станешь кем-то, женишься — обязательно должен вернуться на родину, поклониться предкам? Лицо Линъэр постепенно покрывалось снегом. Он всё стоял, неподвижный, как статуя.   — Ваша светлость… — тихо позвал Ван Фу.   Чжао Гуанъи не шелохнулся. Снег облепил его с головы до ног. Холод проникал в кости, в сердце, в душу. Вдали, сквозь метель, доносились отголоски праздника. Цзинь-ван — могущественный, любимый младший брат Императора, — стоял на краю мира, держа в руках мёртвое тело и молча глядя в пустоту. Он уничтожил свою родину. Потерял Юньцзе. И… даже самого себя он больше не узнавал. — Ваша светлость… у вас рана. Пойдёмте внутрь… Ваша светлость? Чжао Гуанъи наконец закрыл глаза:   — Я не хотел погибнуть в том наводнении. Не хотел, чтобы меня нашли мёртвым у алтаря, превратившимся в холодный пепел… Ничего не добившись. Разве это было ошибкой? Никто не ответил. Он вдруг резко распахнул глаза и громко крикнул:   — Ван Фу! — Служу Вашей светлости! — Забери тело Линъэр и покажи старым людям из рода Ван! Скажи им: «Чжао Куанъинь охладел к императрице! Во дворце царят демоны, убившие императрицу и изуродовавшие Линъэр! Если мы не отомстим — мы предадим великую милость полководца, что однажды спас нас всех! — Так точно! — И… сожги тело Линъэр. Отнеси пепел Ван Цзиэню. В день поминовения императрицы… найди возможность похоронить её рядом с ней. Пусть хоть в смерти она не будет одна. На краю переулка мелькнула тень. Он медленно, шаг за шагом, пошёл обратно. Когда он добрался до ворот дворца Цзинь-вана, он уже был покрыт снегом, как снеговик. Он не мог говорить. И никто так и не узнал, что он тоже не выносил такого холода. В этот миг Чжао Гуанъи вспомнил церемонию сдачи. Тогда Чжао Куанъинь, не выдержав, сошёл с ворот Сюаньдэ — лишь чтобы накинуть на Ли Юя тёплую одежду. Он не мог смотреть, как эта хрупкая, прозрачная тень дрожит от холода. Цзинь-ван видел это. Он стоял рядом, сдерживал себя. Но и он тоже не выносил этого. Он уничтожил родину, потерял Юньцзе и даже себя уже не узнаёт. Ничто по праву ему не принадлежало с самого начала. Будто суждено ему было вечно брести во тьме в одиночестве, пока не заблудится окончательно и не сойдёт с пути. «Поэтому… я хочу всё, что принадлежит тебе». Молча он вернулся во дворец Цзинь-вана. «Тот, кто полон любовных желаний, не видит Пути.  Подобно чистой воде, в которой помешали рукой:  когда все соберутся вокруг, никто не увидит в ней своего отражения.  Люди, чьи сердца переполнены желаниями,  становятся мутными — потому и не видят Пути.  Вы, шраманы, должны оставить желания.  Когда желания и скверна исчезнут,  Путь откроется». Белые бумажные фонари, мерцающие сквозь падающий снег, горели всю ночь.   Кого они звали?   Чьи души призывали вернуться? На следующий день снег всё ещё не прекратился. В Зале Почёта течение воды в каналах было выверено с идеальной точностью. В тот самый момент, как Лючжу шла вдоль ручья в сторону покоев, она увидела, что ко входу прибыли посланники из императорского дворца. — Его Величество повелел Вэймин-хоу немедленно явиться ко двору! — протянул голос слуга, растягивая слова, чтобы каждый в павильоне — от первого до последнего — обязательно услышал. Лючжу, едва успев поклониться, поспешно вбежала в покои:   — Правитель… Ли Юй медленно поднялся, слегка сведя плечи от холода. Лючжу тут же накинула на него меховую шубу.   — Пришли из дворца… Приказывают вам явиться ко двору… Она ожидала, что он откажется. В душе она уже гадала, как бы сгладить это, не вызвав гнева сверху. Но Ли Юй направился за ширму:   — Понял. — Правитель… Вы и в самом деле пойдёте? — Да. Так в тот день после полудня Ван Цзиэнь заметил, как внезапно и тайно к Императору явился советник Чжао Пу с заявлением о чрезвычайно важном деле. Подобные формулировки обычно предвещали недоброе. Ван Цзиэнь несколько раз пытался выведать, в чём дело, но безуспешно — и в душе горько сожалел. Однако после ухода советника он увидел, что Император в отличном настроении, ничуть не взволнован какой-то тайной. Тогда Ван Цзиэнь тотчас повеселел, стал ещё расторопнее и осмотрительнее. Чжао Куанъинь, бросив взгляд на небо, спросил:   — Вэймин-хоу получил повеление? — Да. Его повозка уже во дворце. — Проведите Вэймин-хоу зал Таньге.  Когда Ли Юй вошёл в зал, он почувствовал вокруг множество присутствующих. Он давно перестал надеяться на своё зрение — сегодня его это уже не волновало. При появлении Императора он встал, чтобы почтительно приветствовать. Чжао Куанъинь лишь приказал придворному лекарю осмотреть его глаза. Лекарь был удивлён:   —У Вэймин-хоу необычное природное явление — двухцветный зрачок. Подобное — редкость в веках, описано лишь в отдельных медицинских трактатах… Ли Юй слегка нахмурился:   — Двухцветный зрачок — вовсе не благо. — Верно, — продолжил лекарь. — Судя по всему, с самого рождения в глазу протекала иная ци, и теперь, похоже, произошёл толчок, вызвавший болезнь…   Он долго изучал пульс, затем внезапно взял со стола подсвечник:   — Ваша светлость, перед вами — полная тьма? Он слегка покачал предметом. Глаза Ли Юя, почти янтарного оттенка, чуть дрогнули.   — Чуть-чуть ощущаю движение. Очень тёмно. Но если хорошо отдохну, в темноте могу различить очертания. Чжао Куанъинь закрыл дверь и сел рядом.   — Раньше взгляд Вэймин-хоу не был таким тусклым. Сейчас он будто рассыпается. Лекарь ещё раз внимательно осмотрел глаза, задумался:   — Людей с двухцветным зрачком в мире — единицы. Я никогда не сталкивался с подобной болезнью. Однако если Вэймин-хоу всё ещё различает очертания — значит, меридианы не повреждены. Есть шанс на восстановление. При этих словах человек в жёлтых одеждах нахмурился:   — Если ты здесь только ради редкостей — зачем тебя держать? Что ты хочешь сказать? Лекарь поклонился:   — Прошу Ваше Величество не гневаться. Я сделаю всё возможное. Но пока неясна причина болезни, лечение будет лишь пробным. Прошу Ваше Величество понять: это… сложный случай. — Зачем болтать пустое?! Я спрашиваю только одно: вылечится он или нет? — Ваше Величество … Я не смею утверждать. Попробуем… Чжао Куанъинь уже собрался вспылить, но в этот миг человек на ложе спокойно произнёс:   — Благодарю лекаря за старания. Я и не надеялся на исцеление. Если получится — хорошо. Если нет — прошу Его Величество не винить никого. Это — дело лишь Ли Юя. Не стоит тревожить весь двор. Чжао Куанъинь был ошеломлён. Эти слова были сказаны так просто, что он не мог даже разгневаться при лекаре. В сердце вспыхнула обида — и он лишь резко приказал:   — Немедленно составь рецепт! За малейшую ошибку… — Ваше Величество! Я не посмею! — лекарь поспешно отступил, боясь лишнего слова, которое могло бы вызвать гнев Императора. Зал Таньге обычно пустовал. Сейчас его специально подготовили для лечения глаз. Двое остались наедине. Некоторое время царила тишина. Первым заговорил Чжао Куанъинь:   — Это не могло случиться внезапно. Должна быть причина. Как ты испортил свои глаза? Он сел рядом. Ли Юй, укутанный в тёплую лисью шубу, выглядел лучше, чем в последние дни. Тот лишь покачал головой:   — Не помню… — Нет, нельзя так. Если хочешь вылечиться — вспомни. Что стало причиной? — А я и не хочу лечиться, — ответил он спокойно, без тени вызова. Голос его был ровным, будто он говорил о чём-то обыденном. Чжао Куанъинь не мог даже счесть это за упрямство — настолько искренне это прозвучало. — Ты! — Император вскипел. — Я сказал: это моё личное дело. Будет ли лучше — всё равно. Да и лечиться мне не хочется, — произнёс Ли Юй, будто речь шла о чём-то совершенно пустяковом. Он коснулся резной деревянной перегородки у ложа и слегка наклонился, прислонившись к ней. — Правда, не нужно так беспокоиться. Чжао Куанъинь смотрел, как он лениво откинулся на сандаловом дереве. Вся обстановка зала Таньге была сделана из сандала — тихая, благоухающая, умиротворяющая. Он немного остыл, вздохнул:   — Красный сандал… Тебе должно быть по душе. Ли Юй закрыл глаза, слегка вдохнул аромат:   — Нравится… Но разве это что-то меняет? — Что ты хочешь сказать…? — Назад не вернуться. Я не вижу. Ты покорил Цзяннань. Чжао Куанъинь… Хватит себя обманывать. Голос его был спокоен, будто он вот-вот заснёт, но при этом ясно было видно — его пальцы слегка дрожат.  То ли от холода? То ли смятения в душе? Сам Ли Юй не знал. Тепло от жаровни постепенно окутывало его, принося умиротворение. Наступило долгое молчание. Первым его нарушил Чжао Куанъинь:   — Очень холодно? Ли Юй покачал головой. — А прогуляться выйти — хочешь? Тот не ответил. — Я хотел… показать тебе падающий снег. Но боюсь… что не успею. Протяжный вздох. Ли Юй чуть повернул лицо:   — Не успеешь?.. Ты боишься, что я умру? — Нет… Прогуляемся? — Чжао Куанъинь не стал объяснять. Вдруг взял его за руку. Ли Юй инстинктивно попытался отстраниться, но Император крепко сжал его ладонь, подтянул ближе и аккуратно поправил лисью шубу, плотнее закутав его. — Никто не увидит. Его пальцы были прохладными. Ли Юй перестал сопротивляться. Чжао Куанъинь медленно повёл его к выходу. *** Фонари в снегу  Снег на ресницах, тень в огне — Два брата в белом, в тишине.   Один несёт сквозь метель и лёд   Девчонку, что уже не живёт.   Другой — в палатах, в золоте,   Глядит сквозь снег в его мечте.   Их разделяет власть и лёд,   А снег всё падает, как счёт.   Кто помнит юг, где тает лёд?   Где снег — не снег, а чей-то вздох…   Но в сердце — пепел, в небе — стужа.   И нет прощенья. Нет и дуже.   Лишь два фонаря в ночи стоят —   И снег их светом ожигает.   Они зовут тех, кто ушёл…   Кто в Цзяннань больше не пришёл. Narinamc *** 雪中的灯笼 雪落睫上，影映残灯 — 两兄弟立于雪中，寂然无声。   一人穿越风雪寒冰，   抱着再也不会醒来的身影。   一人端坐金殿华堂，   透过飞雪望入梦乡。   权力与冰雪将他们分隔，   而雪，仍在默默计数着时光。   谁还记得南方冰雪消融的地方？   那里的雪，不是雪，而是谁的叹息……   可心中唯余灰烬，天上唯有寒霜。   没有宽恕，也没有希望。   只有两盏纸灯伫立寒夜，   雪花灼烧着微弱的光焰。   它们呼唤着离去的灵魂——   那些再不能归去江南的人。