Девушка с портрета

Грубые голоса и пьяный хохот наполнили дом, возвещая о возвращении Моры. В главной зале, где плетьми выбивали дух из непокорных рабов, пираты делили добычу, привезенную из очередного набега. Золото, драгоценности, шелка – все это сыпалось на грубые столы, вызывая жадные взгляды и громкие споры. Когда дележка подошла к концу, Мора, довольная и пьяная от победы, бросила короткий приказ: — Рабыни! А ну привести Лиру ко мне! Вскоре, тень, в спальню Моры вошла Лира. Дверь за ней закрылась с глухим стуком, отрезая девушку от остального мира. Мора сидела на кровати, развалившись как хищник, и смотрела на Лиру тяжелым, оценивающим взглядом. Лира похудела. Кожа обтягивала острые скулы, щеки впали, тени легли под глазами, лишая взгляд былой живости. Голова опущена, плечи поникли, в каждом движении сквозила усталость и покорность. Не дожидаясь приказа, Лира медленно, сняла с себя грубое тряпье. Оно упало к ногам, обнажая исхудавшее тело, на котором отчетливо проступали ребра. Мора смотрела, не отрываясь. Девушка перед ней была тенью самой себя, сломанной, потухшей, неживой. Вместо страха и сопротивления – лишь безвольная покорность. Неожиданно для самой себя, Мора почувствовала странное раздражение. Она подозвала Лиру жестом. — Подойди ближе, — прорычала Мора, и когда Лира приблизилась, толкнула её на кровать. Ожидая сопротивления и борьбы, но ничего не последовало. Лира, заранее зная свою участь, сама развела руки за голову, а ноги раздвинула широко, насколько позволяли силы, открываясь перед Морой, предлагая себя на растерзание. Мора была поражена. Вместо триумфа и удовлетворения, она почувствовала неприятный холодок. Эта покорность, это отсутствие сопротивления пугало больше, чем открытый бунт. Но отступать Мора не привыкла. С грубым рыком она набросилась на Лиру, жестоко и грубо вторгаясь в неё рукоятью кнута. Боль пронзила тело Лиры, но она молчала. Веки плотно сомкнуты, губы сжаты в тонкую линию. Лишь тихий вздох вырвался из груди, да едва слышный стон, заглушенный грубым дыханием Моры. Ни крика, ни мольбы, ни даже слез. Лира приняла насилие как должное, как неизбежную часть своего рабского существования. Море это надоело. Раздражение нарастало. Где же удовольствие от сломленной гордыни, от поверженного врага, если враг сам сдался без боя? С рычанием Мора отбросила кнут и начала избивать Лиру кулаками. Удары сыпались на лицо, на грудь, на живот, но девушка старалась даже не реагировать. Только едва заметная дрожь пробегала по телу, губы сжимались еще сильнее и из горда вырывался сдержанный стон боли. — Да что с тобой такое? — прорычала Мора, отступая от кровати. Гнев и непонимание боролись в голосе. — Почему ты не кричишь? Почему не сопротивляешься? Лира молчала. Глаза оставались закрытыми, лицо – бесстрастным. Мору это взбесило окончательно. Она схватила Лиру локоть, грубо стащила с кровати и толкнула к двери. — Убирайся! Проваливай отсюда! Ненавижу сломленных рабов! Лира, пошатнувшись, вышла из спальни, оставляя Мору в одиночестве, парализованную непониманием и неудовлетворенным гневом. Что-то пошло не так. Игра, которая раньше приносила ей удовольствие, теперь казалась пустой и горькой. Покорность Лиры лишила Мору победы, оставив в душе неприятный осадок тревоги и непонимания. Сломленная кукла оказалась не так интересна, как гордая королевна.