Gotham offspring

      — Ну постой! — тень, серая на фоне прокуренного неба уворачивается от хватки. Крыша скользит под каблуками. Он не видит, но знает, что взгляд Леры полон презрения.                     — Ты просишь меня о невыполнимом.                           — Хотя бы выслушай.                           — И с чего бы мне это делать?                     Она дышит на руки в лайкровых перчатках. Белые клубки разматываются вокруг невидимого во тьме лица. Холодно. И впервые Грейсон не знает, что сказать. У него хорошо подвешен язык. Но острое чувство вины впивается под кадык не хуже тигриных когтей.                     — Я знаю, что у тебя есть все причины злиться…                           — Ха-ха!                     Дик терпеливо продолжил:                     — …и ненавидеть меня, но, прошу… просто прошу: выслушай меня. Ты ведь все еще моя сестренка, правда?                     Он гадал по разлившейся в воздухе тишине, не перегнул ли палку. Но молчание не казалось напряженным. А может он просто уже утратил способность волноваться. Перегорел как лампочка. Всё. Иссох.                     — Ты говоришь так только потому, что тебе от меня что-то нужно? — фирменная кошачья подозрительность в голосе. Дик даже представил ее обычный для такого тона прищур — режущий, пронзающий. Обычно она улыбалась, словно все подозрения были несерьезными, понарошку. Но на самом деле, конечно, Валерия ждала горячих и искренних заверений в обратном.                     — Нет.                     Он молчал, не подбирая слов. Они все раскатились замерзшими бусинами звезд по оледеневшему небу. Шарики бильярда. Солнце загонит из в лузы с рассветом. Но пока у него есть время… осколки времени. Чтобы поговорить.                     — С семьей, Дик, так не поступают.                           — Прости, я…                           — И говорю я не о тебе, — она повысила тон ровно настолько, чтобы он замолчал.                           — Тогда не поступай так и ты. — Тихий риск. Тихий-тихий голос. Еще не мольба. Но уже не просьба.                           — О, если он не счел меня своей семьей, то что я могу сделать?                           — Он поступил так пытаясь тебя защитить.                           — Мне не нужна его защита!                     — Чудесно! Но теперь ему нужна помощь. Мне. Мне нужна помощь. Мы ведь все еще…                           Она безжалостно молчала, предоставляя Ричарду свободу слов. И он пытался, видит бог, пытался ухватить разбегающуюся свору за поводки. Связать воедино.                           — …друзья?                     Это было не то. Всё было не то. Слово не то. Ситуация не та. Даже время не то.                           Полночь давно накрыла город руками, закрыла ему перчатками глаза. Угадай, кто есть кто в кромешной темноте Чикаго. Кем была Валерия сейчас? Кем она была ему?                           Она всегда была его старшей названой сестрой. Почти с самого начала, как только увидела его. Они сблизились раньше, чем с Бэтменом. Пусть тот и твердил во всю, что верит в светлую душу воровки, что поможет ей измениться, что она лучше, чем думает о себе сама…                           Прошло немало времени, прежде чем эта парочка притерлась друг к другу. Прежде, чем его наставник признался воровке в симпатии. Прежде, чем выставил ее вон. Вон. Вон. Вон.                     Это слово до сих пор звучало набатом в ушах. Каково же было ей, едва поверившей в то, что мир бывает не так жесток, как Кошка привыкла думать. Что в ее жизни появилось место людям, которые всегда поддержат и примут. Что она кому-то нужна. Что у нее возник дом. Появилась семья.                     Она пожертвовала своей безопасностью ради него. Приняла на себя удар. Сохранила тайну Ричарда перед Брюсом.                     А все, что получила взамен — хлесткое «вон».                     — Я так считала.                     «Считала». Прошедшее время. Оно безжалостно и просто, как нож, отрезает всех, кого ты любишь. Даже если любить можно вне правил английского языка.                     — Прости меня.                     — Да что ты, птенчик, не извиняйся. Это был мой выбор — помочь тебе. И я правда понимаю, почему для тебя это важно. Твой папочка бы не вынес такого позора в семье. Ах как хорошо, что мне больше не стоит ломать об этом голову.                     — Просто поговори с ним. Это все, о чем я прошу.                           — Так может мне рассказать ему о плохом поведении сынишки?                           И сколько яда. Он заслужил, чтобы ему плеснули в лицо этих слов. Бесспорно заслужил.                           — Главное, что он поверит. Неважно, что именно ты ему скажешь. Вэл. Прошу. Как друга.                           Валерия замолчала. Снова. Она могла бы попросить что угодно взамен. Могла бы поставить любые условия. И он бы выполнил. Но она просто молчала. Было холодно и тихо.                            — А помнишь, как мы играли в снежки на заднем дворе?                           — Я помню, Дик.                     — И ты случайно разбила окно кухни.                           Она пожала плечами.                           — Не случайно. Я думала, оно пуленепробиваемо… и меня очень удивило, что Мыш не озаботился безопасностью дома должным образом.                           — Он мне сказал потом…                     — Что я неуклюжая дура?                     Дик покачал головой. Он ощущал досаду от того, что не может придумать ничего лучше, чтобы удержать внимание названой сестры.                     — Что ты разбила его сердце вместе с тем стеклом.                     Даже если она так больше не считает, Вэл навсегда останется его лучшим единственным другом.                     — Если я в это поверю, то точно останусь дурой, Дик.                     — Он уже тогда знал, что все закончится нехорошо. И все равно рискнул сблизиться с тобой.                     Все должно было кончиться не так. Они совершили слишком много ошибок — каждый свою дозу.                           — Потому что хотел использовать.                           — Потому что ты для него важна. Важнее всего, что у него было и будет. — Голос предательски дрогнул. — Не убивай его, пожалуйста. — Как глупо это звучит. Но по-другому и не скажешь.                           — Дик…                     — Он оттолкнул тебя только потому, что верил в то, что это единственный способ тебя спасти.                           — Зачем ты мне все это говоришь?                           — Потому что вы оба — моя семья. И вы оба — мои друзья. Я не хочу терять ни тебя, ни его. Только не так.                           — Ты понимаешь, как это безумно звучит? Бэтмен умирает от тоски? Да еще и по мне… Ты сказочник, Грейсон, похлеще Олле Лукойе.                           Она смеется. Тихо. Печально. Словно от боли. И Дик почти завидует тому, что его (все еще, ну пожалуйста, ну не делай так) подруга может себе это позволить.                           — Ты знаешь, что произошло. Пережить две смерти за один день… он проходил это двадцать лет назад. Он не может пережить это снова. Когда я понял, что ты жива, я…                     Опять слова встают ледышками поперек горла.                     — Продолжай.                     Но другого выбора нет. И он продолжает.                     — Я попытался его убедить. Но он мне не поверил.                     — Вот видишь. Никто тебе не верит, дурачок. Меня не существует. Так оно и должно быть…                     Снова этот вымученный смех. Не ласковый, как когда они говорили о наболевшем. Не задорный, как когда получалось разыграть Бэтмена (пусть тот и делал вид, что попался). Не заливистый хохот, как после хорошей хохмы. И даже не злой, как после хорошей взбучки.                     Мертвый смех мертвой воровки, сгоревшей заживо полтора года назад в преисподней готэмской канализации. Даже ее смерть оказалась ложью. Что говорить про жизнь?                     — Пока якудза не разделается с тобой по-настоящему.                     Ей больше не смешно.                     — Напомни-ка, кто этому виной?                     И Дику тоже.                     — Ты права. Но и речь сейчас не обо мне.                     — Я помогла тебе по дружбе. Потому что всегда относилась к тебе как к брату. Но знаешь в чем весь кайф быть мертвой? Труп никому ничего не должен.                     — Но Брюс пока еще не труп. Хоть и выглядит… очень похоже.                     Она молчала. Смотрела снежной пелене в лицо и молчала. Руки озябли. Хотелось лечь лицом прямо в снег и замереть так. До скончания веков. Это слишком сложные вопросы для воровки, пусть и с весьма выдающимся талантом. Все навалилось слишком быстро, слишком много всего произошло. А вот теперь еще замаячила тень прошлой жизни на горизонте. Кошка только успела отгоревать свое.                            Сначала она злилась на Бэтмена. Потом тосковала вместе с ним, услышав об утрате в семье. Потом заблокировала все новости с пометкой «Уэйн» и «Бэтмен», чтобы никогда не прикасаться к этому праху готэмского бытия.                           Она сбежала. Спряталась. Спаслась.                     И вот теперь на крыше ее «прогулочного» дома появляется Грейсон и заявляет, что верит в дружбу, в друзей, во всю эту чепуху с заботой и семьей. И что она тоже должна поверить.                     Должна вспомнить как это больно.                           — Друзья не причиняют боли. Не используют друг друга. Не отказываются встать на защиту, когда это было так нужно!                     Перед мысленным взором белый коридор, ответвление пещеры, построенное недавно. Как раз на такой случай. Расширившиеся глаза, потемневшие до неузнаваемости. Он кажется злым. Но сейчас Кошка понимает, что Бэтмен просто напуган. Она не думала, что увидит его когда-то таким. Брюс даже перед лицом апокалипсиса оставался до абсолютного невозмутимым. И это пугает. Впрочем, он быстро берет себя в руки. «Пошла. Вон».                            «Вон».                            Вон.                            Он говорил ей что-то еще. Что-то колкое и несправедливое. Бил в самую мякотку. Безжалостно. Методично. Когда она выбегала из коридора, цепляясь взглядом за голые стены в мутной пелене слез, случайно заметила Грейсона тоже.                     Он был без маски. Растрепанный. Встревоженный. Белые губы сжаты в одну линию.                     Он слышал — всё.                     И он молчал.                     — Ты не сказал тогда ни слова.                     — Так было нужно. Я…                     Он сглотнул снежный ком в гортани.                    — Я не был до конца согласен с Брюсом. Но…                     — Ты всегда выполняешь его приказы.                           — Сегодня — нет.                     Она улыбнулась. Снег подсветил кривую улыбку. Болезненную. Сжатую тисками холода и сарказма.                            — Мы предаем тех, кого любим, Дик. Во имя чего?                            — Он просто хотел тебя спасти. А я хочу спасти его.                            — А я спасла тебя.                           — И сейчас тебе самой нужна помощь.                           — Мне никто не нужен, друг.                           Дик ловит движение тени краем глаза. Неуловимое. Ускользнувшее из поля зрения — уже. И все, что остается от собеседницы — повисший в воздухе шепот:              — Пошел. Вон.