meant to be

      Минхо, плотнее кутаясь в плащ, прижал колени к груди. Влажная, еще прошлогодняя листва неприятно смялась, прилипая к щеке, и Минхо, приоткрыв глаза, увидел, что его спутники уже развели костер, который рассеивал плотную лесную мглу. Над костром, нанизанные на тонкие жерди, висели заячьи тушки. Должно быть, постарался кто-то из солдат, пока ходил к реке набрать воды.              Прошлой ночью — той, которой выдвинулись в путь, — они остановились лишь раз, да и то на рассвете. Пара часов тревожного сна — не ради людей. Лошади устали, и загнать их до смерти стало бы величайшей глупостью. Днем они передохнули лишь единожды — на подъезде к реке — чтобы дать лошадям напиться.              В сегодняшней ночи сна было больше, но и его не хватало. Минхо пытался разлепить глаза, но те закрывались вновь.              До восхода солнца оставалось чуть меньше часа.              — Ваше Высочество, — Чонин сел рядом с Минхо, подталкивая его в плечо. — Мы поедим и скоро отправимся в путь. Вам тоже стоит поесть.              Минхо сел, оттряхивая себя от листьев и снимая капюшон плаща. Поправил фибулу. Чонин протянул ему ломоть хлеба, поверх которого лежало надрезанное мясо. Минхо кивнул, огляделся. Подступающий рассвет делал лес более внятным.              Пока солдаты тушили костер и собирали вещи, Минхо дожевывал суховатое мясо.              Хенджин скомандовал, и все сели в седла.              Еще один день пути.              Смолька, бодрая после сна, стрелой пролетала вдоль пыльных дорог. Поля сменялись лесами, а после копыта били по маленьким деревянным мостам, пересекая узенькие притоки рек.              После полудня, когда лошади выдохлись, а солнце начало неистово печь, они достигли границы Вириды. На нее указывала развилка, разделенная камнем с высеченными на нем названиями, и совсем маленький городок, примостившийся на берегу реки.              Они оставили лошадей прислуге на небольшом постоялом дворе, а сами расселись по лавкам. Минхо неловко пристроился с краю. Солдаты — люди Хенджина, а потому так же, как и он, не испытывали стеснения в присутствии Минхо, но не теряли уважения и некой доли благоговения. Они поглядывали на него изредка. Им было проще делать вид, что принца рядом нет.              Минхо пил воду, разбавленную теплым вином, и молча опустошал плошку с пшеничной кашей. Хенджин что-то громко рассказывал, и солдаты смеялись, а Чонин тянулся к ним ближе, стараясь вникнуть в их шутки.              Минхо вышел из-за стола и отправился к стойлам. Отыскал Смольку. Потрепал ее по голове, расчесал пальцами гриву. Смолька ластилась к его рукам, толкалась носом в грудь, шелестела соломой, переступая с ноги на ногу.              Вдруг у Минхо за спиной что-то загромыхало, и он обернулся, слыша растерянное «Ой».              Перед ним стояла молодая женщина с лицом, загоревшим до цвета созревшего желудя. Женщина нагнулась, поднимая таз, который она уронила. По влажной земле у нее под ногами Минхо понял, что она принесла воду, чтобы наполнить корыта для лошадей.              Смолька громко заржала, и Минхо вновь вернул все внимание ей.              — Что ты, не намучилась еще от меня? — он грубовато проводил ладонями по ее шее. — Соскучилась? Не устала еще?              Женщина ушла, но вскоре вернулась, выливая воду в деревянное корыто рядом с Минхо. Она снова порывалась уйти, но вдруг замерла.              — Вы ведь из Вириды? — спросила она у Минхо, и он замер, удивленно глядя на нее.              Женщина держала вежливую манеру — ту, с которой положено обращаться к людям с узкими глазами, пускай даже статус и чин их еще не известен, но слова, которые она произносила, и ее тон казались Минхо неотесанно грубыми.              — А тебе какое дело?              — Если из Вириды, поезжайте прочь, — она нахмурилась.              — Не из Вириды мы, — грубо оборвал ее Минхо.              — Так и что вам здесь надобно?              — Охотники мы, не видишь, что ли? Едем в леса загонять дичь.              — Поезжайте тогда обратно, — женщина выдохнула. — Не ищите себе несчастий на голову.              — Что же здесь за несчастья?              — Вы, видать, глупец, — женщина усмехнулась. — Что будете делать, когда вас настигнет Поветрие Ив? — она пошла прочь с конюшни, и Минхо, опомнившись, бросился ей вслед.              — Значит, так местные прозвали хворь?              — Поветрие Ив, — женщина кивнула. Она огляделась по сторонам и по узкой тропе пошла к реке сквозь заросли высокой травы. Минхо не отставал. — Древий Мор. Поцелуй Феры. У этой заразы много названий.              — Почему поцелуй Феры? — Минхо проследил за тем, как женщина села на краю мостков и омыла руки в реке. Он присел на траву рядом с мостками. Солнце пускало по воде блики, и Минхо чувствовал его жар своей кожей. Он вновь накинул капюшон.              — Значится, вы, живущие за пределами Вириды, вообще ничего не ведаете? — женщина растеряно посмотрела на Минхо и печально улыбнулась.              — Нам мало известно. Люди боятся сюда приезжать, а раз не приезжают, то и вестей не привозят.              — Вы ведь здесь не только ради охоты, — женщина сощурилась.              — Боюсь, что моих друзей интересует только она. Однако я — известный сплетник. Пускай я сам сплетен не распускаю, но послушать их не прочь, — Минхо улыбнулся и, порывшись в карманах, достал три медные чеканки.              — А я не прочь рассказать, — женщина заглянула Минхо в глаза. — Деньги я возьму, но вы должны знать, что я и без них все поведала бы. Я лишь хочу, чтобы больше людей узнало о здешней беде. Быть может, тогда отыщется тот, кто поможет нам с Поветрием Ив, — она села на разогретый солнцем валун напротив Минхо и убрала за передник чеканки, протянутые Минхо.              — Что ж, я слушаю.              — Из уст в уста пересказано, как Поветрие Ив появилось. На границе с Лесами Феры в самой чаще стоит егерьский домик. По прошлой зиме граф наш назначил нового егеря, совсем молодого, и велел ему там поселиться, чтобы леса осматривать и сообщать о том, не завелось ли чего и кого не надобно. Егерь делал все, как граф велел. Каждый день обходил лес, да шел так, чтобы не переступать границу и не заплутать случайно до Лесов Феры. Егерь первый раз осматривал леса днем, второй же — ночью. Днем, ясное дело, человек, знающий лес, страха к нему не питает, однако ночью даже егерь опасался лесов. Все-таки с детства деды и бабки пугают нас священными лесами. И ладно б это были сказки, а тут — все быль.              — И что с этим егерем сталось?              — Заплутал. Потерялся в ночных лесах и никак не мог вернуться, а когда понял, что забрел в Леса Феры, то уже с жизнью попрощался. Но затем он увидел блеск воды где-то в низине. Ночь была столь темной, что ничего не удавалось разобраться, однако вода блестела так, будто отражала весь лунный свет. Егерь спустился в низину и увидел маленький ручей. Он пошел вдоль него, надеясь, что ручей его выведет, но ручей привел егеря к старой иве. Усталость взяла верх, и егерь решил, что попробует отыскать путь днем, когда взойдет солнце. Он забрался под ивовые ветви и улегся у ствола. Уснул. Да только его разбудил громогласный шорох листвы. Егерь открыл глаза, но увидел лишь мрак и подумал, что ослеп, а после ощутил прикосновение губ ко лбу и тут же мрак пробрался и к нему в голову. Когда егерь очнулся и огляделся, он понял, что лежит на границе Лесов Феры.              — Он смог вернуться?              — Конечно, — женщина коротко рассмеялась. — Как иначе я рассказывала бы вам все это? Егерь вернулся. Сначала в свою избушку, а после в ближайшую деревеньку, где жила его мать. Егерь рассказал ей о поцелуе Феры, и мать решила, что богиня его благословила. Старуха пошла трепаться об этом всей деревне. Вернулась домой только под вечер, чтобы проводить сына обратно в лес. Начали прощаться, да только егерь не смог сказать и слова. Он сделался немым.              — Речь так и не вернулась?              — Нет. В тот вечер егерь не вернулся в лес — местная знахарка все кудахтала над ним, пыталась вернуть ему голос. Однако язык у егеря не двигался, и все, на что его хватало, — бессловно мычать. Язык онемел, и егерь не мог ни есть, ни пить. К третьему дню он совсем ослаб. Знахарка велела матери разводить мед в воде и, прижимая язык, поить его этим прямо в глотку.              — И долго ли ему удалось прожить?              — Совсем нет. Уже к седьмому дню егерь ослеп, а кожа на его руках сделалась сухой и грубой. Вскоре кончики его пальцев покрылись корой — такой же, как у лесных ив. Корой он начал покрываться весь. Ноги, руки, стан. Он лежал и не мог пошевелиться, лишь стонал. Совсем исхудал. А когда кора покрыла его грудь, егерь начал кашлять кровью. Всего десять ночей он прожил, а там и помер. Люди шугались его — он ведь совсем на человека перестал походить. А весть об этом разнеслась по всем округам. Егеря похоронили глубоко в лесу, опасаясь сохранять его тело на кладбище. Мать егеря ходила туда каждый день, а вскоре увидела, что над его могилой из земли протянулся ивовый росток.              — И что же дальше?              — Она побежала к деревенскому старосте, чтобы рассказать обо всем, — так орала, что весь люд собрался. Она кричала, что ее сын был избран богиней и теперь переродится. Кричала и вдруг умолкла. Кто-то, смеясь, спросил: «Что ж это, и тебя Фера поцеловала?» Да только никто больше не рассмеялся. Старуха онемела. А к следующему дню ослепла, вот только немыми ходило уже полдеревни. Когда люди поняли, что от этой погибели бежать надо, скрылись в соседних селениях и заразу во все концы света растащили. Поветрие Ив — злая хворь. Обманчивая. Кто месяц с ней проживет, кто уже к третьему дню весь корою покроется. Вдохнешь тот же ветер, что и хворьный человек, а там на в следующий вечер голос потеряешь.              — Видела хворьного?              — Да если б видела, не стояла бы здесь сейчас. Сестра моя видала. Ее село далеко, почти у графского замка. Как только про хворь услышала, сестра племянников сюда, ко мне, отослала, а сама с мужем на хозяйстве осталась.              — И что с ней сейчас?              — На той неделе проезжал мимо человек из ее села. Отдал мне берестовый сверток, а в нем — древесный пепел. Сестрин муж частичку передал. Весточек он мне не писал. Читать-то я не умею, да тут и не надобно слов.              Минхо потянулся к кошелю и достал оттуда золотую чеканку. Вложил ее в загорелые женские ладони.              — Не просади попусту. И языком не чеши, а то всегда найдется тот, кто отберет.              Женщина молча кивнула. Она не поднялась с валуна, чтобы уйти от реки вместе с Минхо.              Минхо вернулся к стойлам и заметил, что Смольки уже нет. Вышел к дороге.              Чонин стоял с краю, у самого забора постоялого двора, и держал поводья своего коня правой рукой и смолькины поводья — левой.              — Ваше Вы… — начал Чонин.              — Тише ты, дурак безмозглый, — Минхо легонько пристукнул его по затылку. — Совсем разум потерял?              — Простите, — Чонин шмыгнул носом. — Все уже уехали. Они шагом двинулись, так что галопом мы их в два счета догоним.              — Хенджин все по старой песне, — Минхо, тяжело вздохнув, запрыгнул на Смольку. — Уж и подождать ему невмоготу.              Они выехали из городка и пронеслись вдоль свежевспаханного поля. Гряды чернеющей земли обвивали холмы и низины плодородным полотном. Солнце прогрело поля, и облака скользнули по небу россыпью перьев. Сереющая сеть натянулась под куполом солнца.              На подъезде к лесу последним рывком Минхо нагнал Хенджина, тут же припуская Смольку на трусцу. Чонин нагнал колонну следом.              Леса не кончались до самого вечера. Изредка мимо мелькали проблески полей и рек, проносились заборы трактиров и крестьянских дворов.              Когда солнце почти исчезло за верхушками елей, колонна замерла на распутье. Основная дорога, стремящаяся к северу, вела прямиком к замку Гранума. Путь, сворачивающий на восток, — к дороге, которая, изгибаясь, выходила вдоль Лесов Феры. Но в сторону заходящего солнца стремилась небольшая тропа с едва прокатанными колеями, и дубовый указатель, подсказывающий название, давно был обломлен.              — В той стороне Тирзуз, — сказал Хенджин. — Та самая деревня. Мы можем взглянуть на нее сейчас, узнать обстановку. А можем поехать завтра уже из замка Гранума. Минхо, что скажешь?              Минхо замер, всматриваясь в поросшие травой колеи. Солнце просачивалось сквозь плотно сомкнувшиеся стволы, и если бы Минхо не знал, что до Лесов Феры еще полдня пути, он посчитал бы, что путь ведет к ним.              Он все думал о Поветрии Ив.              Думал о нем, когда только выехал с постоялого двора и оборачивался, проверяя, не отстал ли Чонин. Думал о нем, когда увидел впереди молодых солдат. Когда пересказывал слова незнакомки Хенджину, когда Хенджин шутил о том, что ради поцелуя богини он будет рад стать даже репейником, когда мысли Минхо начали виться вокруг магии — Поветрие Ив до боли напоминало хвори со страниц древних бестиариев, которые хранились в комнате Минхо.              В детстве Минхо любил листать эти книги.              Он знал практически всех существ, знал все травы, знал болезни и даже проклятия — отец не поощрял этого увлечения, но и против не был. Тогда Минхо считал, что истина, запылившаяся на этих страницах, — давным-давно всего лишь пустые сказки.              Минхо читал не о магии — все, что содержало прямые пояснения к ней, давно было уничтожено.              Минхо читал о ее порождениях. О проявлениях.              Но теперь магия коснулась его рук, и страницы бестиариев перестали казаться пеплом легенд.              Если Поветрие Ив — магия во плоти людей, связано ли оно с колдунами? Связано ли оно с ним?              Связано ли с Джисоном?              Если Джисон чародей, может ли хворь сгубить его? Вполне вероятно, да. Иных причин тому, что он не пришел к Минхо, просто не находилось. Прошлой ночью Минхо тревожно просыпался, опасаясь, что Джисон появился рядом, однако то были лишь проходящий мимо солдат или поправляющий полы его плаща Чонин.              Вполне вероятно, Джисон счел решение Минхо оказаться в эпицентре большой глупостью и не последовал за ним ближе к хворным местам. Знал ли он о Поветрии Ив больше, чем известно местным и лекарям?              Если бы только Минхо мог его обо всем расспросить… Но даже если мог бы, Минхо не знал, когда Джисон появится вновь.              Закат расплавлял алыми лучами червоточину леса. Минхо тянуло туда. И это зовущее ощущение отражалось неприятным биением сердца. Если нутро тянулось к чему-то, Минхо предпочитал ему не доверять. Это могло быть недобрым знаком. Обманом собственных мыслей.              — Ваше Высочество, — окликнул его Чонин. — Так куда мы поедем?              — В Тирзуз. Надолго не задержимся. Увидим все своими глазами, чтобы потом Гранум не напоил нас обманом.              Хенджин, поджав губы, кивнул.              Минхо пришпорил Смольку и первым выехал на дорогу. Тропа петляла вглубь леса, резко изгибалась.              Минхо обернулся. Его спутники отстали, но Минхо слышал стук копыт. Чем глубже становился лес, тем плотнее склеивались тени.              Наконец стволы поредели, и дорога показалась немногим шире.              Минхо натянул поводья. Смолька зашагала по пустынной — по единственной — деревенской улице. Последние лучи заката утонули в соломенных крышах, разворошенных ветром.              Все будто замерло.              Распахнутые ставни, брошенные подле крылец коромысла, воткнутые в разворошенный стог грабли. Топор, лежащий на поленнице. Пустая псарня. Тягучий, тревожно трепещущий цокот цикад. Вечерний щебет птиц. Вдоль улицы по сухой земле тянулась длинная черная полоса, так и не смоченная дождем. Минхо знал, что черной она казалась лишь при свете наступающей ночи, а днем, вероятно, все еще алела.              Тишина.              Поток ветра зашелестел кронами. Минхо доехал до конца улицы. Спешился.              На окружавшей Тирзуз поляне виднелся огромный холм, покрытый недавно вскопанной, но успевшей просохнуть землей. Общая могила. Всех жителей деревни похоронили в одной.              Минхо привязал Смольку к заборному столбу и добрел до поляны. Обошел могильный курган со всех сторон. Огляделся, стараясь заметить еще хоть что-то.              Лес окружал Тирзуз плотной стеной — казалось, он подкрадывался и становился все ближе. Минхо вдохнул поглубже — почувствовал запах гниения, принесенный ветром.              Страх затаился в груди.              Где Хенджин? Где все остальные?              Куда, во имя Феры, они запропастились? Они же ехали прямо за Минхо, так почему до сих пор не появились?              — Они свернули не на той развилке, — раздался голос Джисона, и Минхо, вздрогнув, обернулся, готовясь ударить того, кто всегда уворачивался. — Ты так быстро скакал, что, должно быть, даже ее не заметил, — Джисон усмехнулся. — Они, на свою беду, оказались внимательней. Возможно, я им немного помог, пролив чуть больше полулунного света на тропу, ведущую в тупик.              Лишь когда Джисон подошел ближе, Минхо смог его рассмотреть. На Джисоне была темно-красная, почти коричневая рубашка, и штаны, заправленные в туго завязанные сапоги. Его пояс увешивали мелкие мешочки из грубой ткани. Когда Джисон поворачивал голову, длинные серебряные цепочки с амулетами и металлическими фигурками, обвивавшие его шею и цепляющиеся за уши, начинали звенеть, сливаясь с гулом цикад.              Джисон передвигался плавно, заглядывал Минхо в глаза. Минхо старался смотреть на родинку на его щеке.              — Не самое приятное место, верно? — Джисон осмотрелся по сторонам.              Вновь поднялся ветер.              Смолька издала приглушенный и жалобный звук. Начала рыть копытом землю.              Минхо хмуро уставился на Джисона. Слегка толкнув его плечом, прошел мимо. Пригладил Смольке гриву, успокаивая ее. Минхо собирался взобраться на лошадь и вернуться к остальным. Отрываться от них, ехать в Тирзуз было глупо. Ему здесь делать нечего.              — На твоем месте я не торопился бы уходить, — посоветовал Джисон и, кивнув головой куда-то ближе к лесу, поманил Минхо за собой.              Минхо боялся Джисона, но теперь, когда он был здесь, все окружающее становилось не столь страшным, каким казалось Минхо и каким было на самом деле.              Солнце совсем скрылось за горизонтом. Минхо мог видеть лишь чужой силуэт, и присутствие чего-то живого и разумного успокаивало его. Минхо глубоко дышал. Запах гниения становился все сильнее, все ближе. С каждым новым шагом, сделанным ближе к лесу, треск цикад становился громче.              Джисон остановился, не дойдя до большой раскидистой ели, и уставился куда-то вниз, в траву.              Минхо присел, руками раздвигая заросли полевых цветов. Два собачьих трупа — одна сука и один кобель. Дворовые. Их шерсть пропиталась засохшей кровью. Минхо стало дурно дышать, и каждый следующий вдох он делал через рот, размыкая пересохшие губы.              — Не вздумай трогать, — Джисон положил руку на его плечо, и Минхо тут же ее сбросил.              Подорвался с места, выпрямился, встал.              Цикады разрывались оглушающим треском, клубя его над поляной. Джисон смотрел немигающим взглядом. Его глаза казались столь же черными, сколь черны лесные тени. Он смотрел так, как смотрят кошки, когда зрят в той тьме, в которой слеп человек.              Джисон сел, поджимая колени к груди. Минхо подошел ближе, склонился над ним.              — Смотри, — почти приказал Джисон, одной рукой переворачивая суку на другой бок.              Он дотронулся до краев колотой — идеально круглой — раны, расположенной на шее, и надавил на них. Минхо сделалось дурно. Ему показалось, что он увидел копошение внутри.              Джисон провел рукой по трупу, его прикосновение остановилось у точно такой же раны, впивавшейся в сучье бедро. Джисон перевел взгляд на кобеля. Указал на два отверстия на его теле.              Между ранами было одинаковое расстояние. Идеально выверенное и ровное. Раны глубокие, шириной с девичье запястье. Минхо представил ту силу, с которой наносились эти удары, чтобы проникнуть так глубоко в толщею плоти. Быть может, даже кости были раздроблены.              Это не дикий зверь.              Удар чего это мог быть? Кирка? Кол?              — Ты ведь тоже это заметил, верно? — Джисон встал.              Пошел обратно к деревне, на ходу развязывая один из своих мешочков и доставая комочек листьев. Джисон смял их, растер сок по рукам. Минхо делал широкие шаги, упираясь взглядом в его спину. Вдруг что-то словно заколыхалось, и тени обрели мягкость линий. Минхо, оборачиваясь, увидел огонь, сжигающий два собачьих трупа.              — Надо поскорее убираться отсюда, — Джисон осмотрелся по сторонам и, заметив деревянную бочку, окунул в нее руки, смывая сок листьев. — Эти твари всегда чуют огонь и тянутся к нему. Все те, что описаны в бестиариях на полках твоей комнаты. Ты знаешь, чьи это клыки. Тебе всего лишь нужно вспомнить, — Джисон уставился на Минхо, и Минхо, вздрогнув, попятился назад.              Он отвязал Смольку, запрыгнул на ее спину. Лошадь тревожно мотнула головой.              Минхо тоже ощутил это. Ему нужно уходить. Он не знал, что настигнет его здесь, но предчувствие не несло ничего хорошего.              Джисон смотрел на Минхо снизу вверх.              Ждал.              — Каждый своим путем, верно? — Джисон усмехнулся.              Минхо пришпорил коня, и ему показалось, что огромная тень кольцом обвилась вокруг деревни. Заскользила, зашипела — Минхо вырвался прочь, выравнивая Смольку посеред дороги.              Джисон остался там.              Минхо не знал, может ли то, что растерзало местных, навредить Джисону. Вероятно, это чудовищу стоило опасаться. Если же наоборот — что ж, это не дело Минхо.              Ветви казались неровными сводами галереи, скрывавшими Минхо от лунного света. Сквозь прорези между стволами редкие лучи падали на дорогу, освещая ее.              Вскоре заслышались знакомые голоса.              Минхо доехал до перекрестка, увидев около указателей Хенджина и Чонина в сопровождении всей солдатской свиты.              — Где ты был? — спросил Хенджин. — Мы следовали за тобой, но дорога вывела нас к обрыву. К тупику. Тебя мы не нашли, поэтому решили вернуться и подождать здесь.              — Я доехал до Тирзуза. Деревня пуста и безлюдна, но кое-что я там все же обнаружил. И что-то заметил. Я хотел бы обсудить это с Гранумом. Вернемся в Тирзуз завтра.              — Как скажешь, — Хенджин нахмурился и пришпорил своего коня, бросаясь вперед по дороге, ведущей к главному замку Вириды.              Замок остался таким же, каким его помнил Минхо. Больше богатства и изящества, чем крепости и неприступности.              Будь его память чуточку лучше, Минхо признал бы в молодом конюхе, уведшим их лошадей, мальчика, который некогда с интересом и завистью поглядывал на маленького Минхо со стороны. В старой ключнице Минхо мог бы узнать женщину, которая много лет назад показала ему здешний сад, а сегодня показала Минхо его покои. В юной девушке, присевшей перед ним в реверансе, Минхо мог бы узнать дочь Гранума. Однако ей в их первую встречу не исполнилось и шести, а сейчас Авене было столько же лет отроду, как и некогда ее матери, когда ее выдали за Гранума.              — Ваше Высочество, — Авена слегка склонила голову, и свет свечей, расставленных в коридоре, отразился от золотых украшений, вплетенных в ее густые черные волосы. — Граф Хван, — она поклонилась и Хенджину, но не столь низко и не опускаясь перед ним в реверансе. — Рада знакомству, — она сдержанно улыбнулась, не отводя глаз от Хенджина.              Минхо с недовольством приметил этот взгляд. После него Хенджин вечно встревал в какие-то передряги, даже если ничего не предпринимал. И чем выше был статус девушки, тем серьезней могли оказаться проблемы.              Очевидно, Авена понимала, что подобных взглядов не могла оставить принцу, но ее вполне устраивал и его друг. Со слов отца, Минхо знал, что Авену уже как год вывели в свет и все пытались подобрать ей жениха. К ее несчастью, Авена слишком сильно походила на отца. Узкие глаза с тяжелым веком, широкие скулы, крупные губы. Быть может, на ином лице Минхо счел бы эти черты привлекательными, но в Авене все казалось каким-то странным и немного нелепым.              Минхо улыбнулся ей, но не шире, чем следовало бы.              Авена проводила их в комнату отца и тут же исчезла, последний взгляд оставляя Хенджину.              Старик Гранум сидел в своей постели, укрытый одеялом по самую грудь. Его спина опиралась на подушку, подложенную к изголовью. На изножье кровати Гранума сидела огромная белая птица, размерами она могла бы сравниться с охотничьим псом. Птица спала, опустив голову на грудь и прикрыв ее крылом.               Минхо подошел ближе к кровати, глядя на Гранума. Хенджин встал за его правым плечом.              — А, Минхо, — Гранум взглянул на него болезненными глазами. — Да видит Фера, ты подрос! Я помню тебя еще совсем маленьким. В нашу последнюю встречу ты, уезжая, свалился с пони, — он кряхтящее рассмеялся. — Что, не бережет тебя Минсу? Как же он тебя сюда послал? — Гранум, будучи старым другом короля, знал о нем больше, чем когда-либо узнают летописцы. Кроме Верты, лишь ему позволялось звать короля по старому имени — по тому, которое ему дали при рождении, а не по тому, которое ему пришлось принять после коронации.              — Отец узнал, что его старому другу нужна помощь, — проговорил Минхо. — Кого же он должен был послать, если не лучших из своих людей?              — А скромности тебя так и не обучили, — Гранум усмехнулся, перевел взгляд на Хенджина. — Приму за честь познакомиться с молодым Хваном.              — И я приму за честь нашу встречу, — Хенджин коротко поклонился. — Поведайте нам, что случилось в Тирзузе?              — Что ж это вы, сразу к делу?              — Предположу, что медлить не стоит, — сказал Минхо.              — И то верно, — Гранум провел рукой по бороде. — Как вы видите, я болен. Силы уже не те, да и они меня покидают. Можете не страшиться. Это не Поветрие Ив. В замке нет людей, поцелованных Ферой.              — Что же с вами случилось?              — Старость, — Гранум усмехнулся. — Она и мешает мне привести дела в порядок. Когда я узнал, что происходит в Тирзузе, то подумал, что старость окончательно вытеснила весь мой разум, но я все еще верю своим людям. Я не хотел, чтобы Минсу запомнил меня как безумца. Я хотел, чтобы его люди сами все увидели и рассказали ему.              — Рассказали что?              — Про магию, — Гранум понизил голос. — Точнее, про существ, порожденных ею. Они вернулись.              — Хотите сказать, что это магия виновата в произошедшим в Тирзузе? — Хенджин сощурился.              — Именно. Прошу, съездите завтра. Взгляните на окрестности, и вы поймете, о чем я говорю.              — Я верю вам, — прервал его Минхо. — Я успел побывать в Тирзузе. Но я хотел бы, чтобы вы рассказали все по порядку.              — Само собой, — Гранум тяжело вздохнул. Он потянулся к тумбе, чтобы взять с нее чашу, и слуга, возникший из неоткуда, наполнил ее водой из графина и подал ему.              Гранум опустошил чашу.              Джисон уставился на Минхо. Ухмыльнулся. Уперся спиной в стену, встав совсем рядом. Его волосы были взъерошены, взгляд ковырял затылок Минхо.              — Помнишь, как полгода назад на самом севере сотряслась земля? — спросил Гранум у Минхо. — Толчки были столь сильными, что раскололись скалы. Местные говорили, что толчки задели даже Леса Феры. Что происходит в лесах, нам неизвестно. Зато ведомо одно — отчаянье. Люди потеряли все. Многие свободные пришли сюда, в Вириду. Кто-то отправился дальше, на самый юг, кто-то остался и обосновался в моих деревнях. Вот тогда-то и начались наши беды. Сначала Поветрие Ив, а после… Народ приходил ко мне и просил помочь. Они говорили, что в лесах поселилось чудовище — как на него ни взгляни, всюду змеиная голова. Чудище видели то в одной деревне, то в другой. Я посылал охотников, посылал своих солдат. Те караулили, но ничего не находили и не замечали. Спустя время я выяснил, что о чудовище впервые заговорили люди, бежавшие от расколов земли. Я подумал, что они просто-напросто захотели внести раздор между местными и занять их ремесленнические ниши, поэтому на время об этом позабыл.              — Но пришлось вспомнить?              — Пришлось, — Гранум кивнул. — Лесники в Тирзузе заготавливали поленья для нашего замка. Каждый день мои люди ездили за бревнами, а тут вернулись без дров и бледные, как первые снега. Сказали, что в Тирзузе все мертвы. Ни одной живой души. Тогда я вспомнил рассказы, все еще передающиеся из уст в уста. Я послал пару своих солдат, чтобы те провели ночь в Тирзузе и попытались пускай не убить, но выследить странного зверя. В те дни я еще надеялся, что у страха глаза велики. Народ любит приукрашивать истину, и с каждым пересказом она становится все страшнее. Но мои солдаты не вернулись. Просто исчезли. Это были мои лучшие люди. Я испугался. Меня вновь одолела лихорадка — она возвращается время от времени, страшная, тягучая. Голова трещит. Я не мог думать, не мог ждать и тут же послал письмо Минсу. Если погубившее всех в Тирзузе действительно чудовище, значит, замешана магия. А я в магию не полезу. Пусть Минсу решает, как стоит поступить. Да. Минсу, — задумчиво протянул Гранум. — Минсу и его люди.              — Есть ли кто-нибудь, кто видел чудовище и выжил? — спросил Минхо.              — Ни одного. Я отследил слухи. Последним их первоисточником была старуха, жившая в поселке близ Тирзуза. Да только Поветрие Ив сгубило ее раньше, чем мы до нее добрались. Все остальное — россказни подслушавших.              — Завтра мы отправимся в Тирзуз и увидим все сами, — сказал Хенджин. — Со мною смелые люди. Искусные бойцы.              — Надеюсь, что умения защитят их, — вздохнул Гранум.              Минхо взглянул на Джисона. Тот внимательно слушал Гранума, держа в руках графин с водой и делая вид, что исполняет свое служье предназначение.              Вдруг раздалось птичье урчание, и когти зацарапали изножье. Белая птица изящно вытянула свою шею и уставилась на Гранума глазами-изумрудами. Птица походила на лебедя, да только голова у нее была как у крупной ржанки. Она сидела, не шелохнувшись, и всматривалась в лицо старика.              — Что это за птица? — Минхо захотелось протянуть руку и дотронуться до ее перьев.              — Это Харадр, — нехотя пояснил Гранум.              — Отчего она так смотрит на вас?              — Харадр — птица, ведающая смерть. Когда харадр чувствует хворь в человеке, он просыпается. Если харадр взглянет на больного человека и не отвернется, то он будет жить. Если он заглянет ему в глаза и вскоре голову повернет, значит, человек не излечится. Эту птицу мне прислал в подарок лорд Аквилон — отблагодарил за то, что я отправил ему своих людей на помощь, когда земля сотряслась и расколола его владения шрамами новых разломов. В одном из ущелий его люди и нашли харадра.              Хенджин с подозрением покосился на птицу и отошел подальше, потянув за собой Минхо.              — Это магия, — нахмурившись, сказал Минхо, и услышал, как Джисон коротко прыснул, рассмеявшись в графин. Никто иной его не услыхал.              — Это не магия, — покачал головой Гранум. — Магия всегда несла людям зло и смерть. Харадр зла не держит и смерти не приносит — лишь предупреждает, отыщет ли она человека в скором времени.              — Никакому простому животному это не под силу. Одно ясно — колдовство.              — Не веришь мне? — разочаровано пробормотал Гранум. — Что ж, можешь рассказать об этом харадре Минсу. Если он сочтет, что харадр — существо, сотворенное магией, я покаюсь и избавлюсь от птицы. Но пока Минсу не приказал мне этого, я оставлю ее у себя. Поветрие Ив губит людей в моих землях. Я, быть может, пускай боюсь смерти, уже не жажду жизни. Но у меня есть те, кого я хотел бы беречь.              — Авена?              — Если вы судите меня за то, что я хочу знать, больна ли моя дочь, что ж — так тому и быть. Но этот суд лишь в ваших умах, пока мой король не сказал мне иного, — Гранум смотрел на птицу, которая прикрыла глаза и, склонив голову к груди, вновь спряталась под собственным крылом. — Буду жить, — пояснил Гранум. — Покуда болезнь не окрепнет.              Хенджин и Минхо покинули его покои, не проронив меж друг другом ни слова.              — Завтра по полудни, — сказал Минхо, прощаясь с ним в распутье коридоров.              Тревога подступала неприятной тошнотой. Сердце билось и ныло, легкие казались пустыми, и грудь спирало крадущимся страхом.              Чудище.              Минхо вспоминал страницы бестиариев. Он, потушив все свечи, лег на перины и натянул одеяло по самую шею. Сжав руки, положил их на грудь и уставился в слепую темноту каменного потолка.              Минхо пытался вспомнить.              Образы мелькали перед его глазами. Силуэты, абзацы, слова. Предупреждения.              Змей, с какой стороны ни взглянешь. Острые клыки, широкие челюсти — будто два кола пронзают плоть.              Тень, черным кольцом проскользившая вдоль лесов.              Ему показалось, что она вновь мелькнула, заструившись по потолку. Ветер распахнул ставни, и те с грохотом ударились о стены. Внутрь ворвалось нечто черное, облетело комнату, село на край кровати и закопошилось в перинах.              Фид долго мял одеяло в ногах у Минхо — оно цеплялось за его когти, почти рвалось. Фид вспорхнул и сел на деревянное украшение, которым завершалась ножка кровати. Что-то сказал на своем соколином, уставился на Минхо. Затих.              Минхо поежился. Его взгляд вновь уперся в потолок, и ему опять почудилось, как вдоль него натянулась тень. Минхо закрыл глаза.              Представил, как переворачивает древнюю страницу — осторожно, с благоговением, боясь повредить бумагу, осыпающуюся под тяжестью лет.              Витиеватая, выписанная красным заглавная буква — обвивающие ее золотистые узоры. Чернила, расползающиеся текстом, который Минхо никогда не вспомнить, и рисунок на обратном развороте.              Змеиные чешуи цвета лесного мха, заостренные морды и широкие ноздри. Глаза равно что камни вдоль рек и белые зубы, окрасившиеся в черную, отравленную ядом кровь. Что перед, что зад — две змеиные головы.              — Амфисбена, — пробормотал Минхо, открывая глаза, и вскрикнул, тут же столкнувшись взглядом с парой хитрых черных глаз.              Минхо замахнулся, ударяя, но костяшки коснулись лишь воздуха.              Джисон, прежде склонявшийся над ним, выпрямился и рассмеялся. Минхо узнал белую рубашку с рюшами у горловины. Левой рукой, прижимая к груди, Джисон держал харадра — правой он гладил птицу, и та, изгибая шею, тянулась к его ласке. Глаза харадра были закрыты, и он вслепую тыкался то в ладонь Джисона, то куда-то в его шею.              — Ты прав. Я тоже полагаю, что во всем виновата амфисбена. — Джисон сел на край кровати Минхо, рядом с его ногами. Минхо подтянул себя выше и сел, упираясь спиной в изголовье. — Быть может, ты не столь бестолков, каким можешь показаться на первый взгляд, — Джисон склонил голову, всматриваясь в хмурое лицо перед собой. — Ты беспокоишься насчет харадра? Не стоит. Эта птица абсолютно безобидна — если, конечно, истина тебя не ранит. В этом Гранум был прав. Однако он ошибается, наивно полагая, что харадр не имеет с магией ничего общего.              Джисон слабо улыбнулся и пересадил харадра на изголовье. Минхо дернулся, когда харадр приблизился к Фиду, но Фид склонил голову на бок и прижал ее к перьям харадра.              — Между собой птицы почитают харадра так, как люди почитают мудрецов. Харадра сотворила Фера. Легенды сохранили истинность прошлого, — Джисон опустил взгляд, уставился на одеяло. Принялся разглаживать складки, вновь и вновь расправляя один и тот же участок ткани. — У одного мельника была любимая дочь. Он не хотел ее отпускать, но девушка полюбилась одному купцу, и тот пожелал на ней жениться. Тогда мельник пришел к лесному озеру, бросил в него горсть зерна и всю ночь молил Фамеса о том, чтобы дочь не вышла за купца замуж. Наутро мельник зачерпнул воды из озера, принес домой и велел дочери этой воды испить. Дочь послушалась, а к следующему дню побледнела, захворала и слегла.              Джисон усмехнулся. Замолчал.              Фид что-то заклокотал, отстраняясь от харадра, и харадр вернулся на руки к Джисону.              — Купец подумал-подумал и решил, что ни к чему ему больная жена. Дочь осталась с мельником, да только все никак не поправлялась. Знахарь сказал, что никогда уже не обретет она здоровья и, вероятно, умрет. Мельник хотел быть рядом с дочерью в тот миг, когда она испустит последний вздох, да только у него оставались и другие дети, которых требовалось прокормить. Мельник не мог оставить свою работу. Он вернулся к лесному озеру и вновь начал молиться, но на этот раз он молил Феру. Фера не могла подарить дочери жизнь. Разве что, если бы мельник отнял жизнь у другого своего дитя. Мельник не согласился. Фера сжалилась над ним и послала ему белую птицу, велев в тот день, когда птица взглянет на его дочь и отвернется, остаться дома. Так мельник и поступил. А когда дочь умерла, белая птица вспорхнула и вылетела в окно — улетела она далеко-далеко, к самым горам. Опустилась на уступ в ущелье и свила себе гнездо. Раньше люди часто встречали харадров, но нынче почти всех их погубили.              Джисон поднял взгляд. Минхо смотрел ему в глаза и чувствовал вину за то, чего не совершал. Он знал, о чем говорил Джисон. О ком.              О его предках, которые истребили всякую нечисть — всех колдовских тварей, до которых смогли добраться. Минхо хотелось что-нибудь сказать, но он не мог — то ли потому, что разум ему твердил, как опасно отвечать чародею, то ли потому, что слов у него все равно не нашлось бы.              Глубокая ночь уступала небо рассвету. Солнце вскоре должно было взойти.              Джисон встал с кровати.              Харадр в его руках расправил широкие крылья и перелетел обратно на изножье, сев рядом с Фидом.              Минхо сполз к перинам, зарылся под одеяло. Нужно было хоть немного поспать, но мысли об амфисбене вытесняли весь сон.              В детстве Хенджин посмеивался над Минхо за его любовь к бестиариям — к тому, что не пригодится. К чему обучаться прошлому, которое никогда не вернется? Когда Минхо подрос, тоже начал считать это глупостью, но сегодня он был себе благодарен.              Память по обрывкам собирала то, что Минхо некогда знал, а теперь тщетно пытался вспомнить.              Амфисбена — двуглавая змея, длиною больше чем мост, перекинутый надо рвом в Арборе. Чешуя ее черна, зубы ее остры, головы ее в ссоре — и лишь тогда они мирятся, когда чуют человеческую кровь. Одну голову отрубишь, вторая успеет погубить, а к следующему утру отрубленная голова вновь отрастет. Днем амфисбена прячется на дне реки или озера, иногда в расщелинах колодцев, если те достаточно велики, чтобы ее вместить, а ночью амфисбена выползает на лунный свет. Мрак — ее жилище, тень — ее укрытие.              Завтра Минхо придется дождаться ночи, а до ее наступления — набраться храбрости и придумать, как одолеть обе амфисбеновы головы.