meant to be

      Минхо запрокинул голову и уставился на тяжелое облако, больше напоминавшее тучу, но явно не грозившееся пролиться дождем, прихватив с собой грохот небес и шумный ливень. Одно единственное — облако медленно тянулось вдоль ясного неба, заслонив собой солнце, жар которого уже ослаб. Солнце недвижимо повисло чуть ниже зенита и проплешинами пробивалось сквозь облачные клубы.              Минхо вдохнул глубже пыльный запах дорог и поля.              Он стоял посреди Тирзуза, оперевшись спиной на забор одного из крестьянских дворов. Дом за этим забором был самым большим и мог вместить в себя всех, кто прибыл сегодня в Тирзуз. Они планировали остаться на ночь — быть может, не на одну.              Минхо принимал эту идею с тяжелым сердцем, но стоически, так как эта мысль принадлежала ему. Обсудить амфисбену он мог только с Хенджином, и лишь заручившись его поддержкой, Минхо осмелился бы рассказать обо всем солдатам, поскольку Минхо, безусловно, их принц, но Хенджин — их лидер и командир. Для начала стоило получить его одобрение. Если кто-нибудь увидит, как Хенджин краешком улыбки озарит мысль Минхо, за спиной его тут же поднимут на смех.              Толку от короны, что должна опуститься ему на голову, если он не заполучил чужое уважение?              Впрочем, именно за этим Минхо и прибыл сюда. Показать, что он не просто шут в шелках и со стальным мечом. Пока Минхо не добьется того, чтобы его слушали, не пытаясь подавить усмешку, он не станет говорить нечто значимое, чтобы это значимое не обесценилось в тот же миг.              Хенджин не поверил рассказам Минхо об амфисбене, поэтому и солдаты об амфисбене не узнали, но Хенджин счел идею Минхо вырыть вокруг Тирзуза ров и наполнить его соломой весьма разумной. Дно следовало наполнить сухими ветвями и поленьями, а также притопить маслом, чтобы пламя, разгоревшись, не потухло. Минхо планировал заманить амфисбену на свет огня, в самый центр Тирзуза — как только змея осмелилась бы пересечь ров, солому в нем тотчас следовало поджечь, заперев амфисбену в огненной ловушке, а после, устремив на нее все мечи, обрубить обе головы разом.              Хенджин мыслил схожим образом, но планировал загнать медведя или стаю волков.              Минхо говорил ему, что это не мог быть ни рассвирепевший медведь, ни обезумевший волк — он видел следы укусов. И он мог бы их показать, если бы Джисон не сжег кобеля и суку.              Однако Джисон уничтожил единственное, чем Минхо мог бы подкрепить свои слова. Оставались разве что слухи, но слухам он и сам не верил, поэтому не мог просить того же от Хенджина.              Облако проплыло мимо солнца, вновь позволяя его лучам опуститься на соломенные крыши.              Душно.              Минхо думал о ледяной колодезной воде, но колодец стоял по ту сторону деревни, и идти к нему было лень. Можно, конечно, послать Чонина, да только и он запыхался от жары — чего попусту гонять и измываться над ним?              Солдаты, сбросив свое оружие на лавках в доме, угрюмо и молча рыли ров. Минхо меч не снимал.              Меч в деревянных ножнах, обмотанных телячьей кожей, плотно прижимался к его бедру и своим весом напоминал о том, что Минхо придется обнажить лезвие, когда солнце зайдет. Минхо поправил ремень, к которому крепились ножны, и одернул рубаху.              Солнце на миг вновь скрылось тенью, Минхо протянул руку вверх, и Фид опустился на его предплечье, юрко крутя головой. Его когти слегка царапали кожу — руки Минхо всегда были покрыты росчерками мелких царапин и небольших ран. Королевский птицевод давно настаивал на том, чтобы Минхо начал носить перчатки, ему даже изготовили пару из плотной кожи с шелковым подкладом и металлическими звеньями, держащими цепь. Но ни Минхо, ни Фид не оценили перчаток: Минхо в них было слишком жарко и тревожно от того, что он не ощущал когтистости чужих лап, а Фид, вероятно, считал перчатки чем-то выше своего достоинства и отказывался идти на руки к Минхо, пока тот не бросил перчатки в один из сундуков.              Царапины, что оставлял Фид, всегда заживали долго, но не кровили, не ныли и не оставляли даже тоненьких шрамов. Они были лишь малой платой за доверие дикой птицы.              Минхо оттолкнулся от забора, пересек улицу и дошел до соседнего дома. По приставленной лестнице вскарабкался вверх к крыше. Фид, вновь вспорхнув, уселся на конек и принялся наблюдать за тем, как Минхо снимает солому с крыши и бросает ее вниз: соломы в хлевах и стогах не хватало, чтобы полностью заполнить ров, и Минхо решил, что крышам этих домов уже некого защищать от дождей и снега.              Чонин изредка подбегал к домам, на которые взбирался Минхо, и принимался подбирать сброшенную солому, чтобы отнести ее ко рвам.              Минхо вслушивался в звон лопат и шорох земли, в усталый смех и в раздражение голосов. Вслушивался в лес, но не слышал пения птиц.              Солдаты закончили ров, когда от дня остался лишь жалкий вечер.              Хенджин загнал их всех в дом и велел есть, но не переедать. Отдыхать, но не засыпать. Он звал Минхо, но того поглотили неразборчивые мысли и монотонная работа. Минхо думал об амфисбене, о харадре и о Джисоне, о старике Грануме и об Авене, о Чонине и о Хенджине — думал о них, срывая солому с крыш и не замечая подступившей вечерней прохлады.              Когда же солнце окончательно скрылось за пиками елей, Минхо вышел на улицу Тирзуза. Ему отчего-то хотелось войти не в прогретый дом, обжитый солдатами, а в пустые холодные хибары. Хотелось заскрипеть их половицами, распахнуть их ставни, взглянуть на улицу через их окна. Подарить им еще хоть немного жизни.              Минхо не стал этого делать. Он пришел к остальным и вновь сел на край лавки.              Ему протянули хлеб, но Минхо так и оставил его нетронутым. Кусок в горло не лез. Прошедший день выдался ясным, и солнце отчетливо освещало все вокруг, распечатывая тени, а ветер носился только где-то высоко в небе, дотрагиваясь до облаков, но не касаясь ветвей. Было тихо.              И все же Минхо ощущал гнетущую тревогу в этом покое.              Солдаты, сидя возле зажженного очага, надламывали одну краюху на всех и играли в замаслившиеся карты. Чонин сам карты не брал, но с живым интересом заглядывал в чужие и тихонько посмеивался, приближаясь к очередному игроку, чем заставлял напрячься и неверно оценить свои силы. Ему нравилось менять ход игры, не вступая в нее.              Хенджина эта картина забавляла, однако он сидел поодаль, сдерживал улыбку и переговаривался о чем-то с самым старым солдатом, который пытался объяснить своему молодому командиру то, во что командир, судя по всему, вникать не хотел.              Когда один из солдат подорвался с места и бросил свои карты на пол, что-то зло и невнятно крича, Чонин расхохотался. Его щеки густо покраснели — очевидно, он краем слова запутал игравших и теперь был безмерно горд своей проделкой. Одни солдаты переругивались между собой, другие же принялись трепать Чонина по голове, взлохмачивая его волосы.              Хенджин встал и размял шею. Дождался, пока гул голосов утихнет. Минхо этого не видел, но в тот миг, когда все замолчали, вечер исчез с последним розоватым лучом.              — Хватит перебранок. День выдался трудным, и хоть часть из нас должна поспать, — проговорил Хенджин, привлекая внимание и заставляя солдат замолчать. — Будем дежурить по двое. Нам следует будить друг друга по очереди и сменять на посту. Первыми пойдут…              — Я, — резко перебил его Минхо, обрезая тоном, не подразумевающим отказа. Солдаты разом уставились на усмехнувшегося принца, который, вальяжно развалившись на лавке, упирался спиной в стену и осматривал всех присутствующих, словно выбирая того, кто пойдет вместе с ним. — Я пошел бы с тобой, — он перевел взгляд на Хенджина, — но тебе тоже стоит поспать.              — Ваше Высочество, я мог бы… — подал голос Чонин, но тут же оказался перебит.              — Ты пойдешь среди последних, — сказал Минхо.              — Тогда возьми Альтуса, — небрежно бросил Хенджин, указывая на одного из солдат. Минхо давно приметил его. Альтус — молодой, высокий, с рыжеватой щетиной — был хорошо сложен, но все же не настолько мускулист, чтобы потерять ловкость и превратиться в громоздкий таран.              Один из лучших солдат, которых взял Хенджин. Минхо понимал, зачем он отправил с ним именно его. Затем же, зачем Минхо не хотел, чтобы Чонину досталась опасная часть дежурства.              Альтус поклонился Минхо и закрепил на поясе ножны.              Они вдвоем вышли из дома и подожгли факелы, осветившие ночь теплым дрожащим пламенем. Его блики заскользили по накренившимся деревянным заборам, по разворошенным крышам домов, по просевшим в проемах дверям.              Проходя мимо бревенчатых изб, Минхо заглядывал в их густо-черные глазницы сквозь приоткрывшиеся веки ставен.              Кто знает, сколько поколений выросло в этих лачугах. Сколько женщин разжигало в них очаги, сколько мужчин кололи дрова. Скольких детей согрели помятые крыши, от скольких зим защитили посеревшие стены. Некому нести память о тех, кто некогда обстрагивал бревна и сооружал дома, которые, казалось бы, не смогли бы простоять и десятка лет, но, вероятно, простояли больше сотни.              Все исчезло в единый миг.              Скоро на развилке догниет указатель со стершейся надписью, а после исчезнет и сама деревня. Остатки соломы разнесет по полянам ветер, бревна превратятся в труху, крыши обрушатся и колодец пересохнет, а трава прорастет сквозь плотную стоптанную землю. Не останется троп. Лес начнет подступать к покосившимся заборам, а затем первые дубовые ростки проклюнутся там, где прежде лежали половицы. От деревни не останется ни следа — никто не вспомнит о ней. Никто не вспомнит о тех людях, что жили здесь. Не вспомнят о том, были ли они вообще.              Это мелочь — точно такая же, как и все, что угодно, но больших масштабов.              О древних городах и царствах забывают так же, как забывают о деревнях. И о великих королях забудут, как забыли о крестьянах. Людская память не крепка. В ней нет гибкости. В ней не может возникнуть то, что не было увидено или услышано.              Память магов всегда отличалась от памяти обычных людей. Маги помнили то, чего помнить не могли. Будто магия объединяла их разумы единой памятью, что проносилась сквозь поколения.              Остатки мыслей, умений и обрывки воспоминаний древних предков могли возникнуть в памяти малого дитя. Сын — отражение отца, отец — отражение деда, и каждый предок — отражение предков более древних. Но нет безупречных зеркал, и каждое отражение — с мелким изъяном. Если пронести изъян сквозь сотни зеркал, он исказит истину.              Должно быть, оттого маги и теряли разум, который им приходилось делить с прошлым. Их слова превращались в бред, а их мысли превращались в ненависть и в копну неразумных идей — и не было для людей ничего опасней, чем безумцы, наделенные сверхъестественной силой.              Но таковы законы магических династий.              Сколько бы книг ни сожгли, магия возвращалась. Сколько бы языков ни отрезали, она не исчезала. Нельзя уничтожить то, что запечатлено в умах, в сердцах и в неведомо откуда взявшейся привычке рук. Нельзя. Только если не уничтожить всех, кто смог бы передать незримую, неощутимую память дальше сквозь поколения.              Минхо не мог вообразить, что сталось бы с ним, если бы воспоминания предыдущих королей просочились в его мысли — пускай даже жалкие их обрывки. Это свело бы его с ума. Он перестал бы себе доверять, он стал бы тем, кем никогда не являлся.              Или, вероятно, использовал бы их память, чтобы созидать и создавать новое, а не думать о прошлом.              Минхо считал, что по сути своей люди не столь сильно отличались от магов, как им казалось. Просто память о прошлом возвращалась к магам сама, а людям всегда приходилось сохранять память предков с огромным трудом. И все же она исчезала. Ни сказки из уст в уста, ни глиняные таблички, ни страницы книг не могли сохранить всего.              Ничего не могли.                     Громоздкие нелепые дома обступали Минхо со всех сторон, и их покинутость напоминала о том, что жизнь состоит из прошлого.              Минхо вышел к поляне. Альтус неспешно шел за ним вслед.              Сегодня цикады молчали.              Фид мелькнул рваной тенью над крышами, метнулся к Минхо и уселся на его левую руку. Навострил свой соколиный взор. Уставился в глубь леса.              — Ваше Высочество, мы будем ждать? — спросил Альтус. Он разговорчивым не был, и Минхо подумал о том, что впервые услышал его голос.              — Если так, то можем и не дождаться, — Минхо перепрыгнул через ров, и Альтус немедля последовал за ним.              Минхо шагнул во влажные от росы полевые заросли — Альтус повторил каждый его шаг. Минхо поднял факел над головой — Альтус сделал так же. Минхо дошел до кургана и наступил сапогом на влажную, не успевшую полностью осесть землю — Альтус попытался податься следом, но Минхо приказал ему ждать внизу.              — Я увижу то, что вдали, — пояснил Минхо, — а ты разглядишь то, что может утаиваться вдоль улиц.              Минхо нетвердым шагом взобрался на черноземную спину кургана — сапоги проваливались в рыхлость и оставляли четкие следы. Поднявшись на вершину, Минхо расправил плечи и запрокинул голову. Луна казалась почти полной, и только узкая черная рейка мешала ей зависнуть над тишиной полян в полную величину.              Запах влажной травы и лесной ночи тянулся к центру Тирзуза, и Минхо вдыхал самый чистый его поток.              Он поднял факел еще выше и окинул взглядом лес.              Фид тревожно клевал рубашку Минхо и, переступая на его руке, как на жерди, царапал предплечье.              Стволы очернились. Верхушки древних елей и тонких сосен вытянулись над дубами, уперлись в клочки черных облаков — ночью они не отбрасывали теней, а тянулись плотной дымкой, сгущая лесную тьму.              Минхо переступал с ноги на ногу, медленно поворачиваясь к луне то лицом, то спиною. Изредка он бросал взгляды на Альтуса, который медленно прохаживался вокруг кургана, иногда отступая на пару шагов и по пояс скрываясь в высокой траве.              Пальцы начинали неметь от холода — хотелось перехватить факел чуть выше и согреть их огнем. Фид, прежде тревожно оглядывавшийся, замер и уставился на блеклый свет очага в единственном протопленном доме Тирзуза. Фида всегда манили огни, находящиеся вдали.              Макушки дубов задрожали с дыханием ветра. Минхо резко повел головой, нахмурился, сощурился — он все пытался разглядеть хоть что-нибудь. Блеск глаз в глуши, широкую тень, треск ветвей.              Вдруг Фид словно отмер, больно клюнул Минхо в предплечье, а затем взвился в небо и повис так высоко, что растянувшаяся по небу туча вмиг нагнала его и спрятала за покрывалом своих кудрей.              Теперь Минхо смотрел туда, куда прежде глядел Фид.              Его взгляд смазано проскользил по крышам Тирзуза и замер, впечатавшись в абрис колодца, когда в тишину впился глухой звон медного ведра. Деревянная крышка, прежде закрывавшая колодец, теперь лежала на протоптанной к колодцу тропе. Ведро валялось рядом с ней.              Минхо замер, задержав дыхание. Густая тьма, прежде наполнявшая колодец, словно начала переливаться за его край. Она заструилась объемной тенью и перекинулась через борт колодца.              — Альтус, — тихо позвал солдата Минхо.              Его не услышали.              Минхо нервно взглянул на Альтуса, слегка отошедшего от кургана ближе к Тирзузу. Ожившая мгла тем временем взвилась выше и окутала своими кольцами колодезный оголовник — лунные лучи достигли ее, и Минхо увидел отблески крупной чешуи. Два огромных золотистых глаза почудились бликами солнца.              Амфисбена.              Все это время она скрывалась в колодце. Все это время была так рядом. Чонин набирал из колодца воды, чтобы наполнить котел в доме и сварить похлебку. Солдаты, изнывающие от жары, бросали вниз ведро и крутили ворот. Минхо и сам черпал оттуда студеную воду.              Пока на дне пряталось чудище.              — Альтус, — Минхо крикнул громче, но его вновь не расслышали, и тогда пришлось прибавить тона. — Альтус!              Солдат тут же обернулся и посмотрел на Минхо.              Два амфисбеновых глаза тоже уставились на него. Минхо замер. Глаза без зрачков, без радужек — лишь белки подсолнечного цвета, покрытые тонкой пленкой прозрачных змеиных век.              Минхо, сжав губы, вытянул перед собой факел, указывая на амфисбену. Альтус медленно перевел взгляд и вздрогнул, заметив змею, чья вторая голова все еще покоилась в колодце, а первая — размером с мельничные жернова — застыла в воздухе, поддерживаемая бесконечно длинной шеей.              — Ваше Высочество! — воскликнул Альтус, вновь взирая только на Минхо. — Ваше Высочество, бегите! — он бросил факел, достал двуручный меч и крепко сжал его обеими ладонями, а после рванул к колодцу.              — Стой! — заорал Минхо. — Во имя чертовой Феры, остановись!              Однако Альтус продолжал нестись вперед, и его кольчуга звенела как рой маленьких колоколов.              Амфисбена распрямила свои кольца и зависла над Тирзузом. Теперь ее голова напоминала булаву, готовую обрушиться вниз.              — Вернись! — взвыл Минхо и бросился к Альтусу, сделав широкий шаг — его нога тут же утонула в земле, и Минхо, оступившись, кубарем полетел вниз, цепляясь ладонями за влажную землю и пытаясь остановиться.              Его падение окончилось уже у подножия — земля, которую он увлек за собой, засыпала его. Минхо с трудом оторвал лицо от черноземной влаги, телом продолжая вжиматься в подножие кургана.              Минхо закашлялся.              Тело ныло.              Кажется, он подвернул ногу.              Минхо тяжело дышал и видел, как Альтус ступил на улицу Тирзуза. Амфисбена, разинув огромную пасть, оголила свои длинные клыки, похожие на острые косы. Альтус слегка наклонил меч, направив его по косой, и чуть согнул колени. Минхо понимал, что тот хотел сделать: дождаться, пока змея нападет, раскрыв свою мягкую глотку, а после рубануть острием от уголка ее пасти по мягкой слизистой — к языку и к нутру ее шеи.              Амфисбена была тиха.              Ни рыка, ни шороха — словно все ее громадное тело на деле не имело ни веса, ни плоти.              Амфисбена казалась бесшумной тенью.              Она подползла ближе — подтянулась, подплыла — и ее голова обрушилась вниз как подтолкнутый маятник. Альтус твердо уперся ногами в землю, готовясь вынести этот удар, но клык амфисбены оказался быстрее — он пробил кольчугу и вонзился в его тело. Альтус не успел издать и звука. Челюсти сомкнулись поперек его туловища, а после амфисбена запрокинула голову и заглотила его целиком, не ранясь остротою меча.              Минхо пробрала дрожь.              Это было глупо.              Минхо — глупец.              Он всех погубит.              Всех погубит.              И их смерть — это только его вина. Он мог бы наплевать на ухмылки Хенджина, мог бы наплевать на чужой смех и рассказать, что в самом деле их ждет. Тогда они не вели бы себя столь беспечно, тогда задумались бы о своих жизнях. Они не поверили бы Минхо, но его слова хоть что-нибудь могли изменить.              Могли же!              Теперь менять было почти нечего.              Если Минхо хочет запереть амфисбену в кольце огня, солому нужно поджечь сейчас, однако тогда все, кто сейчас спят в доме или, быть может, уже проснулись, окажутся заперты вместе с ней — так, как изначально и планировал Минхо. Но он не думал, что амфисбена окажется плотью тени — и длиною с глубину колодца.              Им ее не одолеть.              В Минхо не хватит решимости встать против нее.              Да даже если Минхо и решился бы, что проку от этой решимости? Факел потух, когда Минхо выронил его, падая вниз. У него не осталось того, чем он мог бы пожечь ров.              Что делать?              Встать, взять в руки меч и, вероятно, сгинуть так же, как Альтус? Закричать, отвлекая внимание на себя, и своим криком поднять шум, чтобы хоть кто-нибудь проснулся? Остаться здесь, зарыться в землю и переждать эту тревожную ночь?              О, боги, подскажите ему. Подскажи ему, Фера!              Минхо вдохнул глубже, прикрыл глаза, а раскрыв их понял, что амфисбена пропала. Кряхтя, он поднялся с земли и начал озираться по сторонам. Амфисбена исчезла, но Минхо понимал, что это всего лишь змеиный обман. Она просто притаилась. Она должна была вернуться.              Минхо приметил факел, лежащий поодаль от него. Поднял. Факел был по-прежнему горячим и влажным от пропитавших его масел. Минхо развязал мешочек, подвешенный на поясе, и вытряс оттуда два сверкача.              Сел. Зажал между ногами рукоять факела и, выставив перед собой руки, принялся чиркать сверкачами друг о друга, пытаясь извлечь искру. После долгих потуг, искра — совсем маленькая — переметнулась на факел, и он начал разгораться, пока пламя не объяло его вновь.              Минхо встал, отряхнулся как мог и принялся взбираться обратно на курган — оттуда виднелся весь Тирзуз. Взобравшись, Минхо осмотрел его, но не увидел амфисбены: ее глаза не горели из тьмы колодца, не мелькали среди домов, не таились под сводами крыш.              — О, всемогущая Фера, — прошептал Минхо. — Ты даровала мне знак о том, что я стану славным королем, так позволь же мне дожить до дня, когда я надену корону.              Минхо сжал факел левой рукой, отвел плечо назад и, замахнувшись так сильно, как только мог, бросил факел вниз. Он упал, приземлившись прямиком в ров, и Минхо трепливо дождался, пока вспыхнут первые лохмотья соломы. Пламя медленно потекло по рву — постепенно оно перекидывалось с соломы на сухие ветви, а после — на поленья, и те горели ясным жаром.              Минхо больше не хотел запирать амфисбену рядом с теми, кому не желал смерти, но он мог оградить их от нее пламенной стеной. Он не мог быть уверенным, что амфисбена не следит за ним. Что она не последует вместе с ним обратно к дому — поэтому Минхо не хотел возвращаться.              Тихая гибель Альтуса не развеяла глубокого сна — иначе все остальные рванули бы, схватившись за мечи, и неизвестно, сколько из них осталось бы в живых. Подери его Фера, Минхо был так уверен, что им не составит труда завалить амфисбену!              Ничего страшного. Минхо все переиначит. Все придумает заново.              Осталось дожить до утра.              Минхо развернулся спиной к Тирзузу. Уставился в глубины леса.              Ему показалось, что ветер снова пробрался в листву, однако он не видел, чтобы та колыхалась, да и ветра не ощущал. Лишь звук.              Что-то теплое опустилось ему на плечо.              Минхо резко обернулся, вздрогнул и пошатнулся, почти падая вниз и тем самым избавляя себя от ладони Джисона на своем плече.              Джисон, ухмыляясь, схватил его за руку и потянул на себя, не позволяя вернуться к подножью вниз головой. Минхо тут же вырвал руку обратно, прижимая ее к груди. Опустил правую ладонь на рукоять меча.              — Что с тобой случилось? — Джисон расхохотался, рассматривая его. — Видать, то, что я должен был видеть, но, к сожалению, упустил. Ты похож на вороненка — такой же черный, взъерошенный и нелепый.              Минхо нахмурился.              Сейчас было не то время и не то место, когда он намеревался терпеть Джисона. Минхо бегло окинул его взглядом. Поверх рукавов легкой рубашки улеглись наручи из плотной черной кожи. Кроме многочисленных мешочков сегодня к его ремню с каждой стороны были пристегнуты ножны: в первых скрывался длинный кинжал с серебряной рукоятью, во вторых — узкий меч с рукоятью, украшенной крупным рубином.              Минхо никогда не видел Джисона с мечом, пока тот не притворялся охранником, оруженосцем или точильщиком.              Минхо понимал, что это могло значить, но не смел ни тешить себя надеждами, ни впадать в отчаянье раньше времени. Быть может, взять с собой меч Джисона заставило не желание помочь с амфисбеной. Быть может, эти лезвия — для его собственной шеи.              Минхо вспомнил, с какой тоскливой ненавистью, едва скрываемой улыбкой и простой печалью, Джисон рассказывал об утрате харадра.              Ту же ненависть Джисон испытывал ко всему, что сотворили предки Минхо с магией. С тем, что было присуще Джисону. Минхо никогда не связался бы с колдовством — о, пресвятая Фера, он уже это сделал, но все же — он никогда не связал бы себя магией настолько, насколько связан с нею Джисон или любой другой маг. Но произойди это, Минхо не оставил бы жалости для того, кто уничтожил его род и его право на душу, на разум. Не отыскалось бы жалости и для их потомков.              Минхо представлял, что ощущал Джисон, но не понимал, почему тот скрывал эти чувства. И не понимал, почему его голова все еще на плечах. Джисон издевался над ним, загонял так же, как кошка загоняет мышь: цепляет ее за хвост, отпускает, позволяет сбежать, а позже вновь впивается клыками, впрочем, не столь сильно — не так, чтобы повредить, но так, чтобы напугать, а позже опять подарить надежду на побег.              Именно сбежать Минхо и хотел.              Видя ножны на поясе Джисона, Минхо больше не думал об амфисбене, потому что боялся Джисона больше, чем ее. Амфисбена — глупое, бестолковое и неразумное существо, убивающее ради крови. Но Джисон таким не был. Минхо не мог понять его мысли, их ход — и это пугало больше. В этом изнурении, в этом преследовании Минхо находил больше жестокости, чем в клыках, вонзившихся в плоть, потому что эта жестокость была осознанной. Потому что Джисон знал, что дразнит Минхо страхом.              Он широко улыбался, когда Минхо отшатывался от него. А Минхо оставалось лишь гадать, надоело ли Джисону играться и когда он решит свернуть ему шею.              — Ты боишься его? — Джисон усмехнулся, хватаясь рукой за рукоять меча и со звоном благородного металла доставая его из ножен. Минхо сжал ладонь на рукояти сильнее. — Боишься моего меча? Можешь забирать.              Джисон слегка приподнял брови, заглядывая Минхо в глаза и не переставая улыбаться. Минхо проваливался в его черные зрачки, забывая следить за чужим лезвием. Джисон легко прокрутил меч, оборачивая его лезвие в свою сторону, чуть пообок бедра. Он повернул меч рукоятью к Минхо.              — Ну, бери же! — Джисон подался вперед, впихивая рукоять в левую ладонь Минхо.              Минхо неуверенно сжал ее. Легкий меч. Хороший. Даже с его собственным не сравнится. Минхо не мог понять, каким металлом сияло это острие. Нет, не сталь. Что-то, чего Минхо еще не видел и в руках не держал.              — Я знаю, что твоя левая рука столь же сильная и умелая, сколь и правая, — Джисон слегка отошел назад, будто оценивая со стороны, как выглядит Минхо с его мечом в руках. Минхо знал, что неуверенно. — Ты скрываешь это, но от меня, ясное дело, подобное не утаится. Как и от любого, кто имеет зоркий глаз. Но это умно. Никто из твоих будущих и возможных соперников никогда не узнает о том, что в бою у тебя есть преимущество.              Джисон хмыкнул.              Минхо показалось, что за спиной у него — за поляной и парой стволов, средь кустов — потекла тень. Она начиналась так резко, как тени не рождаются, и двигалась так быстро и рвано, как теням не положено. Минхо начал крутить головой, пытаясь понять, где начало этой тени и где ее конец. Понял, что тень окружила поляну кольцом.              И кольцо это неумолимо сужалось.              — Одна голова вцепилась в другую, — пояснил Джисон. — Большая голова всегда пытается сожрать малую, но обычно останавливается, когда заглатывает свой конец наполовину. А малая голова большой не боится. Она прячется в ее глотке, как черепаха, скрывающаяся под панцирем. Амфисбена — порождение магии, поэтому колдовством ее не одолеть. Магических тварей можно покорить лишь силой. И хитростью.              Минхо застыл, всматриваясь в текущую тень. Она была столь черна, что сливалась воедино, превращаясь в кружащий смерч, но крупная бусина золотистого глаза появилась из тени, и Минхо слабо уловил очертания головы. Кольцо амфисбены стало еще меньше, и Минхо услышал шелест листвы. Ветра по-прежнему не было, и тогда Минхо понял.              Чешуя.              Это шелестела она. Сливаясь с шипением амфисбены, шелест чешуи напоминал шорох листьев.              Поэтому никто не слышал приближения амфисбены, поэтому никто не мог от нее скрыться. Не успевал спрятаться.              Минхо повернулся к Джисону, чтобы понять, что тот предпримет, но Джисона рядом не оказалось. Минхо вздрогнул, когда услышал глухой удар и звук осыпающейся земли.              Широкими легкими шагами Джисон спускался вниз. Отталкивался и прыгал, пролетая не меньше метра.              Амфисбена вдруг замедлилась, начала становиться длиннее, но теперь ее тело огромными змеиными складками неспешно ползло поокруг поляны. Минхо вновь удалось выловить голову и пару горящих глаз. Большая голова, будто содрогнувшись, выплюнула голову поменьше, и стремглав бросилась к Джисону, широко распахивая пасть. Маленькая голова казалась более юркой, но она лишь плелась за второй.              Минхо вздрогнул, когда Джисон, бросившись в сторону, достал из ножен кинжал и ловко обошел голову амфисбены со стороны. Все слилось в единый миг. Джисон подцепил чешую кинжалом, вогнав его так глубоко, что смог схватиться за ручку и, потянув, забрался на спину амфисбены.              Однако проку от такой раны не было.              Джисон карабкался на самую голову и пальцами впивался в шелестящую чешую. Громадная голова амфисбены подобралась так близко к кургану, что Минхо мог рассмотреть, как Джисон цепляется ногтями за выступы грубой кожи.              Джисон, усевшись на шее, принялся орудовать кинжалом. Одной рукой он продолжал цепляться, а второй вгонял кинжал под чешую и подрезал чешуйки одну за другой, срывая их с амфисбены и оголяя плоть ее шеи. Амфисбена мотала головой, дергалась, но Джисон крепко цеплялся, а Минхо кружился вокруг самого себя, следуя взглядом за вертящийся вокруг кургана амфисбеной.              Минхо не знал, сколько времени прошло, прежде чем Джисон оголил длинную поперечную полосу плоти. Сведя брови к переносице, он крепко сжал кинжал и вонзил его, а после потянул вдоль раны, прорезая бескровную плоть. Этого оказалось недостаточно, и Джисон вновь и вновь колол и резал, едва не падая вниз с обезумевшей амфисбены.              Минхо краем глаза уловил копошение малой головы.              Она, взбираясь на свой конец, струилась по шее прямо к Джисону. Подкрадывалась со спины. Но Джисон, отвлеченный кинжалом, не замечал ее. Даже не думал обернуться.              Малая голова высунула длинный язык, слегка приоткрывая рот, и Минхо увидел блеск серых клыков.              Минхо моргнул. И вновь. Зажмурился, с трудом разлепляя глаза. Голова тяжелела, все вокруг кружилось. Джисон бил. Пасть ползла. Джисон бил. Все кружилось. Ударял. Белый клык. Вновь удар. Близко. Черная тень. Чешуя. Желтый глаз. Удар. Удар. Удар. Клык. Поворот. Удар. Рядом.              Слишком.              Слишком.              — Джисон! — заорал Минхо, разбегаясь и отталкиваясь ногами от вершины кургана. — Обернись!              Он метнулся вперед, сжал рукояти мечей и, выставив перед собой руки, развел их, набирая размах для удара. Прежде, чем ноги успели коснуться тверди, Минхо свел руки, вонзаясь лезвиями в глаза подкрадывающейся к Джисону амфисбеновой головы. Пронзил ее сквозь хрупкие глазницы. Ноги соскочили с влажной чешуи, и Минхо соскользнул вниз. Ударился правым боком об одно из змеиных колец и плашмя упал на спину в примятую полевую траву.              Минхо медленно моргнул. И еще раз.              Он услышал грохот, и ему показалось, что земля на миг сотряслась — поверженная амфисбена повалилась на земь.              Минхо уже не думал о ней. Разомкнуть губы не получалось.              Минхо смотрел на небо, в котором не было звезд, и не мог разобрать, что за тьма нависла над ним. Он не верил, что это небосклон. Глаза закрылись.              Минхо ощутил, как его слегка приподняли и потащили, потянув за плечи. Ноги безвольно волоклись по земле. Когда Минхо открыл глаза, то понял, что теперь его спину подпирает курган, а прямо перед ним на корточках сидит немного хмурый Джисон и вытирает свой клинок краем рубахи Минхо. Он отчищал его от змеиной крови. Она была вязкой и черной, как сосновый вар.              Меч Джисона уже покоился в ножнах, а меч Минхо валялся совсем рядом с его обессилевшей ладонью.              Кажется, Минхо ударился головой.              Ударился всем.              — Очнулся? — в тоне Джисона проклюнулся привычный смешок. — Ну, чего молчишь? Снова в немоту играть будешь? Да только я ж теперь знаю, что ты ко мне и словами можешь.              Джисон внимательно уставился на него хитрой деготью глаз.              О, Фера! Минхо вспомнил. Он заговорил с Джисоном. Сказал ему не слово, а целых два.              Значит, теперь Джисон получил право проклинать его?              Минхо действительно глупец. Но раз так — раз он уже сказал ему пару слов — почему бы не высказать все, что он так сильно хотел? Напоследок. Прежде, чем Джисон затуманит его разум и сведет с ума в отместку за грехи почивших предков.              — Оставь меня в покое, — прокряхтел Минхо, продолжая смотреть куда-то вверх. Небо продолжало кружиться. Луна слишком быстро скользила средь звезд. — Что ты от меня хочешь? Зачем ты ко мне пристал? Проваливай! Хочешь превратить меня в безумца? Хочешь все из меня выесть? Все терпение, весь покой? Да подавись! Что б Фера тебя побрала. Что б ты сгинул в отхожей канаве. Почему ты не можешь оставить меня в покое? Ты — жалкая крыса, мелкий грызун, прячущийся в тени. Или выкладывай, что тебе от меня надобно…              — Или что?              — Или я найду способ избавиться от тебя. Тебе лишь кажется, что теперь ты можешь изводить меня не только своим присутствием, но и своим колдовством. Я сильнее этого.              — Теперь? — Джисон усмехнулся. Задумался. — Ты что ж это, веришь в сказки? Их придумали маги, чтобы отвадить от себя подозрения. Никто же не подумает, что на него влияет магия, если ни с какими магами он не говорил? Давным-давно кто-то из колдунов пустил слушок, а вы — люди — повелись всем родом. Вот смех-то, — он хмыкнул. — Если бы я хотел, то давно заковал бы тебя в чары.              — А ты не хочешь? — Минхо повернул голову, ощущая, как влажная земля неприятно липнет к волосам. Всмотрелся в черты Джисона. Луна слабо бликовала по его лицу, и в нем Минхо находил что-то очень знакомое, но прежде Джисону будто не принадлежавшее. — Стало быть, тебе от меня ничего не надо? Что ты тут тогда забыл?              — Надо, — уклончиво ответил Джисон, переводя взгляд на Минхо. — Но, боюсь, ты должен сам попросить меня об этом. Должен сам захотеть. Должен сам исполнить. Поверь, так и будет.              Джисон поднялся с земли. Отряхнулся.              — Ты угрожаешь? — спросил Минхо и попытался податься за ним следом, но боль приковала его обратно к земле.              — Ничуть. Просто слегка предсказываю будущее.              Джисон в последний раз осмотрел тело амфисбены. Провел рукой по ее холодной черной чешуе. На фоне амфисбены Джисон казался неимоверно маленьким, и все же его физической силы хватило на то, чтобы убить ее. Рубашка Джисона пропиталась скудной черной кровью, и руки покрылись ею по самые плечи. Отпечатки его ладоней остались на рубахе Минхо там, где Джисон хватался за него, чтобы дотащить до кургана.              Джисон сцепил руки за спиной, размял плечи и шею.              Минхо ощущал нечто завораживающе-страшное, когда смотрел на его абрис. Не знай Минхо, что Джисон маг, и встреть он его сейчас в первый раз, то все равно подумал бы о том, что в Джисоне есть вязкий осадок магии.              Казалось, воздух вокруг него замер, но пряди слегка покачивались и струились вдоль шеи.              Ветер вернулся.              Цикады затрещали.              — И еще, — Джисон обернулся к Минхо. — Я не колдую. Колдовство — это не та грань магии, в которой я силен, пускай и не лишен способностей, как ты мог видеть. Колдовство — это о чем-то бездушном. О том, в чем нет жизни. Об огне, воздухе, земле и воде. Но я — чародей. Моя магия — это чары, и они неотрывны от жизни. Я могу пленить разум и выведать, что в нем таится. Я могу понять, прорастает ли в дереве душа, и могу разговорить бестелесного духа. Какой бы маг перед тобой ни стоял, знай, что он либо колдун, либо чародей. Третьего не дано. Чародеям несвойственно знать слишком много о колдовстве. Точно так же, как и колдуны не сведущи в чарах. Чародейство сложнее и тоньше колдовства. Оно изящно, вертлисто и неясно. Это тебе не камни ворочать и не огонь зажигать. Не смей называть мои чары колдовством.              Выведать, что таится в разуме.              — Ты читаешь мои мысли? — у Минхо сперло дыхание.              — Нет. Но я понимаю, когда ты зол, когда рад и когда опечален. Понимаю, когда тебе страшно. Сейчас ты боишься. Вновь.              — И тебя это забавляет.              — А тебя — злит, — Джисон слабо улыбнулся. — Скоро рассвет. Мне надо идти. А ты — спи, вороненок, — он хохотнул. — Как и все твои спутники.              Минхо раскрыл было рот, чтобы спросить еще хоть что-то, но его тело отяжелело от усталости, и все, что он смог, — это сомкнуть губы обратно, а после — закрыть глаза.              Когда же он их открыл, то увидел склонившегося над собой Хенджина.              Все, кто был в Тирзузе, оказались рядом. Солнце всплыло розоватым рассветом.              — Ты глупец, — сказал Хенджин, и ударил Минхо по плечу. Минхо наконец-то ощутил в себе силы встать.              Солдаты с ужасом взирали на тело амфисбены, а Чонин уже взобрался на ее голову и рассматривал полости выколотых глаз.              — Альтус, — прохрипел Минхо, опираясь на руку Хенджина и поднимаясь на ноги. — Эта тварь его сожрала. Где вы были? Неужели вы ничего не слышали?              — Мы… Во имя Феры, мы спали! Это был столь глубокий сон, что я даже снов не видел. Что-то с этим сном было не так, — Хенджин уставился себе под ноги, затем поднял взгляд на Минхо. — Я не поверил тебе, хотя ты мне говорил, — он жалко рассмеялся. — Я, признаться, думал, что ты совсем одурел. Сам ведь понимаешь. Двуглавая змея, — пробормотал он и поджал губы. — Двуглавая змея… И ты против нее. Один.              Глаза сушило. Минхо ужасно хотел пить.              Он осмотрел столпившихся вокруг него солдат, и его проняла слабость.              Не один.              Был ведь еще Альтус.              Не один.              Был ведь еще Джисон.              Значит, это он погрузил всех в сон.              Чьи-то руки подхватили Минхо.              Хенджин.              Десятки крепких ладоней схватили его за руки и за ноги, подперли тело и подняли над головами. Минхо слышал ликование в чужих голосах.              — Славься принц! — кричали они. — Славься отважный! Славься победитель змей!              Чонин, все еще стоящий на голове амфисбены, ритмично поднимал сжатую в кулак руку и вместе со всеми прославлял Минхо. Он широко улыбался и казался совсем юным, но он так сильно вырос. Вытянулся. Минхо только сейчас подумал об этом, хотя стоило бы год или два назад.              Руки подкидывали Минхо, и его укачивали волны чужого восторга. Чужой радости, гордости.              Преданности и уважения.              Это то, что Минхо было нужно. И это больше, чем то, на что он рассчитывал.              — Славься храбрый принц! Славься змеегуб!              Голоса громыхали, и тишиной отвечал им лес.