meant to be

      — Вина! — задорно крикнул Джисон, скидывая фидл и смычок на длинный деревянный стол.              В таверне под постоялым двором собралось много людей — больше, чем бывало во время ярмарочной недели — по крайней мере, так Минхо сказал один из мальчишек, принявшийся расспрашивать Минхо о том, откуда они приехали, и теперь сидевший в толпе возле Джисона. Хозяйка, которую местные кликали Тэдой, не справлялась, едва успевая подносить чарки. Ее многочисленные дочери носились с кувшинами и закусками, пытаясь хоть как-то помочь прикрикивающей на них матери.              В Сильв — город, окруженный лесами и вереницей высоких холмов, почти достигавших звания гор, — Минхо с Джисоном въехали не более часа назад, когда ночь была густой, но сейчас небо уже посветлело, и ночь зависла на исходе. Минхо выдохся с дороги и зашел в первое же место, обещавшее кров и теплую еду. Джисон же, видать, от желания насолить, решил превратить таверну в веселую пивнушку и собрал здесь все неприкаянные души.              Пока Минхо забивался подальше в угол, допивая яблочное вино, Джисон в самом центре таверны, освежив голос крепким глотком, теперь горланил от всей души:              — Ай да кружится подол,       Подметает шелком пол —       Юрок, будто бы щегол,       И пестрит, как летний дол, — он пел громко, звучно, звонко, не трогая смычком фидла. А как только пропевал последнее слово в куплете, начинал ловко скользить смычком по струнам, изымая из них задорный проигрыш.              Девушки, взявшись под локти, кружились в танце, цепляясь локотками то с одной стороны, то с другой. Их шаги резонировали глухими ударами о пол, щеки налились веселым пунцом, лбы стали влажными от пота — в таверне было душно и жарко.              — Ай да звонки башмачки,       Бьют под лютню каблучки,       Очи, словно светлячки —       В них пожара язычки.              Юноши, смеясь и хорохорясь, подступались к девушкам и вплетались в их танец: то одну покрутят да наклонят, то к плечу иной притронутся, то под локоток возьмут. Женщины постарше с жаром наблюдали за молодыми: кто кивал головой, осуждая, кто широко улыбался, подбадривая и подпевая звонкое ой-ли-о ой-ли-о в проигрышах. Мужики хохотали, переговариваясь между собой и опрокидывая чарки одну за другой, они то басисто подхватывали ой-ли-о, то звонко хлопали в ладоши, подгоняя танец.              — Ай да лютня заревет,       Струны льют гармоний мед.       Кто терял, тот не найдет.       Не дождется тот, кто ждет.              Ночь словно сменилась днем, и народ подоспевал в таверну, едва заслышав звуки веселья. Становилось все теснее. Джисон широко улыбался, упивался чужим вниманием. Минхо же старался поглубже забиться в свой угол и защитить его от нападков растущей толпы.              — Ай да кругом голова,       Девицу пьянят слова,       Рвутся платья кружева —       И гремит о том молва.              Минхо тяжело вздохнул, встречаясь с Джисоном взглядами.              Весело ему.              Минхо опустошил свою чарку до дна. Жестом подозвал одну из дочерей Тэды. Девчушка лет восьми — она смотрела глубоко и смышлено. Кроме вина, Минхо потребовал поднести еще медовых булочек. Он перевел взгляд на девочку — пухлощекая, с сизыми глазами и русыми кудрями, с россыпью веснушек и крупным, но все еще детским носом, слегка кривоватым, с синяком на щеке и бледными губами.              — Ай да пьяно позвала,       Слишком рано расцвела:       Больно девица мала,       С пастухом она легла.              — Как звать тебя? — спросил девочку Минхо, когда та поднесла ему, что было велено, забавно качаясь из стороны в сторону, но ловко, пускай и слегка нелепо, управляясь с руками и ногами.              — Гутт, — ответила она, уже собираясь уйти и неловко потирая маленькие ладони в ожидании либо нового приказа, либо того, что Минхо ее отпустит.              — Хочешь? — Минхо протянул ей медовую булочку.              — Хочу, — опасливо повертев головой, сказала Гутт, но так и не приняла то, что дал ей Минхо.              — Держи, — он всунул булочку ей в ладонь. — Отдохнешь хоть, пока ешь.              — Не могу я, — она поджала губы. — Матушке помогаю.              — Это дельно, — кивнул Минхо.              — Ай да дурень пастушок:       Не вернул, что уволок,       А отец суров и строг,       И остер его клинок, — Джисон бросил на Минхо удивленный взгляд, но тот не удостоил его тем же.              — Ну, пойду я, — Гутт сунула булочку в карман потертого фартука. — Ваш друг — бард? — она вновь обернулась по сторонам.              — Самый настоящий. И, как положено любому барду, он громко шумит, много пьет и никогда не имеет за душой столько, сколько тратит.              — Он нам не заплатит? — возмущенно воскликнула Гутт.              — Он — нет. За него плачу я, — Минхо вздохнул. — Да и пусть твоя мать радуется: гляди вон, сколько он народу сюда привел.              — Сестра моя старшая тоже поет и за нее тоже платит какой-то господине. Не такой богатый, как вы, и не такой красивый, — задумчиво протянула Гутт. — Матушка ее в дом больше не пускает. Злится.              — Ай да смерть в глухих стенах,       И в глазах девичьих страх.       Схватит меч отца в сердцах —       Алым кровь на рукавах.              — Чего ж она злится? — смеясь, спросил Минхо. Его забавляла непонятливость Гутт. — Тот господин твою сестру замуж, что ли, не взял?              — Не взял, — Гутт обернулась и, едва завидев мать, бегло откланялась Минхо. — Идти мне надо.              Она деловито побежала к Тэде. Та полоснула ее недовольным взглядом и потянула за ухо, прежде чем отдать какую-то крынку.              — Ай да умертвлен юнец.       Громыхает бой сердец.       Дочерью убит отец,       Кровью оперен птенец, — Джисон взобрался на стол. Теперь он пел, смотря на танцующих сверху вниз. Ему продолжали хлопать в такт.              Подолы потертых платьев взмывали над дощатым полом таверны, свечи и лучины коптили потолок, хмельное дыхание пьянило воздух. Кудрявый юноша склонился, целуя рыжую девушку, и ему тут же прилетел хлесткий удар тарелкой по затылку. Вздрогнув, юноша обернулся, и в этот раз поцеловал ударившую его девушку — тоже рыжую, но уже другую. Первая расхохоталась. Две подруги поймали ее под локти и закружили в танце.              — Ай да кружится подол,       Подметает шелком пол.       Кто искал, тот не нашел.       Кто был добр, тот стал зол, — допел Джисон, в очередной раз принимаясь терзать фидл смычком.              Таверна громыхала боем каблуков о пол и полнилась подвываниями. Теперь Джисон играл молча, сменив мелодию на такую же бодрую и задорную. Он смотрел на Минхо, и тот лениво следил за его резкими рваными движениями. За запрокидыванием головы, за вскидыванием, за резкостью и ловкостью рук, за остротой улыбки и взгляда.              Сердцу было беспокойно и приятно. Прежняя тревога возвращалась, но Минхо не собирался позволять ей овладеть им.              Они ехали весь день без передышек. Крепкий сон Минхо видел в последний раз неделю назад — в следующий день после того, как убил ламию. Гнать Смольку ночью и спать днем теперь стало делом привычным.              Скоро должно было взойти солнце.              Минхо бросил на Джисона прощальный взгляд и поднялся из таверны в коридоры, ведущие к гостевым комнатам. Эти маленькие клетчонки, больше похожие на птичьи темницы, казались столь лучшим вариантом, чем сон в лесу, что Минхо засыпал на местных соломенных кроватях так же скоро, как у себя дома. Бессонные ночи дарили ему крепкий сон полудня или утра. Минхо для себя решил, что ехать по ночам с Джисоном — неплохая идея: и Джисон оказывался сподручным, особенно когда требовалось сменить повязку на ноге, и спокойнее, когда он всегда под присмотром и не стоит гадать, что же он мог вытворить, пока Минхо спал и не видел.              В комнатушке Минхо зажег огарок свечи. Фид, ощущавший в этих землях дуновения свободы, возвращался к Минхо все реже. Иногда он мог не появиться целые сутки, а после, словно извиняясь, преданно следовал за Минхо по пятам. Теперь же Фид сидел на яблоневой ветви за окном Минхо, пока он, задумчиво глядя на бумагу, искапал лист чернилами.              Сложно было подобрать слова.              Минхо писал Хенджину.              Собравшись с силами, он коснулся скошенным гусиным пером шероховатой бумаги. Чернила тут же впитались в нее. Минхо обмакивал кончик пера в чернильнице, пока мысли, обгоняя одна другую, пытались сложиться в дельные предложения.              Минхо спрашивал у Хенджина о том, как они добрались. О том, как нынче у Чонина дела и как они у самого Хенджина. Принял ли их Чан должным образом, продвинулся ли в решении проблемы.              Минхо просушил письмо, завернул его в тугой свиток, поверх обмотал еще одним листом бумаги и обернул тонкой пеньковой нитью. Взял огарок и наклонил его, капая воском на стык бумаги, захватив немного нити, и случайно оставляя каплю на столе. Минхо тут же прижал к капле воска свое кольцо — перстень с ювелирной резьбой в виде соколика — такого же, как на гербе, но многим меньше и более простого. Такую отметку позволялось ставить лишь членам королевской семьи, и знающий человек всегда мог отличить их печать от жалких попыток ее подделать.              — Иди сюда, — повысив голос чуть громче шепота, поманил Фида Минхо, и сокол тут же уселся на подоконник. Заглянул Минхо в глаза, подластился к его руке. Минхо подвязал сверточек к ноге Фида, позволяя нити слегка ослабнуть. — Найди Хенджина и передай ему, — попросил сокола Минхо.              Он знал, что никакой иной сокол не смог бы выполнить его просьбы. Как и любая птица, Фид не понимал речи людей, но всегда понимал Минхо.              Иной сокол не знал бы, где отыскать Хенджина, но Фид уже навострил свой клюв глубже на север и слегка на запад. В сторону Монса.              Фид был благословением Минхо. Он расправил крылья и, в последний раз клюнув ладонь Минхо, взмыл в воздух. Минхо успел рассмотреть, как Фид перехватил сверток, сжав его в лапах, чтобы тот не мешал полету.              Минхо тяжело вздохнул, глядя на тающий огарок. Он не знал, как скоро встретит Фида вновь. Думал о том, почему сокол выбрал его, отчего земли содрогнулись именно на его веку, как Джисон его отыскал. Думал и перебирал перо. Обмакивал его в чернила, ставил кляксы и остатки задумчиво размазывал по листу. Вспоминал всех тех магических тварей, что уже успел встретить.              — Чернила тратишь, вороненок? — руки Джисона опустились на его плечи, и Минхо, вздрогнув, запрокинул голову.              Напугал, сукин сын.              Минхо скривился, вновь склоняясь над листом. Перо оставило растекшуюся кляксу. Силуэт ее становился все шире, поглощая тонкие контуры, и только сейчас Минхо осознал, что все это время рисовал змеиные кольца, покрытые кривоватой чешуей. Он хотел было ответить Джисону что-нибудь едкое, но светлое небо залилось в комнату первым лучом рассвета, и Минхо понял, что Джисон уже ушел.              Он обернулся.              Так оно и было.              Потушив огарок, Минхо завалился спать. Оставалось лишь надеяться, что Джисон не будет посмеиваться над ним и из-за того, что Минхо рисовал — мол, негоже принцу. Как будто бы Джисон знал или определял, что принцу гоже, а что — нет. Раз уж на то пошло, то Минхо, будучи принцем, в тысячу раз больше Джисона смыслил в том, что ему было положено, а что не положено делать. Да даже если и не положено, Минхо было плевать. Его статуса не мог у него отнять даже чужой едкий смешок.              Проспав неприличную часть дня, Минхо покинул комнату, когда солнце еще не спряталось в сумерках, но норовило задеть своим краем верхушки городских башен.              Минхо спустился в трапезную таверны и хотел было приказать дочерям хозяйки подать ему чего-нибудь поесть да подготовить коней, однако внизу оказалась лишь средняя дочь, которая рассеянно рассматривала пустующие столы. Завидев Минхо, она вздрогнула и испуганно уставилась на него.              — Съестного бы мне, — проговорил Минхо.              — Нет пока ничего, — девочка покачала головой.              — А где ж хозяйка?              — Маменька на кухне, — договорив, девочка икнула. Дверь в таверну скрипнула, и девочка тут же подбежала к ней, выгоняя посетителя вон.              Минхо, нахмурившись и обернувшись по сторонам, вышел в узкий черновой коридор, из которого вчера в залу таверны высыпались хозяйские дочери с подносами. Пройдя пару поворотов в потемках, Минхо очутился на светлой кухоньке. Все очаги в ней были потушены, и котлы над очагами пусты. Столы оказались чистыми, без муки, шелухи и овощной рубанки. Распахнутые окна впускали рассеянный свет, и открытая дверь поскрипывала от касаний ветра.              Сидя на табурете подле стола, сгорбившись и уронив лицо в ладони, безутешно рыдала женщина в потрепано-синем платье, покрытом мучной пылью. Ее собранные костяной шпилькой волосы растрепались. Тело ее содрогалось от всхлипов. Не видя ее лица, но помня чужие одежды, Минхо признал в женщине Тэду.              Ему захотелось уйти.              Он сделал шаг назад, но случайно задел чугунную сковороду, и та с грохотом повалилась на пол. Вздрогнув, Тэда тут же перестала рыдать и с ужасом уставилась на Минхо. Ее страх сменился гневом, а тот — напускным благодушием. Тэда утерла слезы рукавом.              — Простите, господине. Сегодня мы не подаем, — она вздохнула. — Сходите вон на конце улице есть другая таверна. Там эля больше, чем съестного, но что-нибудь дельное отыщите.              — Мне бы коня подготовить.              — Я… Я сейчас подам, — Тэда выдохнула, успокаивая себя вновь. — Прошу меня простить, дел невпроворот.              — А что же ваши дочери?              — Заняты они, — Тэда поджала губы.              — Неужто так много гостей по комнатам?              — Не гостями заняты. Дочка одна пропала. Ищут вот. Со вчерашней ночи ее не видали.              — Загуляла, небось, — попытавшись подделать понимание, вздохнул Минхо.              — Да куда уж, — Тэда едко усмехнулась. — Самая младшенькая пропала. Еще б годков десять минуло, и гуляла б, сколько душе угодно, как сестрица ее. Я распутниц не держу. Отпускаю — путь щебечут себе на воле, — женщина посмурнела.              — Неужто Гутт пропала?              — Она самая, — Тэда удивленно уставилась на Минхо.              — Странно же. Я вчера ее под конец ночи видал — она мне булочки медовые поднесла. Все в таверне потом суетилась. Когда ж пропасть куда-то успела…              — Да я ж, дурная голова, послала ее до соседки — до травницы, чтоб свечей у нее одолжила. А то почти все прогорели… Ей улицу перейти и воротиться бы сразу, а она не вернулась. Травница-то ее видала, свечи отдала — лишь десять штук, та еще скряга, я бы сегодня к свечнику сходила и вернула их заместо взятых. Отдала свечи и дочь видала. Дверь за ней захлопнула. И не воротилася она… — тихо проговорила Тэда, схватившись рукой за край стола. — А тут еще одна свеча прогорела, и я как вспомнила. Выйду на улицу — уж рассвет почти случился — и вижу, что посередь дороги свечи лежат. Новые, не огаренные. А дочерьки как не бывало.              — Старшие, стало быть, ищут ее?              — Ищут, господине. И соседи ищут. И знакомые все. И родственники дальние. Да толку ж с того? Или выманила ее старшая моя, чтобы ею за долги расплатиться, или подохла доченька. Сгинула, — прошептала Тэда и подняла на Минхо ясный взгляд. — Это все кара Фамеса на ее голову. Все дух лесной. Он за теми детьми приходил — я уж тогда знала, что и за нашей придет.              — Дух?              — Не верите? — сощурилась Тэда. Залепетала, забормотала, так складно, быстро и тихо, будто вскоре ее могло бы настигнуть сумасшествие, да только оно уже плескалась в ее глазах. — Только вправду дух этот есть. Я тоже думала, что сказки прабабкины, а то правдой оказалось. В месяц дюжина детей пропало. Все маленькие сволочи как на подбор, — она замерла и прикрыла рот, словно обескураженная собственным словом. — Извините, господине, за язык мой поганый. Не повернулся б он так, не будь то правдой. Дети-то все срамные были. Шебутные. Матерям и отцам покоя не давали, изводили их денно и нощно. То успокоятся, то чего дурного учинят. И ревут как резанные пока их мать за дело лупит. А не отлупить, кто ж разум наладит? Там и поздно будет.              — И что ж это, ни одного славного мальчишки среди них не было? Ни одной девочки?              — Да нет, была одна, — подумав, сказала Тэда. — От нелегкой жизни, но девка воровала. Матери-то у нее не осталось, а отец — пьянчуга. Не воровала б, сдохла б от голода, да только за такое воровство боги тоже карают, — вздохнула Тэда.              — За что ж боги покарали твою дочь? — спросил у нее Минхо.              — За непослушание. За детские лязги и капризы. Моя вина все это. Моя только, — Тэда села обратно на табурет. Из глаз ее полились слезы. — Научила б ее лучше, приучила б хорошему, была б сейчас рядом, моя милая. Моя кроха, — она снова упала лицом в ладони. Завыла. — Не отыщут уж ее. Сердце матери иное чует, да только разум пуще знает.              Порыв ветра ворвался в кухню, трепля волосы Тэды.              Минхо, не сказав ей больше ни слова, вышел в коридор. Ему не нравилась эта женщина, но становилось колко от ее горя. Он верил ему, но не верил ей.              Думал о маленькой Гутт. Успела ли та откусить хоть немного от медовой булочки?              Думал о двенадцати пропавших детях. О том, что, быть может, не дух, но нечто иное могло быть правдой.              Минхо не стоило задерживаться. Но и бросать целый город на произвол судьбы — тоже. Минхо вновь прошел через трапезную и, будто даже голода не чувствуя, вышел на улицу города.              Прошедший недавно мелкий дождь прибил к дороге всю пыль, не успев смочить почву. Улица была пустынна, и лишь пара женщин пачкала свои юбки о пыль где-то в конце дороги. Они шли в центр, туда, где, петляя, дорога оканчивалась среди таких же и упиралась в городскую площадь. Иной конец дороги вел к путям, огибающим городские стены снаружи да со всех сторон. Ворота города не закрывались даже на ночь, ловить здесь было нечего, и сейчас, с окраины, хорошо различалась проредь березового леса.              Посреди улицы уже не лежало свечей, но на одну из них, видимо, наехала повозка, и теперь осколки воска впечатались в грязь.              Значит, Тэда не лгала.              Минхо поднял взгляд и увидел деревянную вывеску, сообщающую о том, что некая Хора предлагала свои услуги травницы и, при доплате, врачевательницы, а при наличии еще более внушительных доплат, могла показать иные свои тайные умения.              Пересеча улицу, Минхо поднялся на невысокое деревянное крыльцо и вошел внутрь. Здесь горела лишь одна стоящая на стойке масляная лампа, в нутре которой топились восковые благовония. Небольшое помещение было полностью увешано пучками сушащихся трав, и при первом же взгляде на Хору, сидевшую за стойкой, Минхо понял, что иссыхали здесь не только цветы, а проходящие мимо путники вряд ли часто соглашались на внушительные доплаты.              Хора оказалась крайне уродливой и почти старухой. Лицо ее покрывал плотный слой запудренных белил, голубые глаза казались стеклянно-серыми, и густые черные волосы разметались по узким ссохнувшимся плечам. Минхо побоялся бы дотронуться до ее руки без мыслей о том, что она могла бы тут же рассыпаться в прах.              — Алтей, аир, лавзея, девясил, — протянула на распев Хора и тут же встала со стула, подаваясь вперед через стойку и цепко рассматривая Минхо. — Быть может, вех, черногорка или барвинок, — заговорчески проговорила она. — Коли надобно, могу в закромах лягушачьей травы или бодяка отыскать. Да много что есть, вот, взгляните, — и она пододвинула к Минхо потертый листок с выписанными названиями всех растений, что прятались в этих стенах.              — Я не покупать пришел, а спросить, — сухо перебил ее Минхо.              — Ах спросить? — Хора расплылась в улыбке. — Ну и катись тогда отсюда, скупой чертяк.              — А если заплачу? По медной чеканке за каждый ответ.              Хора задумалась. Сощурилась, смеривая Минхо подозрительным взглядом. Ее сухие сморщившиеся губы разомкнулись, и между ними натянулась вязкая слюна. Минхо холодно взглянул на нее, стараясь не выдать своего отвращения.              — По рукам, — осклабившись, проговорила Хора.              — Когда к тебе заходила соседская девочка?              — Гутт-то? — Хора тут же переменилась в лице, обомлело уставившись на Минхо. — Да за полчаса до рассвета. Я в такое время не сплю, — она причмокнула, смакуя свой ответ и жадно глядя на Минхо. Он, порывшись в кошеле, выложил перед ней монету. — Жалко, что девка пропала. Хорошая была.              — А мать о ней совсем другое говорила.              — Нашел кому верить, — Хора усмехнулась и многозначительно уставилась на Минхо. Он выдал ей еще одну чеканку. — Я знавала гуттову бабку — сильная была женщина. Жесткая. Дочь свою лупила. А та, ставши матерью, продолжила лупить своих дочерей. На мужском роде у них будто бы проклятье: все сыновья мрут как мухи, а мужья едва за ними поспевают. Девки-то все на себе тащат, от того и злые.              — Злые-таки?              — Безумно, — кивнула Хора. — Придираются по мелочам и каждый поступок у них греховен. Верно сделала самая старшая, что бежала отсюда, — Хора вздохнула. Черты ее вдруг сделались приятнее, и голос уже не казался таким вязким и скрипучем. Минхо подложил чеканку.              — А о пропавших детях знаешь?              — Не больше, чем прочие. Все они неважными были, не старше десяти — такие часто по пустякам мрут, что уж тут. Да и родители у всех никудышные. Некоторые из них тоже, видать, померли — кто раньше, кто позже. Знаю, что слухи про городского духа ходят, да только брехня все это. Следить за дитем надо, тогда и не помрет. И никакие духи его не заберут. Да и в духов верить не стоит. Боги есть — в них и веруйте. А Фамес с Ферой сами разберутся без лишних чертей.              — Как думаешь, куда эта Гутт пропала? — Минхо подкинул чеканку.              — Да тут и гадать не надо, — печально протянула Хора. — Либо поволок ее кто из пьяных мужиков, либо испугалась и в лес рванула. Она ж, пока мамка не знала, частенько в лесу бывала. Умная девка. Не заблуждала и за доплату могла чего-то да принести.              — Трав?              — И ягод, — Хора кивнула. — Что найдет, то и приносила.              — А что последним отыскала?              — Да очанку. Она мне не нужна была, да я ж душа добрая. Все равно заплатила.              Минхо ни мига не ведал, как выглядела очанка.              — Покажи, — потребовал он у Хоры.              — А ты купи, — цыкнула она.              Минхо вышел на крыльцо, оставшимся без десяти медных чеканок и держащим в руках охапку зеленых стеблей, на концах которых прилипли странные крупные цветки, похожие на птичьи хвосты: ближе к чашечке они желтели, ближе к краям были нежно-сиреневыми. Такие в лесу легко заметишь. Броские, красивые. Видать, девочка и подумала, что ценные.              Минхо снова перевел взгляд в тот конец улицы, что вел к лесу. Мрак уже склубился под кронами, превратился в лесную ночь.              Минхо нутром чуял, что дело нечисто. Пропади одна девочка — и он не обратил бы внимания. Но пропажа стольких детей… Раз не судачат об их смерти, то и трупов не нашли, а если не отыскались тела, то смерть или пропажа явно были из ряда вон: в ином случае тела нашлись бы на улицах и в закоулках, в домах и у печных труб, под рыночными лавками, в канавах или стоках. Их отыскали бы. А тут, видать, ничего.              Куда идут неприкаянные дети, которых не ждут дома или которые не хотят туда воротиться?              — В лесу что-то есть, — раздался звонкий голос, и Минхо резко обернулся, нахмурив брови. Перед ним стояла девушка с большими ясными глазами и крупным носом. Она напоминала ему Тэду. Ее одежды были из плотной поношенной ткани, некогда дорогой, но теперь утратившей свой лоск. На шее висели громоздкие бусы из розового коралла. Девушка холодно смотрела Минхо в глаза. — Она говорила мне.              — Она? — Минхо одернул себя за поспешную мысль. — Кто ты?              — Рив. Сестра Гутт, девочки, одной из пропавших детей, — уклончиво ответила та. — Я знаю, что вас вызвал городничий, чтобы найти их.              — С чего ты взяла? — хмыкнул Минхо, всем своим видом все же давая понять, что Рив права.              — Сестры сказали, что вчера вы прибыли поздно, ваш спутник втирался местным в доверие, а сегодня вы уже опрашивали мою мать. Разглядывали тут все, да и к старой сплетнице не даром зашли. По вашему замешательству видно, что нужды в очанке у вас нет. И ваш спутник — должно быть, сейчас он пытается отрыть что-нибудь про пропажи в других местах. Не примите мою насмотренность за свою опрометчивость. Я работаю в тех местах, где в каждом слухе есть доля правды, и слышала про то, что в город приедут двое, чтобы разобраться с пропажами. Я лишь предположила, и теперь вижу, что догадки верны.              Минхо окинул ее суетливым взглядом, мысленно удовлетворяясь собственной догадке. Видимо, Рив была той самой изгнанной дочерью. Наверное, теперь она работала в злачных заведениях, следуя за несложившимся мужем, но, судя по одежде, трудилась она не в тех местах, где предлагали все ублажения. Рив была наблюдательна и цепка, но глупа до поразительной степени убеждения в обратном.              — Что ж, тогда не будем ходить вокруг да около, — вздохнул Минхо. — Что твоя сестра видела в лесу?              — Не она одна, — сбивчиво начала Рив. — Один из пропавших мальчиков — друг Гутт — тоже видел его. По крайней мере, так она мне говорила. Мужчину в шубе из зеленой шерсти. Он пару раз преследовал ее в лесу, когда Гутт не успевала вернуться до начала ночи. Он прятался за стволами в тени. Она не смогла рассмотреть его лицо. Когда Гутт его замечала, он вдруг обращался зеленым холмом или мшистым валуном. Вы не думайте, Гутт не глупая вовсе, просто в лесу, в темноте, и не такое почудится…              — Он напугал ее?              — Вряд ли. Она не боялась ходить в лес, — Рив поджала губы и уставилась на упавший в пыль стебель очанки, увенчанный цветком.              — А мальчик?              — Не знаю. Она ничего мне больше о нем не говорила.              — Где я могу найти его родителей?              — Мальчик жил с отцом, но тот пропал. Пошел искать сына и не вернулся, — Рив подняла на Минхо взгляд своих пронзительно чистых глаз. — Они все ищут в городе, ищут не там. Гутт надо искать в лесу. Я обещала ей, что заберу ее от матери.              — А твоя мать уверена в том, что ты хочешь продать ее за долги, — легко бросил Минхо.              — Моя мать — глупая, скупая на любовь женщина, — обозленно ответила Рив. — Ей и в голову не могло прийти, что Гутт нужна мне для того, чтобы уберечь ее, а не для того, чтобы ею воспользоваться.              Минхо понимал, что ему стоило бы поехать дальше, и он, слегка удовлетворив свое любопытство, сделал бы так, как было должно, однако теперь появилась вероятность, что детей похищало нечто, имеющее отношение к магии. Люди отвыкли от ее проказ, отвыкли от навлекаемых ею невзгод, и оставить этот город, не попытавшись исправить хоть что-то, Минхо помешало бы его внутреннее благородство, взращенное в нем чувством долга и подвигами предков.              Одна попытка. И если Минхо не отыщет девочку, то так тому и быть. Все же, у него иные цели, и никакой глас совести не перебьет глас разумности.              — Раз видела она того мужчину ночью, то лес стоит осмотреть сейчас, — благодушно и притворно незаинтересованно проговорил Минхо. — Если девочка отыщется, я отведу ее в таверну, и ты узнаешь об этом от своих сестер.              — Я пойду с вами, — резко сказала Рив. Минхо понял, что переборщил с незаинтересованностью. — Лес ночной — как же вы ее отыщите?              — Знающие люди имеют свои методы, — тяжело вздохнул Минхо. — Твоя помощь ни к чему.              — Тогда я просто последую за вами, — упрямилась Рив.              — Не стоит…              — Как тебе хватает наглости перечить этому господину, — притворно заискивающий голос перебил Минхо. Он обернулся и увидел Джисона сидящим на крыльце лавчонки Хоры. Как всегда, он появился незаметно, сотворив свое тело из сумерек. Выражение его лица не сулило ничего доброго, оно было пакостным, и Рив вполне стоило бы воспринять это на свой счет, однако Минхо понимал, что в формулировке «этот господин» Джисон заложил некоторую издевку, обращенную к нему.              Минхо посмотрел на него с раздражением.              — В прошлом этот господин изловил немало зверья на охоте, — продолжил Джисон. — Если ты понимаешь, о чем я. Не стоит ему мешать.              Джисон встал со ступеней крыльца, отряхиваясь, и дождался поклона от впечатленной Рив. Она завороженно, с опаской и с надеждой взирала на него. Джисон, осматриваясь, побродил по улице, не отходя от Минхо дальше, чем та была в ширину. Подойдя к Минхо, медленно прикрыл глаза, слегка опустив голову. Минхо понял его без слов. Вернее, предположил, что понимание свершилось.              — Подожди, — бросил Джисону Минхо, вталкивая в его руки охапку очанки, и скрылся в таверне, вернувшись с мечом на поясе лишь тогда, когда сумерки окончательно рассеялись под напором ночи.              Попытавшись сказать что-то в последний раз, Рив, застывшая посреди улицы с бесцветным лицом, одернула себя да так и осталась стоять, провожая взглядами тех, кто мог бы стать спасителями ее сестры. Рив немного притихла и теперь не проявила той бурной настойчивости, которой бурлила прежде. Не шелохнувшись, с прижатыми к груди руками, она глядела на улицы родного города так, будто видела их впервые.              Дверь таверны скрипнула, и из нее вышла Тэда. Рив продолжала стоять, и их встреча могла послужить обоснованием для спора.              Минхо не любил вникать в склоки, которые были слишком скучны, поэтому постарался тут же отвести от таверны все свое внимание. Джисон был с ним в этом солидарен.              Они направились по пустынной дороге прочь из города.              — Ты зачаровал ее, эту Рив? — спросил Минхо.              — Некрепко. Через пару минут она придет в себя, а там уж и остынет. Глубокие чары, касающиеся тревожного разума, могут повредить его, а у бедной девушки и так, видать, не все с ним в порядке.              — Не применял ли ты на себе собственных чар? — беззлобно протянул Минхо и поймал едкий взгляд Джисона.              — Кстати о чарах… Я чувствую биение магии в этом лесу. Поэтому я и посчитал, что ты захочешь разобраться с этим делом, — усмехнувшись, проговорил Джисон. Так значит, Минхо правильно понял его взгляд…              — Какая-то тварь крадет детей. Думаю, что выслеживает и тащит их в лес. А потом избавляется от родителей.              — Странно это, — Джисон нахмурился. Он все еще прижимал к груди охапку очанки, бедные цветы совсем истрепались. — Ума не приложу, кто мог бы быть.              — А я ума не приложу, где искать и куда идти. Если ты ощущаешь магию, то, быть может, отследишь эту тварь.              — Я тебе не охотничий пес. Да и магия не оставляет четких следов, только ощущение. Тебе этого не понять. Но мы можем попробовать поймать на живца. Я обернулся бы ребенком, и тварь, клюнув, попыталась бы украсть и меня. Хотя нет, — он цокнул. — Моя магия пригодилась бы в поимке, а вот твоя грубая сила могла бы оказаться весьма бесполезной. Вероятно, в ребенка стоило бы превратить тебя. Впрочем, если эта тварь считывает разум и душу, а не наружность, то, возможно, она купится на тебя и без лишних чар.              Они покинули город и по небольшой дороге вошли в лес. Он не был слишком густ, и кроны деревьев лишь слегка переплетались между собой, не впиваясь ветвями в стволы. Ночь была ясной. Лунного света хватало, чтобы рассмотреть мшистую землю и травяную поросль. Молодые деревья с белыми стволами стояли, не шелохнувшись — ветер не проникал в глубь леса. Их предки, покрытые огрубевшей серой корой и лишайником цвета пепла, лишились нижних ветвей, превратившихся в сухую труху.              — Превратить в ребенка, — задумчиво пробормотал Минхо, нарочно упуская из вида колкость. — Идея-то неплохая. Но для нее все-таки подошел бы кто-то третий лишний. Зря мы оставили Рив.              — Тебе ее совсем не жаль? Преврати я ее в дитя, пришлось бы потом лезть в ее разум, стирая воспоминания или притворяя их в сон. Я чувствовал страх, который она источала. Вряд ли подобное вторжение оказало бы на нее благоприятное воздействие. Выживи она вообще, если это лесное нечто клюнет.              Дорога сменилась узкой тропой, которая с каждым шагом становилась все менее явной.              — И все же неясно, сколько еще детей погубит тварь, — Минхо покачал головой. — Жертва одного стоит жизней многих.              — Видимо, это частый образ мышления для персон, которым на голову давит корона, даже если та еще не успела коснуться чела, — ядовито протянул Джисон. Минхо его тон показался несколько дерганным, обиженным, и он не решился заглянуть Джисону в глаза. Не хватало только вновь устроить перебранку.              Они забрели так глубоко в лес, что тропа совсем исчезла, растворившись во мху и травах.              — Тогда, разве ты не можешь с помощью чар создать иллюзию? — не унимался Минхо. — Мне в руки… мне в руки попадала пара запретных книг. В них говорилось о том, что прежде маги это могли.              — Да ты, как я посмотрю, пристрастился к магии, — Джисон осклабился. — В прежние времена я мог бы создать хоть армию иллюзий — мог наделить их кровью и плотью, наделить разумом и неким подобием души.              — Ну и что ж ты мне об этом твердишь, если я верно понял, что нынче все это — пустое бахвальство.              — Да разве ж в том моя вина? Не я лишил себя силы. Теперь мне хватит чар лишь на одну жалкую бесплотную иллюзию, — он замер на месте.              — Нам много иллюзий и не надо, — Минхо упрямо уставился на него.              Джисон вздохнул. Задумавшись, он бросил взгляд на потрепанную очанку, что держал в руках. Многие из цветков облетели, лишившись своих лепестков, да и несколько стеблей, видать, выпали по дороге. Охапка цветов рухнула Джисону под ноги, и в его руках остался лишь один, самый приглядный, цветок.              Джисон, уложив его на ладонь, поднес к губам и сдул — легкий ветер коснулся кустов и поднял с земли сухие листья. Цветок застыл в воздухе, не долетев до земли жалкое расстояние, высотой едва больше джисонова колена. Вдруг лепестки цветка удлинились, принялись расти, и Минхо, присмотревшись, понял, что те обернулись хлопковой тканью — вытянулись в платьишко грязно-сиреневого цвета.              Из рукавов платьица проклюнулись ладошки, из ворота выросла детская головка и покрылась тонкими русыми волосами, доходящими лишь до плеч. На детском лице проклюнулись аккуратненький носик и губы. Глаза прорезались в коже, но так и не распахнулись. Губы тоже оставались по-прежнему сомкнутыми, и в чертах лица не обнаружились брови. Ушей тоже не появилось. Но, взглянув в темноте на это создание, Минхо и не помыслил бы о том, что рядом с ним могло оказаться нечто, что не было ребенком.              Фальшивая девочка не отбрасывала тени, однако та мгла, что обжилась по лесным закуткам, вполне восполняла это отсутствие.              Джисон провел рукой поокруг собственной шеи, и на ней появился костяной манок. Он поднес его к губам, коротко дунул, и манок разразился птичьим рокотом. Иллюзия тут же шагнула вперед. Она медленно шла, и листья под ее ногами не шелестели, а ветви, которые она задевала, не издавали ни звука.              Джисон дунул в манок, и иллюзия залилась громким плачем. Губы ее наконец разомкнулись, но глаза, из которых покатились слезы, так и остались закрытыми.              — Следуй за мной, — Джисон подтолкнул Минхо, давая направление.              — Иллюзия — она что-нибудь чувствует? — спросил Минхо.              — Я не наделил ее ничем, кроме того, что ты видишь и слышишь. Не хочу тратить силы зря. А теперь, — он обернулся, бросая на Минхо гневный взгляд, — молчи и будь как можно тише.              Минхо, закатив глаза, кивнул.              Он следовал за Джисоном, постоянно оборачиваясь по сторонам и прячась по теням. Они держались от иллюзии на достаточном расстоянии, чтобы видеть ее. Отчаянно рыдая, иллюзия шла по лесу, пугая птиц и зверей или же маня их за собой.              Минхо почувствовал, как его сердце пропустило удар, когда он услышал шорох и заметил следующего за иллюзией волка. Вскоре абрисы волчьих теней размножились, и Минхо понял, что за ними следила целая стая.              Один из волков — крупный, сизо-серый — громко завыл. Минхо положил ладонь на рукоять меча. Он отчаянно посмотрел на Джисона, спрашивая, что же ему делать. Джисон тяжело вздохнул, и Минхо, не найдя в нем сочувствия, вновь обернулся, тут же встречаясь взглядом с вожаком волчьей стаи.              Волк сделал к нему шаг.              Минхо потянул Джисона за рукав.              Волк, набирая скорость, бросился к ним, и Минхо мигом вытащил меч из ножен, уже готовясь перерубить волку глотку. Но Джисон, не говоря Минхо ни слова, поймал его руку, сжимающую меч, и не позволил сдвинуться с места.              Волк пронесся мимо них, бросив на Джисона преданный взгляд.              Вновь раздался вой.              Не меньше десятка волков, врезаясь лапами в лесную почву, пронеслись мимо них — вожак слегка замедлился, позволяя молодым волкам вырваться вперед. Они стремились вслед за иллюзией, которая теперь бежала, быстро переставляя маленькие ножки, и не переставала рыдать безутешным, вселяющим ужас детским плачем.              Минхо так и не убрал меча в ножны.              Он метался взглядом по лесу, который, кажется, весь пришел в движение. Они с Джисоном тоже начали перебегать, чтобы поспевать за иллюзией. Теперь все, что слышал Минхо, было шелестом листьев, волчьим воем и детским плачем. Его оглушало собственное дыхание, и все же он распознавал дыхание Джисона.              Волки почти нагнали иллюзию. Минхо знал, что она была ничем, и все же его сердце на миг сжалось, когда зубы одного из волков сомкнулись на подоле ее ненастоящего платья. Вдруг волки, истошно завыв, поджали хвосты и бросились обратно. Минхо заметил тень, притаившуюся за старым стволом, которая метнулась мимо иллюзии и встала перед ней, выйдя на лунный свет.              Джисон и Минхо переглянулись. Не говоря друг другу ни слова, бросились как можно ближе к иллюзии и спрятались за кустом черемухи.              Иллюзия замерла. Присела на корточки, опустила голову на грудь и прикрыла ладошками несуществующие уши.              Нечто подошло к ней ближе.              И Минхо наконец-то смог его рассмотреть.              Свет четко очерчивал лицо молодого невысокого мужчины — его черты были утонченными, завораживающе красивыми. Широкие аккуратные брови, узкий нос с острым кончиком, аккуратный контур губ и явный желобок над ними. Бледно-белая кожа с зеленоватым отблеском. Узкий разрез глаз, длинные черные ресницы, длинные черные волосы. Его взгляд опустился на иллюзию.              Мужчина был облачен в дорогие одеяния коричного цвета, поверх которых на его плечах висела шуба из мха.              Глаза его казались черными в тени, но на миг, когда мужчина запрокинул голову, Минхо смог уловить их изумрудный блеск.              — Гилле Дху, — пробормотал Минхо так тихо, что сам не услышал своего голоса, и все же Джисон разобрал его слова. Задумавшись, согласно кивнул.              — Значит, дети живы, — едва слышно проговорил Джисон. Он подул в манок. Дху не обратил на него внимания. Иллюзия тут же перестала плакать и задрала голову, глядя на Гилле Дху — ее глаза открылись. Значит, Джисон вложил в нее еще больше чар.              Дху присел и взял иллюзию на руки. Луна блеснула в его черных прядях. Он укутал «девочку» своим мшистым плащом, устроив ее на одной руке. Второй же он успокаивающе провел по ее голове, гладя изящной ладонью. Обернувшись по сторонам, Дху прижал девочку к груди и неторопливо двинулся куда-то глубже в лес.              Тень, которую он отбрасывал, была невообразимо велика и неестественно темна.              Минхо и Джисон молчаливо последовали за ним, продолжая скрываться. Нельзя было попадаться Дху на глаза — он чужаков не любил.              Минхо не знал, сколько они шли. Понимал лишь, что они поднимались вверх, ступая по поросшему лесом холму.              На миг ему показалось, что позади мелькнуло нечто яркое, но тут же скрылось в тени деревьев. Это было неважно. Что бы ни пряталось там в тени, от подобного его мог защитить Джисон.              Подъем стал круче. Пару раз Минхо примечал огромные валуны, величиной с трех рыцарей из королевской свиты. Иной раз он видел скрытые в холме сколы скал.              Мысленно сверяясь с картами и припоминая, что скалы были далековато от Сильва, Минхо осознал, что они ушли слишком глубоко.              Вскоре свет луны показался ярче. Дху вышел на широкую поляну, поросшую высокой придавленной травой и лесными цветами. Минхо пробежался по поляне взглядом — с одной стороны она упиралась вовсе не в лес, а в небольшую скалу, внутри которой имелась укромная пещерка величиной с его комнату в Арборе.              В пещере в небольшом очажке дымились обжигающе-красные угли. Возле входа в нее небольшими кустиками росла очанка. Приглядевшись, Минхо рассмотрел в глубине пещеры детей. Те, свернувшись комочками, лежали, прижавшись друг к другу. Видимо, спали.              Дху неспешными шагами пересек поляну и усадил иллюзию возле очага.              — Надо подобраться ближе, — сказал Минхо, глядя на Джисона. Тот выглядел как-то странно. Взгляд его был разрознен, неосознан — он впивался им в Гилле Дху.              Чары.              Должно быть, он истратил их слишком много, и теперь совсем истощился.              — Ну и глупый же ты, чаровник, — вздохнул Минхо, и Джисон наконец-то перевел на него взгляд, который стал глубже и несколько прояснился, по прежнему оставаясь тревожно странным.              — Что?              Минхо в ответ лишь покачал головой. Надавил на плечо Джисона, заставив его осесть на землю. Джисон задумчиво и безразлично поддался. Оперся плечом на белый ствол — тот был гладким на ощупь, и кора его чем-то напоминала крыло мотылька.              — Посиди пока здесь, — Минхо крепче сжал меч, и тут его взгляд задел нечто яркое в тени. Должно быть, то же, что он видел прежде. — Покажись, — чуть громче, чем стоило бы, сказал Минхо и опасливо обернулся, глядя на Дху, но тот был занят тем, что продолжал гладить иллюзию по голове и безмолвно пытался уговорить ее съесть хоть немного ягод, смотря жалостливым взглядом.              Гилле Дху был нем. Несмотря на внешний облик, он никогда не мог произнести человеческих слов, да и понимал, вероятно, не больше, чем десяток из них.              Минхо вернул свой взгляд яркому пятну. Он крепко сжал меч, готовясь встретить угрозу. Видимо, это и стало причиной чужого испуга.              Из-за кустов, обросших ствол старого дуба, показалась Рив. Вслед за ней вышла и Тэда.              — Господине! — крикнула Тэда, и Минхо, вздрогнув, шикнул на нее, приложив палец к губам.              Две дуры!              Они опасливо приблизились к нему, и Минхо заметил, что Рив сжимала в своих руках цветки очанки.              Две дуры — и дурак.              Минхо бросил взгляд на Джисона, который так и сидел с непроглядным взором.              Два дурака.              Хотя, это же Минхо его надоумил. Но и Джисон в свою очередь надоумил Минхо на то, чтобы надоумить себя.              Нет, все-таки дурак.              — Мы шли за господином по следам из очанки, — со страхом проговорила Рив, косясь на меч Минхо. — А после, когда заприметили вас, просто двигались следом.              — Я догадался, — невесело усмехнулся Минхо.              Ловко же они его провели — он даже не заметил. Тихие, как тени. Впрочем, Минхо никогда не отличался особой внимательностью. Джисон же, должно быть, не уловил их присутствия потому, что направил все силы на создание иллюзии. Теперь он был изнурительно тих — иллюзия продолжала истощать его. Если так пойдет и дальше, в случае битвы с этим Дху, Джисон не сможет ему помочь.              — Эй, чаровник, — Минхо присел на корточки и похлопал Джисона по плечу. — Рассеивай давай иллюзию. На тебя уже смотреть тошно, исстрадался весь, — он для пущего эффекта приложил его один разок ладонью по щеке — совсем легонько, как обещал самому себе. Мягко. Минхо на миг замер, и ему привиделось, что Джисон прильнул к его ладони, заглядывая Минхо в глаза.              Минхо резко выпрямился.              Он высунулся из-за ствола, глядя в глубь пещеры. Этого было недостаточно. Крадучись он пошел в обход поляны, прячась за стволами и не решаясь ступить на свет. Тэда и Рив последовали за ним — их лица были искажены тревогой, страхом и отчаяньем. Минхо жестом отмахнулся от них, но те упорно делали шаги вслед за ним.              Минхо смирился.              Он подобрался к пещере так близко, что, выглядывая из-за кустов, мог рассмотреть желтоватые листья на спине Дху, укрытой мхом.              Гилле Дху продолжал гладить иллюзию, и вдруг его рука резко провалилась в пустоту.              Иллюзия исчезла.              Значит, Джисон все-таки послушался Минхо — это на мгновение ублажило его эго, вытеснив все прочие мысли, но тут Дху оглушительно взвыл нечеловеческим голосом, и Минхо вновь не мог думать ни о чем, кроме него.              Гилле Дху выпрямился в полный рост.              Огонь в очаге разгорелся, и неровная тень окутала мраком всю поляну.              Запрокинув голову, Дху громко рыдал. Дети, до этого сгромоздившиеся у стены, тут же проснулись, подбежали к нему и принялись обнимать, облепив ноги. Они что-то лопотали, пытаясь его успокоить. Кто-то, не выдержав боли Дху, разрыдался за ним следом.              — Гутт! — громко вскрикнула Рив, разглядев сестру в куче детей.              Минхо попытался ухватить ее хотя бы за ворот платья, но Рив уже скользнула на поляну и бросилась к пещере. Тэда побежала за ней следом. Она быстро нагнала дочь, плотный подол которой путался у нее в ногах.              — Гутт, несносная ж ты девчонка, — рыдая, Тэда бежала к дочери. Все дети затихли. Ошарашено уставились на незваных гостей, и Гутт с ужасом в глазах взирала на мать.              Дху медленно обернулся, глядя на Тэду, и поднял руку вверх — все дети бросились вглубь пещеры, и Гутт увязалась вместе с ними.              Рив, ощущая нечто гнетущее, встала как вкопанная. Минхо вмиг оказался рядом с ней.              — А ну вернись, мерзавка! — завопила Тэда, подбирая выше подол платья и несясь к пещере. — Не смей больше сбегать!              Ей и в голову не приходило обратить внимание на небольшого тощего Дху, который, вероятно, казался ей ничем не страшнее, чем изрядно выпившие мужики, настоящие громилы, не помнящие сами себя от эля, с которыми ей приходилось сражаться каждый вечер.              Гутт зарылась в толпу — глубже к стене.              Тэда сделала еще один шаг, и Дху так быстро метнулся к ней, что Минхо не успел ухватить его движения и краем глаза. Дху дернул Тэду на себя, но прежде, чем та упала, он поймал ее, обхватив голову Тэды ладонями и сжав.              Тэда и взвизгнуть не успела — ее глаза замерли навыкате, кожа почернела, покрылась трещинами, и в сей же миг она опала на пол пещеры ворохом влажной земли.              Дети не проронили ни звука, Гутт прикрыла глаза руками.              Рив завопила. Ее истошный крик спугнул птиц, и те, хлопая крыльями, взмыли в воздух, задевая кроны.              Минхо догадывался, но теперь он и вовсе убедился в том, куда подевались некоторые родители. Стали частью леса. Гилле Дху не мог выйти за его пределы, но, видать, уж если кто-то из родителей похищенных им детей оказывался в ночи посреди чащи, не стоило надеяться на спасение.              Дху было свойственно оберегать детей, он их любил, и эта любовь не знала пощады.              Минхо впился в него взглядом, загородив собой Рив. Если меч достигнет Дху раньше, чем его прикосновение достигнет Минхо, то этот бой будет поразительно короток.              Да.              Так все и свершится.              Гилле Дху бросился на Минхо, гневно сведя брови к переносице и уставившись на него злым взглядом. Минхо замахнулся мечом, готовясь снести Дху его голову.              Их разделял лишь миг.              Что-то резко потянуло Минхо на себя, и он упал на землю, отлетев в сторону. Дху схватил Рив за шею, и та впилась пальцами в его сильную руку. Бросив косой взгляд, Минхо заметил стоявшего рядом с ним Джисона.              Сучье отродье!              Да пусть Фамес трижды его покарает, да так, что Фера не упасет!              Нашел время, когда защищать его. У Минхо все было под контролем. Минхо справился бы, Минхо смог бы.              Его взгляд застелила злость.              Почти рыча, он оттолкнулся от земли, сжимая меч в руке.              — Нет! — Джисон попытался схватить его за предплечье, пальцы задели лишь ткань, и Минхо резко дернул рукой, разрывая ее. Он даже не взглянул на Джисона.              Лицо Рив покрылось трещинами.              — Не смей! — крикнул ему Джисон, и в этот же миг Минхо пронзил Гилле Дху мечом в спину. Лезвие вошло так глубоко, что его часть вонзилась и в грудь Рив, но для той эта рана уже не имела значения.              Она осыпалась землей.              Гилле Дху рвано вдохнул и тут же замер, прикрыв глаза. Весь вес его тела Минхо держал на мече. Он потянул рукоять на себя, и меч выскользнул из тела Дху. Оно ударилось о земь, и мох, прежде служивший ему одеянием, тут же разросся, покрывая собой тело Дху.              Минхо посмотрел на свой меч. Кровь Гилле Дху была густой, коричнево-багряной, как листья кленов по осени.              — Я же просил! — Джисон возник перед Минхо и толкнул его в грудь. — Просил его не трогать!              А.              Так вот оно что.              Значит, Джисон оттащил Минхо, чтобы спасти Гилле Дху, а не его.              Неважно.              Случилось то, что и следовало от него ожидать.              — С чего это вдруг такая милость? — Минхо ощутил, как его лицо стянула кривая улыбка. Он вытер меч о свои одежды и убрал его в ножны.              — С того, что он не хотел никому зла, — Джисон полоснул Минхо взглядом.              — Он убил — убил двоих на наших глазах и еще невесть сколько вне нашего взора. И ты считаешь, оставить его в живых было бы лучше? — Минхо с едкой обидой впился в Джисона взглядом. Не получив ответа, с досадой протер лицо рукой, проводя ладонью по волосам.              Он не понимал.              Совсем его не понимал.              — Он ведь спасал детей, — удрученно пробормотал Джисон, глядя на небольшой холм, покрытый свежим мхом. Он поднял взгляд на Минхо. — Ты так и не понял? Он забирал их у тех, кто был не достоин их любви — у тех, кто вообще их не любил. Все те, кого погубил Гилле Дху, были жестоки или в своих словах, или в действиях, или в намерениях.              — Но Рив…              — Ты глупец, Минхо! Она забрала бы девочку, чтобы затем продать ее. Все так, как говорила их мать. Я чувствовал страх Рив. Чувствовал его горечь, совестливость, бесстыдство, злость, обиду. Думаю, Рив уже обо всем договорилась и боялась, что, если Гутт не найдется, ей придется отыскивать другие способы платы. Разве бросилась она спасать сестру, подумав, что та в настоящей опасности? Быть может, я не могу прочесть мысли, но я могу ощутить душу — и в ней не было жалости и сострадания. Только страх. И, боюсь, страх лишь за себя.              — Это лишь догадки, — отрезал Минхо.              — Утешай себя этим, — Джисон тяжело вздохнул. Запрокинул голову. Небо над поляной уже посветлело.              — Если бы ты не оттолкнул меня, то я смог бы ее спасти, — Минхо коротко прикрыл глаза.              — Она не стоила того.              — Не тебе решать, какова цена ее жизни.              — Не тебе решать, какова цена его, — полоснул Джисон. Минхо отвел от него взгляд и устремил его вглубь пещеры. Там по-прежнему сидели дети, жавшиеся спинами к ее стенам.              — Тебе хватит сил, чтобы вернуться? — спросил Минхо у Джисона. Ему было все равно. Ему просто хотелось знать.              — Надеюсь, — гулко произнес Джисон.              — Я отведу детей в город.              — Туда, где некоторых из них никто не ждет?              Минхо ничего ему не ответил. В последнее время Джисон задавал все больше вопросов и произносил все больше слов, на которые у Минхо ответа не находилось.              Он не знал, что с этим делать.              Он продолжал считать себя правым. Быть может, не до конца, но и Джисон тоже был неправ.              Оба они ошибались.              Правы бывают лишь Фамес да Фера — куда уж им до них? Человеческая участь ошибаться — разница лишь в том, что кто-то сможет наскрести оправданий, чтобы оплатить цену этих ошибок, а кто-то погрязнет в них. Погрязнет и в своих долгах, и в чужих.              Минхо не собирался этого делать.              Он подошел к пещере, постарался натянуть на себя мягкую дружелюбную улыбку, и дети в ужасе уставились на него, прильнув к стенам еще плотнее.              Горячая рука опустилась ему на плечо. Минхо встретился взглядом с Джисоном — тот, не говоря ни слова, достал из кармана платок и смочил его чем-то из пузырька, отыскавшегося в безразмерном мешочке. Оттащил Минхо в сторону, приложил платок к его щеке.              Кровь.              Должно быть, он забылся и размазал ее по лицу.              — Я сам, — спохватился Минхо, дотрагиваясь рукой до собственной щеки и пытаясь забрать платок у Джисона, но лишь получая легкий удар по запястью.              — Только размажешь, — цокнул Джисон. Он злился. — Сейчас я не смогу успокоить их мысли и заставить их идти за тобой. Только не с помощью чар.              Минхо не мог больше смотреть на его лицо — ему было тошно от того, что Джисон злился. Минхо не понимал, отчего. Быть может, от того, что Джисон не имел на это права.              Холодный платок был, верно, из шелка. Или из чего-то сходного ему. Нежный.              Минхо покорно ждал, пока Джисон закончит. Вдруг прикосновения исчезли. Минхо открыл глаза, часто моргая. Поляну залил утренний свет — он отразился от выпавшей на травы росы.              Джисона уже не было.              Значит, успел уйти.              Минхо зашел в пещеру.              — Гутт, — осторожно позвал он девочку, и та, чуть помедлив, подошла к нему. Боязливо вложила ладошку в руку Минхо.              Медленным шагом — так, чтобы даже Гутт шла, не торопясь — он пошел прочь. Остальные дети, озираясь и не понимая, куда себя деть, тоже последовали за ним. Минхо плохо помнил дорогу, да и дети шли в разы медленнее, чем он привык, но все же к полудню они добрались до города.              Вошли в его стены.              Хора вытащила свои мощи из лавчонки и озадаченно оглядела толпу детей. Улыбнулась. Скрылась вновь за дверьми.              Дети, потоптавшись на месте, разбрелись кто куда.              Минхо отпустил руку Гутт лишь тогда, когда они вошли внутрь таверны. Оставшиеся сестры Гутт тут же бросились к ней и начали ее обнимать.              Минхо поднялся в свою комнату, лег на кровать, а когда вечером он спустился в таверну, Гутт поднесла ему ячменную похлебку. Одна из ее сестер подала лошадей.              Солнце село.              Минхо вышел с постоялого двора и пересекся взглядом с Джисоном, который держал за поводья Буяна и Смольку. Он знал, что это событие, стоившее кому-то жизни, было для Джисона лишь мелкой обидой. Вскоре она пройдет.              Быть может, Минхо даже извинится перед ним. Про себя.              Джисон все равно поймет и почувствует, жаль ли Минхо, скажи он ему ложь или утаи от него правду.              Взобравшись на седла, Джисон и Минхо покинули Сильв. Пока их силуэты растворялись в ночном тумане, Гутт провожала их, стоя на выезде с постоялого двора, и жевала медовую булочку, которую ей вновь отдал страшный хороший господин.