meant to be

      До ближайшего города оставалось не более двух дней езды. А оттуда и до Каутса рукой подать. Последний крупный город встретился Минхо позавчера, но, когда он проезжал через него, был день, и Джисона рядом не оказалось. После он преодолел две деревушки, в каждой из которых Минхо отыскал угол для сна. Местные странно косились на него, ложащегося спать днем и встающего перед сумерками, чтобы отправиться в путь через ночной лес, да еще и одному на двух лошадях.              Кто из них знал, что, стоит только солнцу скрыться в тени, на спине у Буяна появлялся его спутник?              Минхо ловил себя на мысли о том, что ехать ночью ему нравилось больше, чем в иное время суток. Возможно, дело было в том, что ночью не появлялось солнечного жара, однако в этих местах солнце не стремилось изморить путников так же, как на юге. Или же во всем был виноват ночной покой, который не подразумевал большого количества случайных встреч и знакомств.              Минхо уверял себя, что он дожидался ночи вовсе не потому, что днем ему было одиноко, особенно теперь, когда Фид отправился выполнять свое поручение — напротив, днем его никто не доставал вечной болтовней, сплетнями, рассказами и пением. Никто не решал вдруг достать дудку или флейту, чтобы прямо в пути, пока Буян и Смолька идут неспешным шагом, завести какую-нибудь мелодию. Никто не изымал из ниоткуда фидл, чтобы пройтись смычком по его струнам, пока Минхо ел приготовленную не им самим дичь. Никто не насылал на Минхо порывы ветра, чтобы те взъерошили его волосы и оставили в них обрывки листьев. Никто не заставлял склониться ветви, опутанные паутиной, ниже, чтобы те непременно полоснули его по лицу и облепили пряди паутиной.              Гадкие мелкие шалости, на которые Минхо всегда отвечал колкостями.              Джисон будто пытался специально его извести.              Хотя Минхо вполне сознавал, что Джисон был ему полезен. То, что он мог защитить Минхо в пути, было признано уже давно, пусть и под явным давлением и сопротивлением собственной гордости — однако, поразмыслив, Минхо пришел к выводу, что в защите он нуждался исключительно потому, что ему пришлось отправиться в путь — из-за Джисона. Соответственно, сочтясь друг с другом, данные положительный и отрицательный факты приходили к полному равновесию и не могли стать полноценными пунктами оценки.              Впрочем, у Джисона имелись и иные положительные черты. Во-первых, его умение снимать боль и его выдающиеся в сравнении с Минхо познания во врачевании — чего Минхо, естественно, никогда вслух не признал бы, пусть то и очевидно. Во-вторых…              «Во-вторых» Минхо пока что не надумал, но создавалось ощущение, что все-таки оно было. Возможно, существовало даже «в-третьих» и «в-четвертых». Вероятно, к ним можно было бы отнести и некоторые минусы Джисона, превратив их в плюсы, но тогда количество плюсов перевесило бы количество минусов, а положительная сумма в его окончательной характеристике казалась Минхо абсолютным бредом, поэтому он смело менял значения переменных, подгоняя их под требуемый ему результат.              Иное, Минхо уверялся, было безумством. И, кажется, Минхо начал медленно сходить с ума.              Это все магия. Она сбивала его с толку и мутнила разум.              Минхо очень не хотелось с этим мириться, и все-таки некое странное чувство прокрадывалось в его нутро, когда Джисон обновлял скрывающие чары, касаясь его лица, когда Джисон менял его повязку, пускай это и требовалось все реже, и когда Джисон снимал его боль, дотрагиваясь до ран, а иногда и до висков, если у Минхо начинала болеть голова. Джисон ехидничал, улыбался и — Минхо не хотелось бы обмануться — добровольно проявлял некоторую степень заботы вовсе не потому, что Минхо нужен был ему живым.              Чувство, которое теснилось в Минхо, когда Джисон ухмылялся, глядя на него с наглой самоуверенностью, когда находил ответ на колкость Минхо или когда застывал со взглядом глаза в глаза, пытаясь понять что-то, — оно пускай отдаленно, но все же походило на то, что Минхо испытывал к Хенджину.              Джисон ощущался…              Другом?              У Минхо никогда не было близких друзей, да и неблизких можно было пересчитать по пальцам одной руки, попавшей под топор и лишившейся четырех перстов из пяти прежде имевшихся.              Он плохо разбирался в том, что именно должно было обуславливать наличие дружбы. Лишь одно он понимал точно: Минхо хотел бы быть тем, кого считают другом, и не хотел бы считать другом того, кто не считает Минхо таковым.              Это было не выгодно, не прагматично и попросту опасно.              Минхо не понимал, чего Джисон добивался от него. Почему он не ограничивался простым нахождением рядом, почему ему обязательно нужно было вступить с Минхо в диалог и пододвинуться поближе, а если это невозможно, то перетянуть все внимание на себя.              О чем на самом деле думал Джисон?              Минхо оставалось лишь гадать.              Поэтому для себя он решил, что Джисон ему другом быть не мог.              На одном из этапов собственных рассуждений Минхо и думать забыл о том, почему он вообще оказался в той ситуации, в которой был: Джисон его вынудил, заставил, даже унизил. Минхо был нужен Джисону в корыстных целях, как и Джисон — Минхо. И сколь бы близко Минхо ни узнал Джисона, сколько бы Джисон для него ни сделал, всегда стоило помнить о том, что фактически их связывали лишь жажда выгоды, договор и отчаянье.              Минхо не очень хотелось размышлять о том, что придется делать тогда, когда Джисон, получив свои силы, выполнит условленную часть договора и исцелит Чонина.              Маг в стране, прежде магов истребившей.              Что он будет делать? Куда отправится? Или решит остаться?              Это плохо.              Минхо не замечал за Джисоном желания навредить людям, и все же его обида — его боль — не утихали. Обозленный маг среди людей, забывших, как противостоять магии — это казалось не лучшим вариантом. Тем более благодушие и снисходительность Джисона могли быть просто-напросто показными. И пусть Минхо чувствовал, что это было иначе, он напоминал себе, что собственные чувства нередко его подводили.              Он никогда не смог бы разгадать истинных мотивов Джисона заранее.              Раз Минхо решил, что Джисон не был его другом, значит, Джисон был для него никем.              И если что-то пойдет не так после того, как Джисон обзаведется, если верить его россказням, необъятной силой, Минхо станет тем, кто будет должен его убить.              Эта мысль отчего-то Минхо не нравилась.              Не нравилась до тошноты, до учащенного дыхания и рези в сердце.              Минхо для себя решил, что всадит в Джисона меч, стрелу или что бы то ни было еще только в самом крайнем случае. Только если обстоятельства вынудят его. А раз отец не узнает, в принципе, можно было бы пренебречь законами и моралью, отпустив гулять мага на все четыре стороны.              В конце концов, не так сложно нарушить законы страны, которой ты правишь.              Но до этого тяжелого решения оставалось еще очень долго. Смолька продолжала семенить по дороге, а Буян с пустым седлом следовал за ней. Кольчуга позвенькивала, когда Смольке приходилось перепрыгивать через поваленные деревья. Сюрко слегка истрепался, как и плащ, скрепленный змеевидной фибулой.              И Смолька, и Буян уже порядком устали. Минхо же, поглощенный собственными мыслями, усталости не ощущал.              Он ехал по холмистой местности, изредка покрытой невысокими, пусть и густыми лесами. По большей же части холмы зеленели высокой травой и пестрели полевыми цветами. Стоило только Минхо подняться на очередной холм, и ему тут же чудилось, что его окружила витиеватая мозаика, собранная каким-то безумцем. Посреди малахитового моря зеленой травы клочками виднелись островки желтого астрагала и золотистого цмина, сиреневатой вербены и лилового вереска, пестрой медуницы и розового горца, именуемого змеиным.              Ветер ласкал травы, поднимая рябь, и волнами прокатывался по холмам — те звучали так, будто здесь взаправду шелестел морской прибой, гоняющий вдоль берега мелкую гальку.              Минхо ясно и отчетливо слышал шелест воды.              Вдруг он распознал, откуда тот раздавался, и погнал Смольку вниз с холма в небольшую лощину, поросшую тонкоствольными деревьями с широко раскинувшимися кронами. Деревья росли в отдалении друг от друга, и все пространство между их стволами виднелось предельно ясно. Разве что заросли лещины могли скрыть некоторые виды, но и те различимо открывались перед Минхо, стоило только объехать кусты.              Здесь — на дне оврага — тек небольшой ручеек. Минхо поехал вдоль него.              Ручеек сменился узкой змеистой речкой, берега которой вскоре разошлись. Минхо видел ее неглубокое дно сквозь толщею полустоячей воды. Он доехал до устья реки, впадающего в широкое круглое озеро — оно примостилось прямо в ложбине между холмов. В озеро стекалось целое множество маленьких речужек и ручейков. Минхо обогнул его берег и доехал до пологого склона, из которого бил ключ. Вода, вырывавшаяся из земли, тут же струилась в озеро.              Его ровная, не тронутая ветрами поверхность отражала ясное небо, зелень ветвей и нежаркое солнце, рассыпавшееся бликами. Озерное дно было каменисто, и вдоль берега развалились огромные валуны, которые некогда были обломками давно уже стершихся скал.              Минхо привязал Буяна и Смольку. Подошел к воде и коснулся ее.              Вода в озере была ледяной — ее охлаждали воды родников, бьющих из холодных недр земли. Минхо, зачерпывая ее в ладони, умылся.              В этой глуши царила лишь тишина — и шепот ветвей, и шелест воды.              Минхо скинул с себя одежды, оставив их на берегу, и осторожными шагами, стараясь не наткнуться на острый камень, вошел в воду. Наконец-то он мог смыть пыль дорог.              Минхо окунулся, опустившись под воду с головой.              Что-то коснулось его ноги — Минхо вздрогнул и схватился за это нечто. С корнем выдрал водоросль.              Тьфу.              Чтоб Фамес ее побрал.              Минхо плавал неважно, но в этой холодной воде, которая уже не казалась столь ледяной, он ощущал покой. Минхо нырял и вновь всплывал, ложился спиной на воду, глядя, как по небу тянется очередное громадное облако. Он не заходил в воду глубже тех мест, где мог бы встать.              Смолька и Буян спокойно пожевывали траву и, уткнувшись мордами в небольшой ручеек, пили воду из источника.              Минхо бы тоже напиться, а еще набрать воды во фляги — даже в те, в которых прежде было вино. Жаль.              Минхо нырнул в последний раз, прижимая ноги к груди и ощущая свободу в толще воды. Будто тело вернулось к истокам души. Оттолкнувшись ногами от дна, Минхо всплыл на поверхность и тут же услышал бултыхание воды.              Обернувшись, почти в центре озера Минхо увидел девушку, которая отчаянно ударяла руками по воде и очевиднейшим образом тонула.              Хах.              Так он и поверил.              Откуда ей было взяться посреди озера в этом безлюдном месте, умудрившись заплыть столь далеко и так бесшумно, что Минхо не услышал ни единого всплеска?              Да чтоб Минхо повелся на это!              Он же не глупец — Фера его от этой участи уберегла. Минхо на миг невольно припомнил Джисона.              Даже теперь без него неспокойно.              Девушка продолжала бултыхаться в воде, не утонув и не успокоившись.              Минхо тяжело вздохнул и пошел к берегу, потягивая спину и разминая шею. Стоило бы еще простирнуть сюрко. Если хорошенько его отжать и положить на этот большой черный валун, то, вполне вероятно, к ночи сюрко успеет высохнуть, пока Минхо спит. А если стоит и нижнее одеяние прополоскать? Его бы вообще зашить, а то исподние штаны разорвались на бедре. Но тогда придется спать нагишом под одним плащом… Можно, конечно, порыться во вьюках, снятых с Буяна — там наверняка чистое отыщется.              Эх, знали бы прачки, что их принц и сам на что-то способен…              Знал бы отец, что Минхо стирал своими руками — фыркнул бы. Знал бы Енбок — задумался. Верта — загордилась бы. Хенджин — рассмеялся.              Минхо окончательно вышел на берег, и тут его оглушил грохот воды.              Опешивши, он уставился на озеро — длинный рыбий хвост протянулся вокруг него. Каждая его чешуйка была словно выткана из золота, которое, отражая солнечный свет, сияло блеском несметных богатств. Хвост был поразительных размеров, гребень на нем разрезал гладь воды, которая теперь вращалась в озере, следуя за движениями хвоста. Он струился вдоль берега, закручивался, словно длинной змеей, и спиралью устремлялся в центр озера, которое начинало превращаться в гигантскую воронку.              — Милостивая Фера, — обомлевше пробормотал Минхо, натягивая штаны. Он наклонился, чтобы взять в руки меч, и подошел к кромке воды.              Минхо пытался отыскать, где же было начало хвоста, а где — его конец.              Озеро превратилось в блестящий золотом водоворот, который в центре, верно, доставал до самого дна — и зиял непроглядной чернотой. Мысли о силе, что породила это явление, заставили Минхо затаить дыхание от страха.              Все вокруг затихло.              Казалось, что листва умолкла и все ручьи сделались немыми.              Завороженный, Минхо стоял, позабыв об оставшейся наготе, и смотрел на воронку, как смотрят жертвы в пасть дикому зверю.              Вдруг Минхо заприметил бирюзовый вихрь с зеленым отливом, что носился посредь обезумевшего золота. Вихрь, наматывая круги, с каждый новым оборотом оказывался все ближе к берегу. Силясь его рассмотреть, Минхо встал на крупный камень, с которого перешагнул на огромный плоский валун, не тронутый разошедшимися волнами.              Нутро подсказывало, что не стоило касаться воды — та словно стала чем-то живым, полным злобы.              Минхо подошел к самому краю валуна, и вихрь приблизился настолько, что теперь Минхо вмиг смог распознать расплывчатые черты.              Бирюза оказалась прядями волос.              Осознав это, Минхо бросился прочь, но, поскользнувшись, упал прямо в воду. Камни впились в грудь, которой Минхо ударился о берег. Челюсть, влетевшая в валун, ныла. Щеку защипало. Минхо, кряхтя, перевернулся на спину, и тут же его омыло волной.              Волна зависла над ним, обретя черты.              Чернильно-зеленые глаза сковали Минхо пристальным взглядом, тонкие ярко-красные губы растянулись в мягкой улыбке, похожей на оскал, и бирюзовые волосы волнами опали вокруг Минхо, переменив цвет и обернувшись льющимся золотом.              Склонившаяся над ним была столь велика, что размерами превосходила медведя, и все же черты ее лица оставались неизменно человеческими.              О, великая Фера!              Что-то это Минхо напоминало, и в прошлый раз оно не закончилось ничем хорошим.              Минхо по-прежнему сжимал меч в руке — он попытался изогнуться, чтобы ранить настигнувшую его тварь или хотя бы спихнуть ее с себя, но та волной схлынула с Минхо. Ее мягкие волосы коснулись его лица и обнаженной груди. Мелкие камешки, перекатываясь, последовали вслед за тварью. Минхо тут же попытался встать, но волны словно впились в его ноги и принялись утаскивать под воду.              Минхо вцепился правой рукой в валун. Он был скользким, склизким. Рука соскальзывала. Левая ладонь сжимала рукоять меча — Минхо не мог ее отпустить. Меч оставался единственной его защитой, пускай и весьма жалкой при данном раскладе.              Что за вред воде от самой прочной стали?              Тварь поднялась над поверхностью воды, застыв над волнами — ее волосы золотом стекали с плеч, прикрывая тело, и, достигая воды, окрашивались в темно-зеленый, сливаясь с волнами и становясь их частью. Она смотрела на Минхо, и он ощущал ее голод.              Тварь была чарующе прекрасна.              Вместо ног от ее пояса тянулся длинный рыбий хвост, выстланный золотой чешуей.              Кеаск.              Это могла быть лишь она.              Волны ухватились за валун и покатили его. Минхо не смог удержаться, и вода потащила его на глубину. Минхо хватался руками за камни и сбивал пальцы в кровь, он цеплялся мечом за валуны, подгоняя под них лезвие, но этого хватало на жалкие секунды.              Паника заставляла Минхо задыхаться прежде, чем очередная волна окатывала его с ног до головы.              Кеаск, задорно рассмеявшись, нырнула под воду, и Минхо тут же снесло бурной силой. Он оказался в водовороте.              У него не получалось разобрать, где верх, а где низ. Его словно выворачивало наизнанку, метало из стороны в сторону, и вот голова оказывалась там, где прежде были ноги, а разум терялся, не понимая, куда делось тело. Минхо пытался всплыть, но он не понимал, где поверхность — в редких порывах бурление выталкивало его над водой, но волны тут же ловили его и топили вновь. Этих жалких мгновений хватало, чтобы Минхо успел сделать вдох, но недоставало для того, чтобы он понял, где его естество.              Минхо переворачивался, гнулся, хватался, задыхался. Опомнившись, начинал рубить мечом в разные стороны, да только под водой руки двигались столь медленно и непослушно, что ударов не выходило. Каждое его движение перебивали подводные течения, сносили его, путали, сводили с ума.              Минхо перестал пытаться ударить — это было бесполезно.              Все было бесполезно.              Все было зря.              Идиот.              Дурак.              Глупец.              Вновь он делал лишь после того, как думал. Грош цена таким думам.              Минхо понимал, что его несет все ближе к центру озера — это осознание было единственным, что успевал уловить его разум.              Минхо в последний раз выбило на поверхность — подбросило так высоко, что он смог увидеть бурлящие волны и водоворот, который разинул свою пасть прямо под ним.              Минхо не успел и воскликнуть — на дне водоворота вмиг возникла кеаск. Она разомкнула свои прекрасные губы, и рот ее раскрылся бездонной беззубой глоткой. Зубы кеаск были белы, как лучший морской жемчуг, и кожа светлела перламутром, словно нутро ракушек.              Язык высунулся, и Минхо проскользил по нему тотчас в глотку.              Он задержал дыхание.              Провалился в глотку.              Успел вогнать меч в ее мягкую стенку — лезвие распороло плоть, оставив глубокую рану, и замерло, зацепившись за хрящ. Минхо окатило кровью кеаск из раскрывшейся над ним раны. Давясь ею, задыхаясь и глотая, Минхо держался за меч одной рукой, боясь провалиться ниже.              Глотка кеаск сжималась и разжималась под ним, содрогалась — вероятно, ее изнуряла боль. Минхо не видел этого. Ощущал движение тканей и жар громадного тела. Лишь на ощущение ему и оставалось полагаться.              Все наощупь.              Силы Минхо были на исходе, рука соскальзывала с рукояти, смазанной кровью. Минхо сменил ее на другую, ухватившись левой ладонью крепче и подцепив пальцами гарду. Длины рукояти не хватало, чтобы ухватиться за нее обеими руками и подтянуть себя выше. Оставалось лишь взяться за лезвие голой ладонью и вспороть ее. Это добило бы его.              Сердце Минхо бешено билось.              Он задыхался.              Он пугался собственного страха.              Он не мог думать о том, что не выберется отсюда — нет, все его мысли были заняты лишь тем, как совершить следующее действие, но никак не касались того, что же придется делать после него.              Минхо продлял себе жизнь — продлял на жалкие бессмысленные секунды. Он был жалок, нелеп и непригляден.              Минхо, елозя ногами по глотке, просунул руку в дыру на незаштопанных штанах и рванул ткань — та разошлась, оставляя в руке у Минхо обрывок штанины. Минхо набросил его поверх лезвия. Переменил руки, вцепившись в рукоять левой ладонью, а правой — не столь уставшей — обмотал лезвие в несколько оборотов. Большая часть лезвия оставалась внутри глотки, а та, что в нее не вошла, была в ширину не более двух ладоней.              Вдохнув поглубже, Минхо собрал все силы, что у него имелись, и правой рукой взялся за обмотанное лезвие. Перехватил его и левой. Упираясь ногами в скользящую глотку, он взобрался выше, подтянул свое тело и сел на меч.              Чтобы не упасть, он схватился за края раны.              Глотка под ним заклокотала от боли.              Минхо весь напрягся, не чуя ничего, кроме страха. Сердце стучало так громко, но он слышал лишь биение собственной крови в висках.              Что дальше?              Что делать дальше?              Минхо хотелось разрыдаться. Возможно, он уже рыдал. Не понимал, сколько времени проходит и идет ли оно вообще. Лишь чувствовал, лишь ощущал, лишь внимал. Испытывал отвращение, страх, тошноту. Тлетворный ужас. Его волосы липли к лицу, покрытому чужой кровью, и эта чужая кровь пульсировала под его руками.              То место, в котором он оказался, — оно было живым. Из плоти, крови и, вероятно, из души.              Оно негодовало.              Страдало.              Злилось, хотело его изничтожить, поглотить, переварить.              Минхо мутило от осознания того, что с ним могло произойти. Нет, это хуже любой иной смерти.              Кровь на языке была едкой и чугунной на вкус. Склизкие стенки глотки были омерзительно теплыми и живыми. Нутро кеаск было подвижным, дерганым, исстеганным спазмами. Оно подрагивало.              И тут вмиг все словно успокоилось.              Минхо не мог этого знать. Он просто ощутил.              Тьма рассеялась, и на Минхо пролилось немного света. Кеаск приоткрыла рот.              Дрожащими руками Минхо впился в ее слизистую и встал на мече. Почувствовал, как тот кренится и проваливает глубже в плоть. Минхо сжал ладонями края проборожденной мечом раны и нетвердыми ногами оттолкнулся от лезвия. Цепляясь руками и впиваясь истерзанными ногтями в плоть, Минхо взобрался на шероховатый язык кеаск.              Сердце пропускало удары.              Минхо протиснулся между ее языком и небом, прополз вперед — кеаск по-прежнему не шевелилась. Затаив дыхание, Минхо просунул голову между ее слегка разомкнутых зубов и проник между губ. Все его тело вслед за туловищем вывалилось изо рта кеаск и рухнуло в воду — краем глаза Минхо успел уловить вечернюю мглу и очертания берега.              Минхо захватили волны. Вновь потопили, вновь закружили. И вдруг воды успокоились. Волны стали меньше, ниже, а после вовсе исчезли, и Минхо смог удержаться на поверхности застывшего озера.              Кое-как перебирая ногами и из последних сил взрывая воду истерзанными ладонями, Минхо медленно поплыл к берегу, захлебываясь водой на каждом вдохе. Наконец он ощутил каменистое дно под ступнями и пошел по нему, чувствуя, как вода сдавила грудь.              Минхо задыхался.              Он упал на колени, не дойдя до края озера совсем чуть-чуть, и уперся руками в берег. Перед глазами все плыло. Минхо казалось, что сейчас его внутренности вывернет наружу. Сердце билось то где-то в шее, то под печенью. Тело ныло. Взгляд мутнел.              Минхо плохо слышал — в ушах все трещало, и все трещало в голове, будто он ударился ею сотни раз. Возможно, так оно и было. И все же Минхо удавалось разобрать нечетко знакомый голос, который напевал нечто на неведомом Минхо языке. Или Минхо знал этот язык — говорил на нем — а сейчас не мог разобрать ни слова.              Завалившись на бок, Минхо рухнул в воду.              Он не дышал — знал, что иначе, но ощущал себя так, будто давно уже не мог сделать вдох. Ни в руках, ни в ногах не было сил. Он был ничтожен, жалок и слаб.              Горячие руки подхватили его и подняли, усадили на край берега.              Минхо делал вдох — и выдыхал. Дышал глубже, но не получалось. Он разрыдался. Он ощущал на своих руках теплую осклизлость чужой глотки и на языке — горечь крови, сравнимую с горечью смерти.              Ему больше не было страшно. Ему было никак.              Минхо притянул колени к себе, прижал их к груди. Он не ощущал холода камней под собой.              Руки жгло. Глаза резало. Он не открывал их.              Было стыдно.              К Минхо прильнуло тепло. Горячие ладони оставили отпечатки тепла на голой спине. Голову Минхо прижали к груди. Его укачивали, словно дитя, и Минхо вновь упился собственным ужасом.              Та смерть, что могла настигнуть его, казалась ему отвратительнее всех прочих. Жгучий едкий сок чужого желудка, расплавляющий кожу, выжигающий глаза, мучительно долго убивающий там, где не было ни шанса увидеть свет в последний раз. Позорная смерть, насытившая чудовище.              Позорная жалкая смерть, полная неописуемой боли.              Позорная жалкая смерть, полная нестерпимого унижения.              Ни тела, ни духа.              От Минхо могло ничего не остаться.              Он так боялся этого. Так боялся сгинуть в безвестности, в боли, в страдании, в отчаянье — без бравады и без смысла. В темноте.              И теперь было так стыдно — стыдно за эти рыдания, за самобичевание, за страх. Так стыдно, стыдно, стыдно. Вот бы не плакать, вот бы перестать. Не бояться бы. Заткнуться бы.              Заткнуться.              Заткнуться.              Заткнуться.              Позор. Какой позор.              И тот был увиден.              Как же Минхо жалок. Как же он ничтожен. Как же велик его страх, и как же тошно от него, и плакать хочется, и задыхаться от рыданий, от которых так стыдно — и так страшно от стыда, и так стыдно за страх.              Почему страх не отпускал? Почему он оседал на коже — дрожью и в сердце — биением?              Стыдно.              Страшно.              Больно.              Ему было бы так больно. И ему было бы так стыдно.              Позор.              — Дурак ты, вороненок, — заговорил наконец Джисон. — Грешный дурак.              Минхо понял, что перестал плакать.              Понял, что Джисон прижимал его к своей груди. Осознал это только сейчас. У Джисона было сердце, и это сердце ударяло размеренно, громко и гулко. Сильно. Редко.              Сердце Минхо трепетало, как огонь свечи на ветру.              Джисон гладил его по спине, и Минхо боялся пошевелиться. Он не знал, в чем именно был его страх, но тот заставил Минхо притаиться и затихнуть.              — Судьба у тебя, видать, такая, — продолжил почти нашептывать Джисон. — Всех ли красавиц магической породы ты решил на себя натравить? Или они сами на тебя заманиваются? Что ламия, что кеаск — обе вцепились в тебя мертвой хваткой, будто не видать им иной добычи. Эти твари обольщают своих жертв, да только чувство у меня такое, будто это ты им глазки строил.              — Меч, — Минхо отстранился от Джисона, глядя на усыпавшие берег камни. Губы словно ссохлись, и Минхо с трудом их разомкнул. — Я воткнул ей в глотку меч, и тот остался там, — Минхо посмотрел Джисону в глаза, и те широко распахнулись. Минхо знал, что его собственный взгляд был холоден, а сам он — хмур. И ничему иному сейчас Минхо не позволил бы проявиться на своем лице.              — Ты хочешь вернуть свой меч? — усмехнулся Джисон и посмотрел на Минхо как на безумца, а после перевел взгляд на озеро.              Там в самом центре недвижимым изваянием застыла кеаск. Так значит, вот откуда плыл Минхо… Так далеко. Он даже не заметил. Он не знал, что мог проплыть так далеко. Не знал, что был на это способен.              — Прикройся для начала, — Джисон тихо вздохнул.              Минхо понял, что от его и без того скудных одеяний осталась лишь одна штанина, кое-как прикрепленная к поясу. Влажная ткань липла к ноге.              Минхо, всем своим видом показывая недовольство, встал и ушел за спину Джисона натягивать то, что отыскалось во вьюках. В ногах все еще ощущалась слабость, в руках — тоже.              — Как ты заставил ее успокоиться? — Минхо сел обратно рядом с Джисоном и сделал глоток из последней фляги, наполненной вином. Он смотрел на кеаск, которая в этой тьме походила на глыбу без явных черт. Впрочем, кеаск никогда их и не имели. Они были производными волн, и их тело менялось так же легко, как воде свойственно изменять свой бег.              — Спел ей песню, — гордо произнес Джисон. — Правда, ее ненадолго хватит. Скоро она отомрет, а побороть кеаск сил мне не хватит. Так что больше не лезь к ней.              — Ни за что в жизни, — пробормотал Минхо. Сделал еще два глотка. Совестливо. — Я ведь не хотел…              — Я знаю. Кеаск появляются из ниоткуда. Ты никак не мог понять.              — Мог. Она ведь сначала просто дразнила меня, а я не купился. Даже не подумал, что то могла быть она. Кеаск воду взбаламутила, мне интересно стало, я ближе подошел и… — он вздохнул. Мерзость. Стыдно. — Спасибо.              — Что? — Джисон уставился на Минхо с таким сложным выражением лица, что даже королевский советник не смог бы разгадать его значения.              — Спасибо, — Минхо стыдливо улыбнулся. — Мне еще раз повторить?              — Да я с первого услышал, — Джисон забрал у Минхо протянутую ему флягу. — Насчет кеаск… Я смогу сдержать ее еще немного. Если хочешь забрать свой меч, можешь убить ее. Сейчас, пока она в глубоком сне, это будет легко. А мне никогда эти твари не нравились. Бездумные и злые без причины. Без причины несущие другим смерть. Твоя смерть не утолила бы ее голод — кеаск вообще голода не чувствуют. Или, быть может, они вечно голодны.              — Разве ты не будешь жалеть о ее смерти? Мне ее жизнь безразлична, но тебе…              — Но мне тоже нет до нее дела, — резко оборвал его Джисон. — Я не жалею каждую тварь. Жалею лишь тех, кто нес в себе нечто хорошее. Их всегда было мало, да и жили они недолго. Подобные кеаск твари зарождались из страха, зла и магии — и лишь это они в себе и несут.              — Кеаск убьет вновь?              — Если встретит иного путника, — Джисон кивнул. — Нам бы тоже пора в дорогу. Так ты пойдешь за ее жизнью?              Минхо не мог. Сейчас кеаск была спокойна и умиротворенная. Сейчас она ни ему, ни кому либо другому не угрожала.              Содрогнувшись, Минхо вспомнил, как тошнотворно было в ее живой глотке, и дрожь пробежала по его телу.              — Ты можешь усыпить ее? — спросил Минхо у Джисона. — Как сейчас, но навсегда.              — Это отберет у меня много сил и займет много времени.              — Сколько?              — Мы точно пробудем здесь до утра.              — Не страшно. Я подожду, — Минхо сделал свой последний глоток из фляги и отдал ее Джисону. Тот смочил вином горло. Откашлялся. Запел.              Минхо действительно не знал этого языка. Он походил на его родной и звучанием, и интонациями, только буквы в словах были словно перепутаны. Завороженно Минхо смотрел на Джисона, который впивался взглядом в кеаск: та вдруг стала меньше, начала растворяться в воде.              Медленно.              Пряди Джисона слегка покачивались на едва ощутимом ветру. Блеклый свет кутал его черты.              Минхо одернул себя, отвел взгляд.              Он стыдливо припоминал, как минуты назад жалко жался к Джисону. Припоминал жар его рук.              Страх застыл отчаяньем в груди.              Джисон гладил его слишком нежно — или Минхо так показалось. Джисон вообще не должен был так поступать, и все же он сделал это.              Билось ли его сердце так же звучно и сейчас, когда Минхо не мог его слышать?              Джисон продолжал петь. Повторял все одно и то же, и слова назойливо липли. Минхо ощущал, как горели его уши, — должно быть, со стороны они выглядели так, будто их обернули в кумач.              Минхо лег на берег, подложил руку под щеку. Зашипел.              Он совсем забыл, что ободрал ее, как ободрал спину и руки.              Точно.              Джисон снимал боль с ран на его спине — и не боле.              Не прекращая петь, Джисон повернулся к Минхо. Окутал спокойным взглядом. На миг Минхо показалось, что тепло всего тела Джисона просочилось в его взгляд, но тут же развеялось — так странно.              Жалость.              Минхо видел жалость в его глазах.              Джисон мог ощущать его чувства. Понимал ли он их? Читал ли сейчас?              Если да, то не отмыться Минхо от этого позора. Не оттереть его, не отодрать.              Жалкий. Притворный, склизкий и мерзкий. Тошнотворный. Блядливый. Минхо испытывал отвращение к тому человеку, чей абрис отражался в зрачках Джисона, расплывшихся от нехватки света в этой темноте.              Минхо прикрыл глаза.              Он больше не мог на него смотреть.              Джисон сжал плечо Минхо и перевернул его на спину, подложил ему под затылок наполовину опустевшую флягу. Руки Джисона коснулись щек Минхо, и былое жжение спало, но остался жар. Пододвинувшись к нему сбоку, Джисон взял в руки ладони Минхо, и в тот же миг боль от них отступила.              Взаправду чаровник.              Должно быть, Минхо сказал это вслух, потому что Джисон усмехнулся, не прерывая песни.              Жаль.              Жаль, что он услышал.              Джисон пел для кеаск, так и не выпуская рук Минхо. Вслушиваясь в его монотонный голос, Минхо уснул, а когда проснулся, Джисона уже не было. Минхо укрывал плащ, скрывший под собой даже его лицо, чтобы то оставалось в тени.              Солнце добралось почти до зенита.              Минхо, кряхтя, встал — он проспал на камнях так долго, но тело лишь слегка поломило. Боли почти не ощущалось.              Вода в озере была тихой, и все же Минхо больше не решался коснуться его глади. В ней Минхо рассмотрел свое нечеткое отражение. Он был болезненно бледен, и его щеку расчертили царапины. Вздохнув, Минхо рассмотрел свои содранные руки.              С кем не бывает.              Минхо дотронулся до ран на щеке. Прижался губами к порезам на правой ладони. Затянувшиеся засохшей кровью ранки были грубыми.              Прокляни его Фамес…              Минхо судорожно цеплялся за чувства и тут же хотел их рассеять. Он спрятал лицо в ладонях, немного переждал, дал себе остыть.              Хватит.              Оно того не стоило и стоить не будет.              Минхо наполнил опустевшие фляги в ближайшем роднике, оседлал Смольку и, подстегнув ее, двинулся в путь. Он так не хотел, чтобы ночь наступала, но всей душою ждал часа, когда скроется солнце.