I've never been anywhere as cold as you

Проснувшись в то последнее утро, Гарри мог лишь молча смотреть в потолок. В его комнате, как всегда, было тепло, и утренний свет заливал её, пока всё вокруг не засияло бело-золотым блеском первых осенних дней. Внутри у него всё болело, как будто он сам накануне сражался не на жизнь, а на смерть, и его внутренние органы приняли на себя удар. Почему так чертовски больно? Он возвращался к нормальной жизни, в Хогвартс, домой. И всё же он чувствовал себя так же, как и в те годы, когда каждое лето уезжал из Хогвартса к Дурслям. Холодно, темно и так одиноко. Не утруждая себя одеванием, Гарри встал и потянулся. Его мышцы хрустнули и расслабились, и он почувствовал, как спало напряжение, накопившееся за последние несколько дней и недель. Он практически швырнул свой школьный чемодан на кровать, расстегнул пряжки и, как ни странно, удивился тому, насколько тот был пуст. Похоже, он распаковал вещи и переехал — как и было задумано — быстрее, чем думал. Вещей, разбросанных по чемодану, было немного. Лишняя бутылочка краски для волос, которая так и не попала в ванную. Костюм для собеседования, сшитый на заказ. И разбитое зеркало Сириуса. Гарри взял осколок в руку и посмотрел на своё отражение в зелёных глазах за очками в серебряной оправе. Всё это время он совершенно забывал о нём. Не то чтобы он совсем перестал думать о Сириусе, его реакции на то, что он оказался рядом с Беллатрисой, было более чем достаточно, чтобы это выглядело почти нелепо, но какое-то время, даже целый год, он мог думать только о Сириусе. Он спал рядом с тем зеркалом, надеясь, что оно внезапно оживёт и из него донесётся знакомый голос. Он сидел у камина в Хогвартсе, надеясь на очередной рискованный каминный вызов. Он бродил по окрестностям, сидел под плакучей ивой и каждую ночь плакал до изнеможения. Даже в начале лета его горе казалось бесконечным. И хотя его сердце всё ещё сжималось, когда он видел своё отражение в осколке, это уже не было тем неистовым адом, каким было раньше. Лёгкая боль. Лёгкий укол. Он рухнул на кровать, сжимая осколок так сильно, что того и гляди проткнул бы себе ладонь. Почему именно это помогло ему снова почувствовать себя нормальным? Как функционирующее, разумное человеческое существо. Он не должен был жить, работать на Мерлин! помогая его врагам. И всё же он это делал. А после того вечера он уже никогда не смог бы вернуться. Гарри встряхнулся, как ему показалось, уже в сотый раз. Он положил осколок на кровать рядом с собой и закрыл лицо руками. Напрягая воображение, он пытался представить, как сидит в кабинете Дамблдора и рассказывает ему всё, что узнал. Все документы на столе Тёмного Лорда. Все встречи, которые он подслушал. Каждый момент, от которого его тошнило от ужаса и напряжения и который наверняка будет сниться ему в кошмарах долгие годы. Но даже в его воображении эти слова звучали неубедительно, прежде чем он успевал их произнести. Как бы он ни старался, сколько бы раз ни представлял себя снова сидящим на этом неудобном стуле, его горло продолжало болеть, словно пытаясь его остановить. Всё это было так неправильно. Всё это. Работа. Предыдущие дворецкие. Цветок. Нагини. Ужин с Беллатрисой. Проклятая Цирцея. Ничего из этого не должно было случиться. Но тут плечи Гарри опустились. Потому что, как бы он ни старался взглянуть на всё со стороны. Сколько бы раз он ни вспоминал, как помогал Волдеморту в той ванне, что привело бы его в ужас всего месяц назад, сейчас он чувствовал себя совершенно расслабленным. Даже мысль о паре, о натянутом разговоре, который ничего не значил и в то же время значил всё, заставляла его плечи опускаться, а дыхание — выравниваться. Ему не нужно было быть «золотым мальчиком» в поместье Малфоев. Потому что люди в поместье Малфоев были злодеями, несмотря на все их переживания. Они это знали. И от них никогда не ждали ничего, кроме этого. Они были, они могли быть плохими людьми. И на этом всё закончилось. На этом могло закончиться всё. Они были напряжёнными плохими людьми, даже мучимыми плохими людьми. И, возможно, Гарри в молодости подумал бы, что они это заслужили. Он, наверное, мог бы оторвать кому-нибудь голову, засунуть её в стену с головами домовых эльфов, и никто бы и глазом не моргнул. Наверное. Он действительно мог бы сделать что угодно, если отбросить мораль. И никто бы не перестал с ним разговаривать, никто бы не обвинил его во лжи ради привлечения внимания. Мораль не распространяется на каждую мелочь, и это каким-то образом успокаивает ту часть Гарри, о существовании которой он даже не подозревал. Гарри яростно взъерошил свои длинные волосы. Он вёл себя глупо, и он это понимал. Это было безумие, даже смешно. Он вспомнил всех этих людей с мешками под глазами, кровь, стекающую по стенкам чайных чашек, и тени, которые, казалось, выпрыгивали из каждого угла. Это было не самое лучшее место. Не самое лучшее место для того, чтобы находиться там. Ещё один день, и ему больше никогда не придётся об этом думать. Гарри сделал большой глоток, прежде чем начать собирать остальные вещи. Сначала вещи Хедвиг, потом его книги, грамоты, письма. Собирая вещи, он напевал странную песенку, которую смутно помнил по радиопередаче тёти Петунии, вышедшей несколько лет назад. Он делал всё возможное, чтобы не погружаться в свои мысли. Как ни странно, его сломило не то, что он складывал мантию, готовясь вернуть её Малфоям. Не то, что он открыл окно, чтобы сказать Хедвиг, что ей нужно лететь в Хогвартс, а потом уменьшил её клетку. Не то, что он взял свой портключ и понял, что активирует его в последний раз, — это случилось позже в тот же день. Он держался до последнего, даже когда его пальцы до побеления сжимали окно, и он подавлял свои чувства. При виде шкафчика в ванной у него чуть сердце из груди не выпрыгнуло. Там, на самой верхней полке, стояли флаконы с краской для волос и средством для их роста. Он не успел сдержать всхлип.... Он вцепился пальцами в край раковины и опустился на колени. Какая-то далёкая часть его сознания хотела вцепиться в столешницу и не отпускать её, вжаться в раковину так, чтобы никакая магия в мире не смогла его вытащить. Рыдания подступали всё ближе, пока он не отпустил раковину и не рухнул перед ней, тяжело дыша и ощущая жжение в горле. Он не знал, как долго плакал, знал только, что не понимал почему и что в какой-то момент его ноги так сильно подогнулись, что у него заболела спина, а копчик словно отдавил великан. Это просто что-то другое. Ему нужно было говорить другим голосом. Он бы избавился от стресса. Это было облегчением. Это должно было быть облегчением. Гарри никогда в жизни не плакал от облегчения — ни после побега с Кладбища, ни после того, как он выбрался из комнаты. Ни когда дядя решил оставить его в покое, ни когда Дадли увидел его на людях и по какой-то причине решил не приставать к нему. И всё же он словно не мог перестать плакать. Кто вообще плачет из-за того, что уезжает из адской дыры? Должно быть, прошло несколько часов, прежде чем Гарри поднялся на ноги, чувствуя себя совершенно разбитым. В полумраке он схватил бутылки и чуть ли не швырнул их в чемодан, не заботясь о том, куда они упадут. Что-то ещё. Ему нужно было сделать что-то ещё, пока это не уничтожило его. И его взгляд упал на прикроватную тумбочку и танцующую тёмную магию, которая, казалось, исходила от неё. Он потянулся к ящику ещё до того, как понял, что делает, и открыл его, чтобы взглянуть на лежащий внутри носовой платок. Такой же, как всегда, белоснежный, с маленькими вышитыми красными цветочками в углу. Гарри поднёс его к носу и понюхал, внезапно почувствовав головокружение от нахлынувших на него мощных волн тёмной магии. Он сжал его в руке. Это не повредит. Конечно, не повредит, если он возьмёт с собой одну вещь. В качестве доказательства. Ему нужны были доказательства. Что-то, что докажет, что лето не было бредовым сном. Что всё это произошло на самом деле. Что он действительно сделал всё, что, как ему казалось, он сделал. Тёмная магия обожгла его пальцы, когда он закрыл ящик и отнёс его к всё ещё открытому футляру. Каким-то образом, как и в случае с мрачными мыслями, это помогло ему расслабиться. (И в глубине души, так глубоко, что он не мог подавить эту мысль, она вызвала у него лёгкую радость). Недолго думая, он схватил осколок зеркала и уставился на своё отражение. Он быстро завернул осколок зеркала в носовой платок и спрятал их обоих глубоко в чемодане, в одном из маленьких карманов. Затем, в последний раз окинув взглядом комнату, он захлопнул чемодан и туго застегнул его. На мгновение ему показалось, что он вот-вот снова заплачет. В следующие несколько минут он оделся в одежду, которую разложил на столе несколькими минутами ранее. Белая рубашка на пуговицах, чёрные брюки и туфли. Он не мог отделаться от ощущения, что одет слишком просто, и неловко потягивал за воротник, ожидая почувствовать, как давит на шею галстук-бабочка, или нарочито глубоко дышал, чтобы почувствовать, как тянет жилет. Но потом он подумал. Они больше не были его. Он подумал, что в каком-то смысле они никогда и не были его. Всего на какое-то время, на несколько драгоценных мгновений они принадлежали Адриану Эвансу. Гарри Поттеру не следовало ходить по коридорам поместья. Не следовало спать в этой спальне. Он в последний раз провёл пальцами по своим длинным волосам, чувствуя оцепенение от осознания того, что в последний раз отращивает их такими длинными. Такого цвета. Такими гладкими. Ему больше никогда не придётся собирать их в хвост. Казалось, кровь приливает к его голове. Почему? Почему? ПОЧЕМУ? Ему нужно было кое-что сказать на прощание. Подняв чемодан, он направился к двери, в последнюю минуту сунув под мышку униформу (которую он сложил в пакет). Скоро всё закончится. В каком-то смысле, возможно, уже закончилось. Он почти вышел за дверь, когда снова сорвался. Гарри не мог отвести взгляд от самой большой и красивой комнаты, в которой он когда-либо спал. Комнаты, которую он мог назвать своей и в которую больше никто не заходил. В этой комнате столько всего произошло. Он вспоминал каждое письмо, каждый раз, когда Мипси отчаянно стучала в дверь, умоляя о помощи, каждый раз, когда Хедвиг прижималась к его боку, хлопая крыльями и вылетая наружу, когда ей вздумается. Поздними летними вечерами он открывал окно и любовался закатом. Наблюдая за тем, как Тёмный Лорд расхаживает вокруг и поглощает всю эту восхитительную, глубокую, тёмную силу. Гарри захлопнул дверь, нащупывая ключи, чтобы запереть её за собой, не имея свободной руки. Никогда больше. Следующей была кухня, и на мгновение Гарри подумал, что лучше бы ему туда не ходить. Он не знал, сможет ли встретиться лицом к лицу с Мипси или остальными. Он даже не мог вспомнить, сказал ли он им всем, что уходит. По какой-то причине он не хотел об этом говорить. Когда он открыл дверь и увидел, что все трое весело болтают на кухне, а при его появлении замолкают, он получил ответ на свой вопрос. Он первым заметил взгляд Миспи, зная её как никто другой. Он наблюдал, как её большие глаза перебегают с его одежды на лицо, на чемодан, на мешковатую униформу. Её глаза наполнились слезами. «Значит, ты уходишь». «Да. Я — то есть я ухожу. Да». Остальные ничего не сказали. Гарри быстро отвернулся, не в силах встретиться взглядом с Диком. Третьего эльфа он тоже не знал — Тафти — глубокий голос прошептал где-то в глубине его сознания. Тишина давила. Так было, конечно, до тех пор, пока все его сумки не полетели на пол, а в руках у него не оказались три крепко обнимающих его эльфа. Гарри обнял их в ответ, почти не беспокоясь о том, насколько властным он выглядит. «Неужели мы не можем ничего сделать, чтобы убедить тебя остаться?» Гарри издал долгий, сдавленный вздох. Его плечо затряслось от этого движения, причиняя боль спине. Он ещё крепче обнял его. *** В конце концов Гарри так и не понял, как ему удалось вернуться в кабинет Малфоя целым и невредимым. Он некоторое время стоял за порогом, так долго, что начал различать голоса внутри. Было бы обидно упустить эту последнюю возможность. Он прижался ухом к двери. Что самое худшее они могут сделать? Уволить его? Хотя, в конце концов, это было не так уж важно. Шепот был таким тихим, что его практически не было слышно. На мгновение ему показалось, что он услышал, как они говорят о Хогсмиде, но потом он с досадой решил, что ему показалось. Он уходил. И было крайне маловероятно, что он когда-нибудь снова окажется рядом с ними, разве что на поле боя. Он постучал. Голоса стихли, когда он вошёл, держа перед собой форму и ключи. Казалось, что его горло полностью пересохло и он не может издать ни звука. К его удивлению, Нарцисса встала из-за стола, взяла у него из рук одежду и ключи и унесла их. Ему пришлось подавить внезапное желание попросить их обратно, подержать их ещё несколько секунд, они были нужны ему ещё чуть-чуть. Он ещё не был готов отпустить её. Ему нужно было больше времени. Она тоже обняла его. В отличие от эльфов, это было совершенно неожиданно, и он прижался к ней, уронив голову ей на грудь. От неё слегка пахло розами и кремом для кожи, которым, как он знал, она пользовалась в больших количествах. А ещё от неё слегка пахло ванилью из шампуня, который она купила в еженедельном магазине, и... «Было приятно работать с тобой, мой дорогой». Она никогда раньше не называла Гарри так. «Мне тоже было приятно с тобой работать.» Она тихо рассмеялась и притянула его к себе. «Не думаю, что кто-то из наших сотрудников когда-либо говорил такое». Гарри тоже не смог сдержать смех. «Может, я просто особенный». «Так и есть, — тихо подтвердила она, — я тебе обещаю, так и есть». Она отстранилась, и у Гарри защемило сердце. Но лишь на мгновение, потому что его тут же заключили в объятия другие, более крепкие и надёжные руки. «Не пропадай. Для тебя всегда найдётся место.» Они были плохими людьми, — напомнил он себе. Действительно, очень плохими людьми. *** Без сомнения, в тот день это был худшая трансгрессия в его жизни. Когда он добрался до места назначения, случайного переулка магглов, он потерял весь тот баланс, который приобрёл за последние несколько недель и месяцев. Настолько, что у него скрутило живот и его вырвало прямо на обочине. Просто неудачная поездка, — напомнил он себе. Просто неудачный портки. Но всё же... он сунул браслет в карман. Он вытянул руку, и автобус "Knight" чуть не ударил его по лицу. Он закашлялся от дыма, захрипел и, пробираясь дальше, наспех объяснил, как добраться до Косого переулка, надеясь, что сможет переночевать там, прежде чем ему придётся ехать на вокзал Кингс-Кросс. И вот он снова смог измениться. Он изо всех сил старался не думать об этом. Он рухнул в знакомую кабинку и закрыл глаза. Как только его шрам начал раскаляться добела, шипящий голос зазвучал в его голове, даже несмотря на то, что они были за сотни миль друг от друга. Он свернулся калачиком, приветствуя боль как старого друга. Лимонный чай без молока. Серебряная ложка. Гарри Поттер рассмеялся. И рассмеялся. И рассмеялся.... Пока он не заплакал.