Хуа Се

— Блядь, держи дистанцию. Два метра: твой идиотизм может быть заразным, — раздалось и громыхнуло у бара даже сквозь пятничный гвалт и вездесущий шум.       И следом, заполняя несуществующую паузу после выхода из такси, в распахнувшиеся и оставившие отпечаток в стене и штукатурке двери размашистым шагом вошёл высокий мужчина. Он сразу привлекал внимание, хотя вряд ли рассчитывал или вообще ему было до этого дело. Судя не только по искорке брезгливости, присущей тем уставшим от минимализма снобам, которые презирают кирпичную кладку, меловые доски и всё, что только можно назвать «лофтом».       Хотя было бы преуменьшением считать, что на него, ещё подсвеченного резким фонарным светом, никто не засмотрелся за панорамными окнами заведения.       Грозный вид нисколько не умалял природный магнетизм этого человека. Такой, когда не знаешь, чего хочешь: чтобы раздавили каблуком или рыча отгоняли окружающих.       Впрочем, и остальные его движения — грубые, таящие в себе едва удерживаемое нежелание опускаться до насилия. Вплоть до волос в хвосте, вспорхнувших от резкого поворота головы и заехавших кнутом по лицу идущего за ним парня. Который, напротив, сливался с ранним вечером в неопознанной чёрной кофте-худи-водолазке и шёл с непроницаемым, уставшим выражением не только в лице, но и в плетущихся конечностях.       Всё же первый человек привлекал взгляды до анекдотичного и кинематографичного треска сверчков в образовавшийся тишине. Но не из-за пиратской повязки или контрастирующей с его вседозволенной и несколько самовлюблённой аурой потасканной протёртой на запястьях тёмно-бордовой толстовки с бесполезным капюшоном, бумажных пакетов, болтающихся на локте, или каких-то бесформенных штанов…       И даже не в невинном и слишком белом для явно рабочего вида неаккуратно вышитом лотосе размером с ладонь на груди.       Нет, совсем нет. А потому что это был Хуа Чэн.       И первое, что услышали посетители уже вживую, сопоставляя произошедшее с заставляющим зажмуриться звуком хлопка дверцы машины и отрываясь от своих бесед и коктейлей, было: — Просто, блядь, понять не могу, что в твоей тупой башке отвечает за принятие решений?! Эту часть надо выжечь к хуям. И язык тоже, потому что… ну, блядь, просто допустить такое — уже преступление. — Во время грозной тирады он механически подошёл к испуганной девушке-хостес, выплёвывая своё имя. Могло даже показаться, что это не просто сверка брони, а утверждение: все и так должны были его знать. Заикающееся приветствие, быстрые кивки и дрожащее клацанье длинными нарощенными ногтями по экрану планшета в ответ слегка отрезвили Хуа Чэна, приводя в чувство и так же механически вынуждая оглянуться и достать кошелёк, придерживая в нём какие-то бумажки и фотографии, чтобы как-то компенсировать своё возмутительное поведение. Однако сдавленное «здравствуйте» и попытка вежливо улыбнуться лишь немного потушили раздражение. Он всё ещё возмущался себе за спину и переминался на месте, будто даже находиться в одном заведении с этим человеком ему приносило чудовищные физические неудобства: — Пиздец, откуда в тебе берётся такой кретинизм. У тебя есть справка? Набей её, блядь, на лбу.       Да, всё-таки с каждым новым словом на Хуа Чэне отражалось понимание, что он не один, и его ненависть настолько очевидна не только привыкшим к подобным сценам коллегам и притихшему, сливающемуся с сиденьем таксисту, которому можно было компенсировать неудобства щедрыми чаевыми.       Но это давящее чувство отнюдь не похоже на смущение: скорее ему было неприятно и тягостно от толпы, видящей, что в мире есть вещи и люди — кроме очевидного для Хуа Чэна, — которые ему не безразличны.       Конечно, мужчина в неопознанной кофте-водолазке-худи — это Хэ Сюань. Поравнявшийся с Хуа Чэном, чтобы хостес поняла, с кем он. И чтобы с ним лишний раз не разговаривали.       Не то чтобы девушке с глупо болтающимися массивными золото-серебряными серьгами и вторящими им волосами в хвосте сильно стало от этого легче. Судя по глазам, забегавшим в поисках, наверное, местного вышибалы. Едва ли превышающего Хуа Чэна в росте, что подталкивало к откровенной панике лишь сильнее. — Тебе-то какое дело. Не пойму, чего ты так взъелся, — равнодушно и непробиваемо прошипел Хэ Сюань, выхватывая из рук девушки меню с барной картой и невозмутимо пробираясь к указанному невыразительным, скомканным жестом столику.       Он мог бы добавить более откровенно, что Хуа Чэн зря так по-идиотски распыляется, когда его и драгоценного Се Ляня ничего, кроме них самих, не касается. Или он — они — снова суют нос не в своё дело.       Но это была бы провокация, да и Хэ Сюань не считал себя самоубийцей.       Да, даже если бы он относил себя к ним, порядочные самоубийцы отнесли бы его обратно, лишь бы не пересекаться с закипающим от любой мелочи и неправильного предлога Хуа Чэном.       Справедливости ради, когда тот пошёл следом, он был похож на хищника, догоняющего свою равнодушную добычу с отгрызенным боком. В то же время у этого хищника имелись противные, надоедающие повадки: «Я не договорил». — Да потому что ты — ты! — блядь, какой же ты непробиваемый гондон, это просто невозможно… — После усевшегося Хэ Сюаня, нарочито зарывшегося и обложившегося меню с множеством буклетов об акционных и сезонных предложениях, Хуа Чэн плюхнулся на диван напротив. Да так, что тот, по ощущениям и скрипучей предсмертной агонии, приподнялся с другой стороны. — Ты, нахуй, назвал своего парня «легкодоступным». И это после его вопроса, что тебе больше всего в нём нравится. Ещё и после того, как согласился, что его новый коллега «симпатичный». Ну? Не зашевелились шестерёнки, блядь? — Напоминаю уже тысячный раз: не твоё собачье…       Хэ Сюань правда устал. Будто провёл день с неуправляемым громадным псом, беспокойным и срывающимся с поводка без любимого хозяина. — Какая, нахуй, разница: моё это дело или не моё, — огрызнулся и перебил Хуа Чэн, выхватывая всю макулатуру и демонстративно пытаясь что-то в ней выбрать. — Если ты, как тупой баран, не понимаешь, что натворил. Может, сука, с подсказкой до тебя дойдёт. — Впрочем, у него этого не вышло, потому что накопившееся булькающее и не получившее за весь мучительный для Хэ Сюаня день ни одного вразумительного ответа негодование не позволяло Хуа Чэну концентрироваться на чём-либо, а лишь заставило ткнуть в меню, пригвоздив его к столу и оставив бороздку ногтя на глянцевой поверхности. И прокрутить, что в несчастном листке осталась дырка. — Но не-е-ет, сейчас ты, как последний мудак и чмо, сидишь на жопе ровно вместо того, чтобы прыгать с ближайшего моста с камнем на шее или валяться у его ног с извинениями. — Поднятой рукой и не замечающим ничего, кроме объекта своей ненависти, взглядом он перебил и открывшего было рот, но быстро ретировавшегося официанта. — Просто долбоёб, кто ещё на тебя позарится. У тебя была одна, э-ле-мен-тар-на-я, блядь, задача — не проебать. И что я вижу, м?.. Просто какой же ты…       Ощущая загривком, как окружающие девушки пожирают Хуа Чэна взглядами и похабными ответами «какой же он», Хэ Сюаню буквально стало не по себе. Знали бы они, что их объект мимолётного и нетрезвого желания поухлёстывать уже давно и глубоко семейный человек, у которого есть чертова дутая жилетка.       Он даже нотации умудрялся переиграть в свою пользу, как всегда, получая, сука, всё, что ему даже не нужно. — Да хватит изображать хорошего друга: всё в порядке, — всё-таки не выдержал Хэ Сюань, до этого оставшийся ни с чем и вынужденный тупо пялиться перед собой, в свои пустые руки. Но где это было видано, чтобы Хуа Чэн не оставлял за собой последнего слова. Поэтому вместо новой, повторяющейся за весь день тирады «с такими говноедами не дружат», он просто швырнул в «друга» часть брошюр. Конечно, только те, где были скидочные предложения. Само-блядь-собой. — Уверен, ты печёшься только о времени со своим ненаглядным и неприкасаемости вашего обдроченного любовного гнёздышка. Цин-Цин не посягнёт больше, мы обсудили, что не надо внезапно заявляться и напрашиваться посреди ночи…       Потому что, да, были прецеденты не только хоть сколько-то заранее оговоренных встреч со слезами и проспиртованными соплями в плечо Се Ляню, но и внезапных вторжений, что совсем не делало Хэ Сюаню чести.       Скорее делало его маньяком, насильником или, как минимум, ёбаным помешанным на мышонке Джерри облезлым котом в глазах просыпающихся от шума и беготни соседей, не привыкших, что у хороших, славных, воспитанных, всегда здоровающихся и разговаривающих о погоде мальчиков, Хуа Чэна и Се Ляня, могут быть такие скандальные друзья.       Хэ Сюаню хватило одной сцены, когда перед обогнавшим его Цинсюанем распахнул дверь крайне недовольный, даже с ноткой обескураженности наглостью и комичностью ситуации Хуа Чэн. Впопыхах накинувший на себя что-то, что даже стыдно назвать банным халатом. Разъярённый, словно внутренне отсчитывающий до десяти перед тем, как ему назовут весомую причину выбираться из постели и в принципе стоять на ногах. Саблезубый, прикрывающий ладонью глаз, готовящийся к атаке тигр. С голыми коленками и, блядь, рюшами и каким-то пухом на локтях.       Всё-таки Хэ Сюань не хотел знать, что тот стал брить ноги и грудь. И, вероятно, Се Лянь не хотел точно того же, раз укутанный с головой в одеяло с тянущимся за ним покрывалом, неуклюже семенил — по-видимому, связанными ногами — к своему мужу. Чтобы укутать его в такое же одеяло с головой — превратить саблезубого тигра в просто озадаченную, провинившуюся и хлопающую ресницами «кису».       В той сцене Хэ Сюаню до жути хотелось съязвить, что вообще-то все присутствующие — мужчины, они с Хуа Чэном жили вместе в общежитии, да и «чего он там не видел» или «что у всех всё одинаковое». Но потемневший взгляд Се Ляня, словно могущий испепелить даже воспоминания, заставил его прикусить язык и пересобрать всё, что он знал об этом человеке.       Но в целом это не отринуло полностью привычную добродетельность, с которой их всё-таки пустили и битый час слушали нытьё Цинсюаня, не давая Хэ Сюаню вставить и слова. У него надолго в памяти отпечатались все бесперебойные, вставляемые невпопад «угу» от Хуа Чэна, только ждущего от гэгэ разрешения назвать Хэ Сюаня идиотом и продолжить начатое. Вместе со вкусом предложенного чая, который Хэ Сюань громко цедил и сёрбал, пытаясь хоть так отстоять свою версию в особенно возмутительные моменты. Как и отпечаталось, насколько нелепо Се Лянь реагировал, суетился и подрывался, когда из кокона с лицом ведущего переговоры Хуа Чэна высовывалась хотя бы щиколотка.       Но в этот раз ничего такого не было, да и Цинсюань не воспринимал произошедшее даже на каплю так остро, как Хуа Чэн. Всё было как обычно, тихо и мирно. Со спокойным сном без жара закинутых на Хэ Сюаня конечностей и размазанных сонных слюней на ключице. С тихим совместными завтраком, будничными вопросами, что положить на обед. Всё было гладко, без пререканий, споров, распрей, просто перекидывание фраз, напоминаний, что вечером договорились встретиться вчетвером, что «Да-да, будет весело»… — В порядке, да? Напомни-ка, кто тебя сюда привёз. — Не отрываясь, Хуа Чэн пощёлкал в воздухе пальцами, подзывая официанта. В общем-то, у Хэ Сюаня никогда не было сомнений, что Хуа Чэн — та ещё деревенщина. Особенно, если рядом не было достойных его выученных манер. — Две маргариты с базиликом и перцем и две клубничных. Нет, закусок пока не надо. Подойдите, пожалуйста, потом, как придёт мой спутник, спасибо. — Официант, видимо, новенький и ещё не привыкший, что некоторые люди вежливые только с посторонними, для которых у них пока нет дурных намерений, исправно всё записал и хотел было уйти, но Хуа Чэна осенило, до смешного вынуждая быстро проглядывать всё меню более тщательно. — Хотя нет, постойте. Можно ещё пак-чой с эноке и курицей в арахисе и, хм… давайте тофу с креветочной икрой. Подадите, как ко мне присоединятся? Отлично, пока всё.       Как будто тот в курсе, как выглядит его спутник. Хотя по понимающему взгляду официанта, поджигающего свечку в центре стола, было понятно, что ни единая душа и не восприняла бы Хэ Сюаня единственной компанией Хуа Чэна на этот вечер. Что это вообще должно значить и почему это тоже раздражало?       И нет, он совершенно точно не надеялся на скидки для парочек. Даже когда на тебя орут, должна оставаться какая-то гордость.       От неожиданной смены настроений и «женских» напитков Хэ Сюаню до жути хотелось закатить глаза. — Ты сам предложил взять одно такси, и благодарить я тебя не стану. — Хэ Сюань отвернулся к слишком заинтересованному в спектакле официанту и отчеканил, чтобы тот поскорее ушёл и перестал греть уши. Он и так чувствовал, что того скорее отправили на разведку, и где-то у барной стойки обязательно сидит какая-нибудь стайка в ожидании подробностей. Ещё, вероятно, маленьких деталей, отвечающих на вопросы по типу: «А тому засранцу в бордовом худи случайно не потребуется чуткое утешение от умелой женской руки?» Отвратительно. — Виски с колой из напитка дня, две штуки. И чесночные гренки.       Хотя перспектива смотреть на любого человека, даже точно насмехающегося над ним мальчика в передничке с блокнотом, вместо Хуа Чэна, была довольно притягательна. Но Хэ Сюань всё ещё слышал, как тот саркастически фыркал: от него так просто не избавишься.       Или это просто самоутешение и очередное оправдание: почему он не прекратил этот монолог ещё поздним утром, когда ополоумевший Хуа Чэн влетел к нему в кабинет, видимо, получив от своего гэгэ утренний улов сплетен. Они отвратительны.       Хэ Сюань мог бы, конечно, посплетничать сам, повлияв на этого неугомонного по своим каналам. Но всё-таки была и есть вероятность, что всё поведение «друга» — лишь просьба гэгэ узнать подробности с другой стороны. А может, и что-то большее, если Цинсюань правда злился — но Хэ Сюань не станет думать, от кого было бы больнее получить «заслуженный» пинок по яйцам.       Просто, если они отвратительны, Се Лянь тоже отвратителен.       И ещё это означало бы начать переписку, молчавшую и не тревожащую его глупостями весь день. Главное в работе сыщика, конечно, не выйти на самого себя. — Похуй мне на твои благодарности, — усмехнулся Хуа Чэн, — тебя привёз не твой выпивающий… — Завались, Цин-Цин не алкоголик. — …парень. Который сегодня — как ожидаемо, это же совсем в его духе и духе «развратненькой барной пятнички» — решил быть за рулём.       Хуа Чэн даже имел наглость наклонить голову и приподнять брови с неописуемым выражением самодовольства «финального» аккорда их стычки. Из множества просмотренных с парнем фильмов Хэ Сюань знает, что именно так выглядят «стервы» в комедиях нулевых, когда из них вырывается что-то вроде: «Выкусила, сучка».       Не хватало лишь щелчка пальцами или какого-то дурацкого жеста для избранных. Возможно, он его ещё увидит, когда придёт Се Лянь.       Но после, завозившись со своими пакетами с покупками, чтобы их получше устроить у себя под боком и не испачкать уличной грязью с пола, да ещё и достать шнур зарядки, Хуа Чэн словно избрал другую тактику — игнорирование. Чтобы уже Хэ Сюань чувствовал в себе потребность догнать и объясниться. Ещё чего.       И всё же… — Ему ехать в бюро через полгорода. — Как и до гэгэ! — Хуа Чэна так это возмутило, что он почти что подпрыгнул. Или это просто прыжок перед удушением Хэ Сюаня проводом с болтающимся пауэрбанком вместо камня.       Тем не менее у Хэ Сюаня не нашлось бы объяснений, зачем он продолжал этот диалог и пытался что-то доказать человеку, которого происходящее всё ещё не касается: — Наверняка он просто подумал, что невежливо будет заставлять тебя ехать одному. — Он сказал это, хотя и поёжился от одной мысли, что, возможно, Хуа Чэн в чём-то прав. Пришлось скрестить руки на груди, чтобы хоть как-то скрыться от этого недоразумения. — Или заставлять Се Ляня ехать одному. — Ага-ага, сказочки. За меня есть кому печься и есть кому за мной заезжать. А ещё вызывать такси и не называть шлюхой. — Он мог бы бесконечно сгибать и разгибать пальцы в этом перечислении, чуть дольше, чем отведено времени в этом мире Хэ Сюаню, но Хуа Чэн просто отчеканил, не отрываясь от своих занятий: — За гэгэ тоже. И Ши Цинсюань об этом более чем прекрасно осведомлён.       Во всём его гипнотизировании экрана включения разрядившегося телефона, листании диалогов мессенджера, едва заметной складке печали, когда он видел последнее время Се Ляня в сети, и намеренно не заинтересованном тоне так и сквозило: «А ещё есть кому впрягаться, когда так называет кто-то чужой».       В этом была даже какая-то… жалость к Цинсюаню, по его мнению, лишенному такого человека. Вот же драматичный уёбок. — Я не называл Цинсюаня шлюхой, — упорствовал Хэ Сюань, хотя даже ему спустя день все эти попытки начали казаться жалкими и чрезмерно надрывными.       И, конечно же, именно в этот момент чёртовому официанту было так необходимо вернуться и неодобрительно зыркнуть на Хэ Сюаня, отбивая что-то панихидное доньями бокалов и слегка расплёскивая именно его напитки под носом.       Задающая узоры на столе от граней подставки, трепыхающаяся свечка между ними тоже как-то не задавала нужного настроя.       Также возможно, он сказал это слишком громко, случайно перекрикнув изолированный вакуум их полуприватного столика в углу, что у остальных посетителей поубавилось оснований всерьёз считать Хуа Чэна сумасшедшим или истеричным. Он снова выворачивал всё так, что его красные флаги становились, блядь, зелёными рыцарскими знамёнами. — Угу, как скажешь. Валяй. Назови его так при нас с гэгэ — может, прозреешь, насколько это плохая идея.       Вряд ли он собирался что-то говорить ещё или красочно описывать стервозную кару от команды поддержки Хуа-Се, пока Хэ Сюань забил себе рот гренками так, будто никогда в жизни не собирался целоваться. Разлёгшись, Хуа Чэн практически с головой залез в персонализированный девчачьим фоном с сердечками диалог в мессенджере. Кажется, ещё и не отдавая себе отчёта, прежде чем что-то написать, пролистнул его чуть выше, до какого-то мутного селфи на ослепительно белом больничном фоне, заставляющем зажмуриться от неожиданной яркости картинки. Как и следом, совершенно по-детски прикрыв экран ладонью.       Последовав примеру, будто они обиженная пара, назло уткнувшаяся в телефоны, Хэ Сюань кое-что проверил у себя, прежде чем буднично бросить: — Скоро будут, буквально пару улиц. — Наверное, по времени да, но гэгэ пока мне не ответил, — пробурчал Хуа Чэн, не высовываясь из кокона толстовки.       Вытягивая руки, он даже слегка распластался, игрался с ножкой фужера, зажатого между пальцев, и обрисовывал его форму ногтем.       Если бы за ними ещё следили обыватели и сплетники без личной жизни, могли бы решить, что этот темпераментный молодой человек на поверку обладает тонкой душевной организацией, раз так напился с двух глотков маргарит. Но на деле всё гораздо проще, и Хэ Сюаню тошно, что он знает разгадки этого человека ещё с университета.       Скоро же должен приехать гэгэ, значит, надо постараться заранее избавиться от всех негативных эмоций, чуть ли не медитативно щёлкая по бокам фужеров и слизывая излишки соли с пальцев.       Раньше таким было переписывание конспектов, чтобы показать, похвастаться прогрессом в улучшении почерка, которого и не было вовсе. Или тупые отжимания, чтобы отогнать лишние — на вкус Хэ Сюаня, все — мысли перед встречей. Теперь, или это началось давно, но Хэ Сюаню незачем было подмечать — репетиция поз, от которых Се Ляню захотелось бы его потрепать по макушке или спасти «бедненького мальчика» от неприятной компании. Они отвратительны.       Но его это не касается, пока Хэ Сюаня не просят улыбаться и не портить двойное свидание своей кислой рожей. Сдались только Хуа Чэну эти свидания спустя столько лет. — У тебя нет GPS-трекера? — всё-таки удивился Хэ Сюань, спрашивая нечто подобное без какой-либо задней мысли, больше отвлекая самого себя от вынужденного лицезрения уловок соблазнения Хуа Чэна уже продолжительное — значит, любое — время.       Так ведь делают все? Это нормально? Его познания о Се Ляне не настолько скудны и бессистемны, чтобы забыть: он тоже периодически встревает в «приключения». По крайней мере, как иначе ещё можно назвать добровольный брак с «Сань Ланом». И, да, он всё ещё помнит гул в ушах от стенаний Хуа Чэна, когда Се Лянь взаправду пропал с радаров, переставая ему отвечать и появляться в университете. Страшное было время, почти сравнимое с тем ужасом после, когда Хуа Чэн вообще замолчал.       По-видимому Хуа Чэна это тоже сперва озадачило, и он приподнял голову с отпечатком вышитого лотоса (его улыбочки и глазок с ресницами) на щеке и нахмурился, как будто выискивал детали мимики, уверившие бы его, что сказанное не шутка. И следом он едко — самодовольно, по-ублюдски в своём стиле, как огрызаются только подростки на палёные кроссовки — усмехнулся, снова утыкаясь носом в предплечье: — А должен быть? — Неважно, забудь, — отрезал Хэ Сюань, лишь бы не получить очередной непрошенный комментарий по поводу отношений. Однако это нисколько не остановило Хуа Чэна переместить голову на сцепленные ладони и невинно, унижающе все человеческие достоинства, снизу вверх на него посмотреть. Или даже поморгать с такой же незамысловатой, дебильной улыбочкой. — Вот не строй такое лицо, будто я опять что-то делаю неправильно. Знаешь что, если ты собираешься что-то вякнуть о том, как мне надо строить свои отношения, просто завались. Чтобы ты мне ещё что-то советовал.       В конце концов, у Хэ Сюаня больше опыта. В том числе по длительности с текущим партнёром. Да и вообще девятнадцатилетняя версия Хуа Чэна в какой-то степени восхищалась их первыми настоящими свиданиями с Цинсюанем, возможно, радуясь за них больше, чем сам Хэ Сюань.       Было бы славно, если ему так же прямо во время обычного вопроса, что лучше надеть, не говорили, витая в облаках в форме чего угодно Се Ляня, что эти отношения обнадёживают: раз кто-то по доброй воле выбирает такое уёбище, как Хэ Сюань, тогда и у Хуа Чэна есть мизерный, но шанс.       К тому же унизительно получать советы по личной жизни от человека, который врывался в их комнату с округлившимся глазом и закопанным где-то достоинством, чтобы спросить, будет ли «слишком», испугается или поймёт Се Лянь, если на их первую, ещё дружескую прогулку по магазинам, Хуа Чэн арендует костюм и во всём признается. И подкупит уличных музыкантов, чтобы ему аккомпанировали. Или нужно ему перед этим как-то встретиться, выйти на отца Се Ляня, чтобы получить разрешение… — Да разве бы я посмел, раз уж ты так строишь… — Хуа Чэн слегка приподнялся и обрисовал в воздухе нечто безразмерное — …прям-таки на века.       Как бы иронично это ни звучало буквально от архитектора, Хэ Сюань не мог уже с этим молчаливо мириться, подъедая и собирая ещё более горькие крошки от гренок в своей пиале. Не только потому, что ему как-то жал диплом гидротехника-океанолога, вместо чего-то более творческого.       Хэ Сюань устало вздохнул, опустив руки на столик. И сразу почувствовал, как к нему прилип из-за разлитого официантом напитка со сладкой колой.       Он завозился, пытаясь отряхнуться. Какое же блядство. Всё это такое блядство. — Ты же понимаешь, что мозг со временем обесценивает всё хорошее, что с тобой происходит? Отношения не будут такими же, как и в первые недели — и это нормально, бесконечного медового месяца не бывает. Например, ты радуешься вкусному пирожному, но не будешь счастлив есть его каждый день. — Блядство, это даже нечем вытереть. — Ты рад, пускаешь слюни день, рад второй, третий, десятый — но ты уже холодно и обыденно воспринимаешь через полгода, если тебя вообще от них не затошнит. Это принцип выживания. Точно так же происходит и с плохим: даже если Цинсюань дулся с утра — в чём я не уверен, — он уже сто раз отошёл.       Хуа Чэн слушал, отдавая должное, не перебивая и не выражая никаких эмоций, цедя свою клубничную маргариту. В конце он поднял брови так высоко, что под ними образовалось громадное пространство века, в которое бы поместилось всё его отношение к происходящему, даже если размашисто написать. — Звучишь, как изменщик. И ты в курсе, что всё ещё говоришь о том, как серьёзно назвал Цинсюаня шлюхой? — Я не!.. — не успев и глотнуть, стукнул стаканом о стол Хэ Сюань, сжимая челюсти от очередной бесцветной усмешки. — Вообще я надеялся, что тебе когда-нибудь надоест вся твоя «я-буду-носить-его-на-руках» хуйня, и мы превратимся в двух мужиков, жалующихся на сварливых жён. — От возмущения хотелось лишь утопиться в своём виски, но негодование говорило за Хэ Сюаня: — А ты мне лекции читаешь. — Ну, во-первых, гэгэ мне не жена, а, во-вторых, вы не в браке. И мне не на что жаловаться — но это так, вне списка, как само собой разумеется, — высокопарно бросил Хуа Чэн, в воздухе кружа бокалом с почти допитым напитком, наслаждаясь, блядь, игрой света в клубничном пюре.       Что-то подсказывало, что именно он жена. Или он завизжит от восторга, если Се Лянь его так назовёт.       Возможно, подсказывал здравый смысл и мало-мальское умение складывать два и два, потому что Хэ Сюань всё ещё периодически получает от Хуа Чэна рабочие письма по корпоративной почте. В которой уже не первый год на аватарке стоит его ужасное, слишком взрослое для их возраста селфи, где он в обнимку с букетом, впервые подаренным ему Се Лянем. — Не притворяйся, что не понял, о чём я. — Возможно, из-за того, что Се Лянь всё ещё ему не ответил, к Хуа Чэну возвращались стервозные и раздражающие, не умеющие держать себя в рамках нотки. — Эй! Пей свою блядскую маргариту!       Конечно, этот засранец позарился на его виски своими мерзкими ручонками, будто он чёртов царь мира и может так просто брать и делать что вздумается. Пусть лучше затолкает себе в пасть все дольки лайма своих напитков и скукожится. — Хм? Так и это моё. Или тебе в этот раз будет чем платить и ты не ретируешься с Цинсюанем, навесив ему лапши, что не можешь держаться? Или, ну, я не знаю, что за жизнь без риска? — Хэ Сюань цокнул, придвигая к себе второй полупустой виски. Ему нечего сказать, пока не исчерпаны все выдуманные варианты или, ну… там… самоуважение. — А так, я совершенно точно не понял. Мы не ходили вокруг да около столько времени.       Хэ Сюань хотел поспорить с этим утверждением, если бы ему не было так плевать. И, возможно, если бы это имело хоть какой-то смысл, когда их история уже зациклилась на «и жили они долго и счастливо».       С горьким, нисколько не добавляющим очков правоты запозданием, Хэ Сюань понял, что, в отличие от Хуа Чэна, заказал только себе и что у него даже не возникло другой идеи. Этот проблеск мысли отразился на лице, всё-таки его окислив до тяжёлой ржавчины под глазами. — Да ну тебя, делай, что хочешь. Только потом не канючь, что я испортил твоё свидание, — процедил он, выбирая перевести всё внимание в телефон, неотсортированные фото в «Галерее» или свайпы вверх для обновления в диалоге с парнем. — Нет, подожди, ты же думал об этом, — озарился Хуа Чэн, надвигаясь и отодвигая в сторону бокалы. В том числе Хэ Сюаня, вместе с вырванным из рук гаджетом. Даже маленькое пламя его испугалось, опасливо дрогнув, но не затронув перекинувшийся из-за плеча конский хвост. — Теперь, когда посчастливилось поймать редкий момент, когда мне похуй на тебя только на девяносто девять процентов, ответь — почему? Почему ты не делаешь предложение?       Ох, Хуа Чэн так много пиздел, что совершенно непонятно, в какие моменты он умудрялся отхлёбывать его виски. Не то чтобы он собирался прикасаться хоть к чему-то, где до этого были губы Хуа Чэна, но одного бокала ему явно не хватит, чтобы пережить эти вопросы. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой. — Ты видишь здесь каких-то других кандидатов в слушатели и мотиваторы? Не смеши, кому ты, идиот, сдался. Или мне всё-таки заказать пива и, как мужицкий мужик, выслушать, почему сто-лет-как-твой-парень тебе до сих пор не муж? — Хэ Сюань было открыл рот, но тут же его закрыл. Он не пристыжен, совсем нет, просто заебался. У него варианты для не-мужа-то заканчивались, а тут ещё Хуа Чэн. — Только вот не надо мне говорить, в какой стране мы находимся, какое общество и бла-бла-бла… Вы даже не называете друг друга так, если на то пошло. Тогда почему? — От этой болтовни, неуместных комментариев начинала болеть голова, сковывая виски. Этот драматичный мудак мог бы ещё встать и поднять за грудки, если ему так нравятся ёбаные сцены. — Деньги? Мы бы с гэгэ могли в качестве первого свадебного подарка…       Мило. Как же он, блядь, пытался быть пламенно увлечённым чутким другом. Только вот у него выходил дружественный огонь, в котором не было ни хуя дружелюбного.       Хэ Сюаню хотелось не видеть и не слышать ничего из этого и, возможно, тихо помолиться, чтобы наконец, блядь, заявился Се Лянь, и внимание переключилось на него. Он устало потёр глаза, пытаясь будто вдавить их в череп, когда застыл от очередного удара и повышения уровня собственного раздражения до критического. — Умолкни. Не нужны мне не твои, не — уж тем более — ваши деньги.       Нет, совершенно точно, блядь, нет, Хэ Сюань не станет никак больше это комментировать. Сарказм должен сработать и хотя бы помочь перед самим собой не высовывать наружу факты, что сам Цинсюань уже делал предложения.       И он надеялся, что группа не-его-поддержки Хуа-Се хотя бы об этом не в курсе. Можно ему что-то оставить в собственных отношениях, окей?       Ведь никто не идеален, ничто не идеально, верно? Эти двое тоже умудрились серьёзно расстаться, едва начав встречаться. Хотя нет, плевать, он же не делает их отношения мерилом, какое его дело. — Да? А тебе не жалко смотреть, как твой ненаглядный Цин-Цин тускнеет, когда ему надо тебя представлять? П-партнёр, «близкий человек» или «Эм… это мой Хэ-сю… мой… м-м-мой? хороший друг Хэ Сюань»?.. — Наверное, за такую бездарную пародию на более высокий голос Цинсюаня ему что-то нужно сделать, кроме постоянного отвода глаз и потирания костяшек. Наверное, но ничто не идеально, всё так. — Или… У меня так много вариантов, что даже не знаю, с чего начать. Как он каждый чёртов раз вздыхает, когда приходит к нам… как ты выразился? В обдроченное супружеское логово? И он же рад за нас, безумно рад, я вижу все его тридцать два зуба. — Будто израсходовав все силы, Хуа Чэн театрально и устало откинулся на спинку дивана, не своим жестом потирая точку между бровей. Его злорадства хватило бы продолжить, что в идеальной картине мира бедного и несчастного Цин-Цина Хэ Сюань — гнилой зуб, кариес, портящий идиллию. Однако: — Но он устал быть рад за других. И если ты этого не замечаешь, слепой тут не я.       Хэ Сюаню едва удалось проглотить колючий ком в горле и вытащить, вытянуть откуда-то ниже будто колючую проволоку, раздирая и царапая глотку, чтобы в итоге сказать: — Раз ты такой сердобольный, лучше бы заткнулся.       Как в разговоре с ребёнком, Хуа Чэн глубоко вздохнул. Если по напиткам пошла рябь, обрушиваясь волной на Хэ Сюаня, это совсем не удивительно. До глупого ему хотелось соорудить из барных карт и меню бумажную крепость и спрятаться за ней. — Хэ Сюань, давай на чистоту — серьёзно, пора. Уже даже я против своей воли в курсе, какой у него размер каждого пальца. Не говоря уже, каких он лебедей из полотенец нафантазировал в нашей с гэгэ гостевой спальне на свадьбе за городом… — Хэ Сюаню так хотелось, чтобы Хуа Чэн перестал на него озираться, подпирая голову ладонью, перестал постукивать корпусом телефона, что крутил в другой руке, всё ещё более заинтересованный, когда Се Лянь ему ответит. Хотелось, уже не признаваясь себе, чтобы этот ублюдок сам поделился (чего так упорно требует от него), что его самого стало так мучить в последнее время. Нет, чушь, лучше бы он подавился и задохнулся, чтобы нарочно его не спасти. Лишить этого счастливчика хотя бы сцены с дружескими похлопываниями по спине и прочим бредом. — Или ты ждёшь, когда всё проебёшь, и до него дойдёт, что он не заслуживает, чтобы его вот так — вот так, как ты — любили всю оставшуюся жизнь?       А теперь хотелось плеснуть Хуа Чэну что-то в лицо. Или врезать, как нужно было сделать, повернув всё вспять, ещё при заселении в общагу. Или харкнуть. Возможно, его слюна, судя по горечи под языком, стала кислотной и разъела бы ложно волнующееся лицо до костей. — Ты хочешь меня пристыдить? Не получится, потому что в том-то, блядь, и дело, что я не дотягиваю до этих ёбаных лебедей. Поверь, я знаю и слышал — много раз слышал — куда больше, чем ты и Се Лянь сто раз взятые. И я… просто посмотри на меня. — Хэ Сюань взял своё лицо в руки и натянул улыбку от уха до уха, даже сам не уверенный, как при этом выглядит. В то же время, не находя в себе сил остановиться. — Где я и где арка под алтарём из живых лилий? Со стрекозами и умиротворяющим «бз-з-з» во время клятв на закате? Где я, а где изогнутый бассейн на банкетном столе с ёбаными живыми карпами. С конвертиком комбикорма для каждого гостя с личными пожеланиями и благодарностями, что пришли… Где я, а где ручная вышивка на манжетах и — ты представляешь вообще? — каждой салфетке с нашими инициалами и листиками? Вообразил?...       Что-то внутри заставило его проглотить совсем уж жалкое: «И знаешь, порой я искренне, взаправду тебя ненавижу, потому что у тебя есть то, в чём я просто не смотрюсь» вместо привычного и ироничного: «Придержи коней, сбавь обороты, ты слишком “хороший”, а Цинсюань это видит».       Вместо того он снова ткнул себе в щёку. Немного удивляясь, что не пробил насквозь. — …А виньетки с «Сюань-Сюанями» рядом вот с этим лицом ты видишь? Живые цветы, вместо искусственных, когда во мне ни хуя живого нет? А я только это слышу, не успевая даже почистить зубы. — Головная боль лишь усилилась, и Хэ Сюаню хотелось хоть как-то облегчить ношу, прижимая ладонь ко лбу. Но это лишь помогало ощутить, насколько много внутри звенит. — Понимаешь, я не в состоянии придумать, оплатить — если тебе это, нахуй, так важно, — сделать для него ничего настолько особенного, более особенного, чем придумал бы он. Чем он бы мог сделать сам, без меня. Я не могу его переплюнуть, я никак не могу доказать и сделать для него что-то настолько ценного, чего он… Нет, не заслуживает, что у него просто должно, сука, быть.       Надо отдышаться и, наверное, наскрести мелочи на чаевые. Но Хэ Сюаню казалось, что он оголялся. Безусловно, не в буквально смысле, но снимал все свои оборонительные слои равнодушия, тёмной, специально не привлекающей внимания, защитной одежды, прослойки кожи и мышц, чего-то чешуйчатого, чем, как кажется со стороны, обросло его сердце с облитыми цинсюаневым бальзамом коростами.       Показывал единственному человеку, которого на самом деле считал своим другом, несмотря на отвратительный характер, помешательство и узколобость, собственное чуть ли не физическое отторжение людей подле себя, чтобы получить в ответ невпечатлённое: — И этого человека ты назвал легкодоступным.       Всё завернулось и покрылось ледяной коркой, слипшейся с подтаявшим кубиком в бокале, который нужно было тотчас осушить. — Блядь, просто иди нахуй. — Если так тебе будет легче наматывать сопли на кулак, сливать жизнь в ещё большее дерьмо и жалеть себя, вместо того, чтобы делать хоть что-то… — Хуа-блядь-Чэн пожал плечами. — …ради Бога.       Если бы Хэ Сюань мог в полной мере мыслить здраво, отстранённо, над схваткой их чуть ли не постоянных стычек, он мог бы вспомнить больше вещей о подонке, которого мысленно называл другом и редким человеком, что был в состоянии его понять.       Например, склонность любыми способами добиваться своего, манипулируя, давя на эмоции и выставляя из себя что-то неискреннее, но действующее. Как и привычку не показывать, скрывать небезразличие, не говорить прямо, если прекрасно понимал и разделял подобные чувства в какой-то момент. Чтобы, наверное, дошло самостоятельно, без привкуса уничижения финальным титром «Спасатель — Хуа Чэн». А ещё ему не сдалось, чтобы даже мысленно кто-то, хоть сколько-то для него важный, был ему благодарен.       Его дружеская поддержка сигающему с моста — начать стебаться, чтобы испортить драматичность сцены, взращивая негодование и цепляющееся за спасение нежелание кончать жизнь под саркастическую усмешку и комментарий: «Слабак и долбоёб». Или скорее: «А сальто сможешь?»       Всё это делало его… специфичным, даже не на фоне совершенного иного отношения к Се Ляню, но всё-таки хорошим человеком «для своих».       Тем не менее Хэ Сюань попался, как и попадался в сущности не один раз. — И не называл я его легкодоступным! То есть, я… — Его остановили жёсткая поднятая рука перед лицом и шиканье. Обескураженный Хэ Сюань действительно заткнулся и был вынужден наблюдать, как Хуа Чэн, накручивая прядь волос на палец, состроил жалобную моську и записывал короткое видеосообщение, начиная его со слов: «Ну, гэгэ-э-э, я совсем один и так скуча-а-ю». Как сообщение было отправлено, лицо вернулось к своей безэмоциональной версии, телефон — на стол экраном вверх. И Хэ Сюаню жестом, по-хозяйски указали, что ему дозволено продолжать. От злости он правда, кажется, начал болтать лишнего. — Ты вообще помнишь про сяо мэй?! — И продолжил это лишнее, едва заметив в закатившемся глазу выгравированное: «Тц, началось». — После неё, как её не ста… после… я даже не знаю, кем был. А как мы с Цин-Цином познакомились, ты помнишь? Я же даже не был в курсе, что мне может понравится мужчина. До сих пор, кстати, не в курсе, возможно, это всё он. Цинсюань просто свалился на меня после, видимо, неудачного свидания. Просто завалил вопросами: красивый ли он, весёлый… Чарующий, что бы это, блядь, ни значило… Хотел, чтобы я, как незнакомец, экзаменовал его в том, чего не знаю, чтобы сказать, умный ли он. Это лавина, громадная и бескомпромиссная. — Очевидно, завалившая, по его мнению, не человека, а лишь отпечаток прошлого, проеденную тень, кем он и был в тот момент и каким, возможно, продолжал хотел себя видеть, отрицая уже случившуюся «больше, чем привязанность». — И с каким-то отчаянием: может ли он считать случайную встречу нашим первым свиданием и достаточно ли он хорош, чтобы мы переспали; достаточно ли он хорош, чтобы я захотел переспать с ним, едва познакомившись?..       Пусть Цинсюань тогда и правда выглядел, как тот, кого можно легко трахнуть за цезарь, Хэ Сюаню не было смысла продолжать, как и вообще начинать эту часть откровений — всё-таки Хуа Чэн не только ему друг. Может быть, не такой близкий и впитывающий сопли, как требуется, но всё же и он знал, что именно этот скомканный случайный секс (и наверняка со стороны «Хэ-сюна» представляющий под собой другого человека) был для Цинсюаня первым.       И это у человека, постоянно находящего тысячу болтливых отговорок и других способов развлечь окружающих, чтобы на сотнях тусовок, где он искал своё человеческое счастье, не играть в бутылочку, вопросы в которой всегда доходили до сальностей и личных вещей, которых у него… попросту не было.       В таком случае Хэ Сюань — несчастно-счастливая жертва чужого желания переиграть и обмануться. Крохотного цинсюаневского чувства неполноценности. Того самого, что бывает лишь у тех, кого все видят, но никто не выбирает; у тех, кто восхищается крохой проявленного к ним тепла и совершенно серьёзно, но скрывая это, вопят: «Какой же ты хороший, хочу за тебя замуж!»; тех, кого никогда не подзывали первым во время жеребьёвки на школьных командных играх, забыв объяснить, что лишь потому, чтобы не начать препираться со вторым командиром; тех, кто успевает продумать счастливую жизнь до гроба с первым взаимным мэтчем, но так и не дожидается, когда тот напишет или ответит…       Того самого, что, по его рассказу, вынудило поцеловаться в первый раз с той же бутылочки. Цинсюань всего лишь не осмелился признаться, что такой весёлый и открытый человек до того момента не был кому-то настолько нужен или персонально интересен. Да и после, в общем-то.       Возможно, всё-всё-всё рассказывающий своему парню Цинсюань поделился этим только с командой поддержки Хуа-Се, оставив «обдроченной мерзкой парочке» свою юношескую, почти детскую потерянность, возникшую, когда то нелепое и дурно пахнущее дешёвыми сигаретами на всю компанию нечто прекратилось, а он, не понимая, зачем и почему, всё равно потянулся. Наверняка обидно, когда даже нечто случайное и для другого человека ничтожно не ценное прекращается, едва начавшись. Как и обидно, что с тобой настолько не хотят целоваться или попросту кидают на деньги, хотят только трахнуть на разок и заблокировать после долгого дейта.       И всё это привело его к тому, чтобы разглядеть то, что ему нужно, именно в хмуром парне, возможно, даже натурале, проводящем всё свободное время за бутылкой и горем по чему-то безвозвратно ушедшему. Но способному видеть какой-то другой, непохожей неполноценностью нечто большее, чем жизнерадостную «зажигалочку» и душу компании. И он влип.       Цинсюаню так казалось, и, возможно, на этот раз он не ошибался. По крайней мере только в глубокую дыру, замшелую пропасть в душе, а не в здоровую, цельную грудину, могли бы поместиться все его излишки, всё его громкое, все «слишком» и «чересчур».       Поэтому, да, пусть Хуа Чэна это никак не касается, он не настолько бессердечный, чтобы игнорировать тоску, одиночество не-перво-приоритетности Цинсюаня, что даже в детском саду у него не было мужа или жены, и хэсюаневский кретинизм, когда оба, очевидно, друг другу так необходимы.       Тем более, рассуждая в отношении друга более чем прагматично, у Хуа Чэна всегда была заготовлена реплика: «С тобой добровольно хотят трахаться только женщины с баннеров порносайтов в ста метрах от тебя. Так что не выёбывайся и извиняйся». — …Он всё время повторял: «Неужели я настолько “нет”?» И что-то во мне так хотело говорить вечно «да». Я… не знаю, он просто тараном пробил меня, стал зажигать свет, где всё потухло. А мне не хотелось влюбляться в кого-то, привязываться, зная, что и это тоже так легко может закончиться. Так что… — Хэ Сюань слегка запинался: не привязываться к человеку, который олицетворяет собой привязанность. У него не было какого-то вывода, просто нужно было отдышаться и смочить горло. — Он не легкодоступный, вообще ни хуя и ни разу. Я хотел сказать, что он достал до меня так легко. Он был так близко в отличие от всех остальных людей. И при всей моей хуйне он живучий, как таракан, и лучший человек на свете. Только руку протяни, и дотронешься до солнца. И у него не получается не нравиться… Но он искал того самого, а я… — Се-сюн, нет! Не глупи, эта фотка совсем не подходит! Так все решат, что я ветреный дурачок, а не плохой мальчик!       Под звуки со спины взгляд Хэ Сюаня остекленел и приобрёл какую-то осмысленность после одной из самых длинных речей в его жизни. Ничего из сказанного, как и застывшие, неведомые и ему слова, в продолжении, не сочетается с ужимками Хуа Чэна, мечущегося между вариантами: сразу подорваться к мужу и, вероятно, затискать, облегчённо вздохнуть или кокетливо прикусить волосы или шнурки толстовки, бесцельно путающиеся в ладони.       Но, как говорится, вспомнишь солнышко, оно тебя и ослепит своим лучиком. Почему-то Хэ Сюань думал о появлении только Се Ляня, и его нисколько не радовал привычный цинсюаневский вихрь, судя по бестолково радостным интонациям.       Если раньше он тешил себя мыслью, что парень не дуется, теперь же… даже обидно и неправильно, что всё выглядело как обычно.       Вероятно, Хуа Чэн перестал слушать ещё на упоминании бывшей девушки, не намеренно заставившей вдовствовать с семнадцати. Прилипнув к панорамному окну, он, как полоумный, махал рукой, чтобы гэгэ побыстрее его заметил. Хэ Сюань… всё-таки не очень-то рад, что тот наконец пришёл.       Зато более чем обрадовался и засветился Хуа Чэн, когда гэгэ озарил его приветственной улыбкой, глупо помахав в ответ ещё у стойки хостес, и подошёл первым, будто мимоходом усаживаясь на бортик дивана, облокачиваясь на мужа, стискивая за шею и целуя в лоб. — Сань Лан, спаси, — умоляюще, но совершенно серьёзно прошептал Се Лянь, потираясь щекой и не очень-то обращая внимание на зависшего безвольного зрителя, вырисовывавшего круги по ободку стакана с растаявшим льдом. Ещё немного, и почти как кот, он бы стал переворачивать пустую миску из-под гренок. — Хорошо. — Тут же ответил Сань Лан. Как и всегда, сперва соглашающийся и лишь потом спрашивающий, с чем только что согласился, если дело касалось гэгэ. — Только от чего? — Просто подыграй мне. Надо срочно повеселиться.       Хуа Чэн всё-таки уже немного разомлел от выпитого, изматывающей беседы, длинного дня и недели с уходящим ни свет ни заря мужем, удушающего собеседника и помещения, перегретого горящими тут и там свечками. Поэтому его скорее отрезвляло, как гэгэ к нему ластился, утыкаясь носом в ворот толстовки и устало вздыхая. По спине слегка бегали мурашки от холодной щеки на шее и прохладного, слегка влажного шерстяного пальто, соприкасающегося с закатанными рукавами.       Не то чтобы он собирался разрывать эти объятья, наоборот, выпрямляясь и подхватывая гэгэ за талию, придвинул ближе к себе. Если так пальто кололось только сильнее — это мелочи. — О, гэгэ уже выпил? Откуда такой энтузиазм? — промычал он, ответно целуя оттаивающий, но всё ещё красный кончик носа.       На что Се Лянь, вообще-то всё ещё не очень любящий и считающий небезопасным проявлять чувства на публике, фыркнул и кратко, но ощутимо, запрещая себе оглядываться, клюнул в губы.       В конце концов будто это не он весь этот длинный суматошный день нового распорядка, к ритму которого он никак не мог или не был в состоянии привыкнуть, мечтал и спасался предвкушением вкуса гигиенички, гадая, какая в этот раз у неё будет масляная отдушка. Персиковая, но отмеченная чем-то солёным, на чём Се Лянь решил не останавливаться, быстро слизав не нужное послевкусие. — Скорее не смог отказаться от кофе с ликёром, — вздохнул Се Лянь. — Если честно, это был скорее ликёр с кофе. Или даже ликёр в стаканчике из-под кофе. — Что было и в обед в течение недели «за компанию и для храбрости» перед обязательными, но бессмысленными процедурами, и уже при встрече с другом. Вряд ли Сань Лан не догадывался даже сквозь сильный запах антисептика. Се Лянь чуть боднул, кивая в сторону не подающего признаки осознанности Хэ Сюаня и, наверное, Цинсюаня, разболтавшегося с девушкой у стойки. — Как оно? — Разберутся, не забивай голову. — Его тон стал чуть более насмешливым и заговорщическим, подставляясь под ласку. — И, кстати, семь-шесть в мою пользу, Хэ Сюань в этот раз больше дурачок.       Они говорили относительно тихо, так что можно было надеяться — воркования тонули в общем шуме. Но, конечно, прошлую фразу Хуа Чэн, хохотнув, сказал, чтобы Хэ Сюань точно слышал. И чтобы насладиться его взглядом мученика-карателя исподлобья.       Се Лянь слегка отодвинулся, чтобы хлопнуть по плечу и испытывающе взглянуть в глаз, словно пытаясь просунуться через зрачок до совести, приличий, неозвученных мыслей и… ну, конечно, всего остального, о чём грезил ещё в пять утра, нарочно не будя, отключая будильники мужа, который накануне вечером так хотел проводить или хотя бы второй раз отутюжить брюки, не слушая никаких уговоров.       На что получил небольшой, но тяжеловесный кивок и наконец выдохнул тёплой порцией облегчения. Следующий его жест не был особенно конкретным: он потряс рукой в воздухе, обозначая «средне», затем, чуть зависнув, показал большой палец вверх, исподтишка глядя в сторону Цинсюаня, слишком увлечённого расхваливанием безвкусных серёжек незнакомки.       Сань Лану пришлось шикнуть, чтобы Хэ Сюань оторвался от своего будущего алкоголизма, спрятанного под долькой размокшего лимона, и понял, что общались с ним.       Однако вся эта сценка позволила получше разглядеть руку гэгэ, оголившуюся до середины предплечья из-за неловких движений.       На запястье синели следы от более тонких пальцев и ногтей. Вокруг, опоясывая, виднелся натёртый, будто прошитый след, а сбоку, прямо под косточкой — небольшой круглый отпечаток пуговицы манжета классической рубашки. Се Ляню теперь приходилось ежедневно их носить, потому что и так скептически относящаяся к нему женщина, на которую, хоть так и не принято говорить, теперь он работает, считает, что только так и может одеваться мужчина.       За которого, видимо, она его не считала в порыве старческого откровения, разговорившись, как ей жалко, что столько молодых, умных, красивых, но одиноких девушек страдают. И оказалось, из-за таких, как он.       Хуа Чэн не чувствовал ревности, что в нестройном ряду всех этих отметин, среди которых радиационными пятнами день за днём вырастали и ожоги от постоянно требуемого кипятка, нет ни одной его. И уж точно не к узколобой старой карге, на несколько вечеров выбившей из колеи его великодушного гэгэ просто из-за праздного вопроса, как зовут ту счастливую избранницу, о последнем свидании с которой он так жарко упоминал, стыдливо потирая шею.       «Счастливая избранница» пожелала бы ей перестать пить кровь из Се Ляня и поскорее сдохнуть. Только это не только расстроило бы гэгэ, но и не имело особого смысла.       Скорее что-то в нём ухало вниз, что ни одна из не сходящих отметок не оставлена с добрыми или любящими намерениями. А только такие у Се Ляня и должны быть. Но, к сожалению или счастью, им не пошло бы на пользу, если во всём у Хуа Чэна было решающее слово. Хотя в такие моменты, снова гипнотизируя синяки и ожоги, он бы не отказался от права вето. — Устал? — видя гэгэ насквозь, Хуа Чэн постарался сказать это так, чтобы тот сам решил, что это: утверждение или вопрос. — Как Вань Цо? Я же правильно запомнил имя? — М, правильно, — отстранённо буркнул Се Лянь, утыкаясь в ключицы и перекручиваясь, чтобы обнять поближе, затечь в Хуа Чэна, раствориться и не существовать. Он всё ещё сидел на подлокотнике, чтобы не заставлять мужа пригибаться или горбиться, да. — Но давай не сейчас. Надо… хочется отвлечься, — растягивал он, но, опомнившись, бодро добавил: — Давно так не собирались.       Сань Лан лишь понимающе угукнул, погладив по спине и дежурно шепнув, что они в любой момент могут уйти.       Когда он подтянул к себе меню, тыча в строчки, что ему на первый взгляд приглянулось, очевидно, намереваясь хотя бы откормить мужа жирным жареным рисом, лазаньей с говядиной или литровым ланьчжоу… наконец подошёл Ши Цинсюань.       Это не должно было быть настолько драматичным событием, но всё же… Он не сел ни на подлокотник, ни бок о бок с Хэ Сюанем, а лишь облокотился на спинку дивана, не вылезая из, видимо, только для себя взятого меню и телефона.       Всё шло не по плану и «давно не собирались» превращалось во что-то заунывное из-за повисшего напряжения и очевидного игнорирования несчастного — поделом — Хэ Сюаня, неожиданно занимающегося складыванием журавликов из салфеток, чтобы хоть как-то занять блуждающие не там, где надо, руки и разум. Се Лянь переполошился, наблюдая, как из-за спины Цинсюань прожигал взглядом — чуть ли не вдыхая этот лёгкий дымок — бедных птичек и плечо своего парня. Не оборачивающегося даже на резкий и обильный запах нарочно вылитой половины флакона парфюма, даже не спрашивающего, кто же это должен воспринимать его «плохим мальчиком»… — О, Сань Лан, тут есть гардероб? — плюхнулся Се Лянь рядом с мужем, стаскивая пальто одним комом себе за спину. Хуа Чэн едва среагировал, чтобы его поймать и самому не завалиться. А потом и как-то правильнее сесть, будто это действительно составляло такую проблему в его будничном, ничего не сковывающем прикиде.       Устраиваясь удобнее, Се Лянь нащупал бумажный, довольно набитый пакет, на который случайно приземлился. И мигом вспомнил, какие ему скидывал фото Сань Лан в свой обеденный перерыв. Которые он не успел достаточно разглядеть, то есть вернуться к ним ещё раз в более разгруженное от беготни и чужих капризов время, прежде чем его телефон умер и бесповоротно разрядился.       Не то чтобы Се Ляню не хотелось тоже самую капельку умереть от прилива крови к щекам, чувствуя под собой какие-то застёжки, о, боже, шипы, что-то металлическое и неопознанное в коробке. Последнее пугало больше прочего. — Эм… — тупо замялся Хуа Чэн, пока гэгэ силился либо сам стать шире, укутывая покупки в пальто, либо слиться с мужем, чтобы это хоть как-то загородить. — Без понятия, не интересовался. Спросить?       Се Лянь еле вспомнил о первоначальном плане, заставив себя сконцентрироваться на масштабной цели на «повеселиться». Да и не нужен ему никакой гардероб: пальто за спиной хоть как-то удерживало на плаву его самообладание в публичном месте. И любопытство. — Так ты снова пришёл так! Уже холодно, балда! — Гэгэ легонько толкнул мужа в лоб, из-под сведённых бровей кидая косые взгляды на Цинсюаня и шепча одними губами «по-дыг-рай», как самый никудышный актёр. — Если простудишься, я не буду тебя лечить!       Дёргано потирая Сань Лану лоб, всё-таки боясь, что на нервах перестарался, Се Лянь застыл, услышав, как, оказывается, какое-то время стоявший за спиной и выжидающий паузы, чтобы не перебивать, человек всё-таки поставил перед ним с мужем две небольшие тарелочки. И без капли эмоций, от чего на самом деле только стыднее, ровно спросил, готовы ли они сделать заказ.       Без рекомендации блюда дня, только Се Ляню, центру смущающейся вселенной. Блюдо дня — подгорающие щёки, едва сдерживающие за собой отчаянный писк и желание провалиться под землю. Его глаза бегали, радуясь, что хотя бы больше на них никто не смотрел. — Гэгэ?.. Вонтоны на двоих, пожалуйста, — быстро кинув официанту, чтобы тот поскорее ретировался, Хуа Чэн серьёзно слегка повернулся корпусом, чтобы приобнять: — Ну не переживай ты так, я сегодня весь день из машины в машину. Так бы я, конеч… — Получив от гэгэ, справляющегося с нервным заиканием и тоскливо поглядывающего на Хэ Сюаня, крайне занятого перекатыванием лимонной косточки по высохшей липкой луже на столе… неожиданный пинок локтем в бок и очередной умоляющий взгляд, Хуа Чэн… — Кхм-кхм, мы же прекрасно знаем, что будешь.       Не совсем убедительно, скорее вопросительно, с каркающим, кое-как спрятанным подгрудным кашлем. Но Се Ляню хватило и этого, чтобы незаметно похвалить поглаживанием по бедру и обиженно завопить: — Тогда не буду тебя целовать и жалеть! Вот так и знай, не буду!       Увидев положительную реакцию и обрисовав наконец картину, контуры сцены со стороны, в глазу Хуа Чэна зажглось что-то нехорошее. Он фривольно откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу, обнял Се Ляня за плечи, одним резким движением устроив его ближе под боком, практически уложив на себя и подперев подбородок макушкой. — Мой Лянь-Лянь такой врунишка. И ведь не краснеет… — Вообще-то краснел, ещё как. И пытался выбраться, подтаскивая тарелочку с салатом, захватывая кусочки, практически не жуя, но показывая всем видом, что нехорошо отвлекать уставшего, голодного человека. — …когда так подло обманывает своего несчастного, больного мужа. Да ещё на людях, при свидетелях… — Но раз уж гэгэ и правда устал… Что Хуа Чэну стоило грациозно, не прерывая объятий, потянуться за своими палочками, чтобы подцепить кусочек курицы и со всем вниманием мира устроить его в считанных миллиметрах от закусанных, потерявших цвет губ? Ничего, но его коварство куда более изощрённо. — Молодой человек, погодите. Будьте любезны повторить напитки и… каштановый пирог. Хочется чего-то сладкого. Конечно, на двоих.       Се Лянь тихо взмолился, что его помиловали и оставили при себе и при метящих территорию поглаживаниях по спине реплику: «Настолько сладкого, как и мой спутник».       Ощущая, как непрожёванный, проглоченный с рук кусок курицы в арахисовом масле спускался по горлу, Се Ляню жутко хотелось, чтобы за мгновение технологии настолько развились, и изобрелась какая-нибудь телепатическая связь и можно было незаметно для всех взвыть: «Сань Лан, умоляю, не заигрывайся!» Или такая же технология, на короткое время позволяющая стать микроскопическим, чтобы запрыгнуть Хуа Чэну в ухо и со всей мочи там закричать. Он и в реальности едва удерживался, чтобы не начать колотить ему по груди.       Но так же, когда соглашался на эту авантюру, он прекрасно знал, что подобное — как махать красной тряпкой перед быком. Быком, который ни за что не упустит момент оседлать тореадора, самодовольно проскакать по арене, перевернув всё в свою пользу.       Хотя это правда отвлекало, очень результативно. Не признаваться же, что даже нравилось — Се Лянь всё ещё хотел быть хорошим другом! — Ну всё-всё, ребятки! — Цинсюань выхватил из рук тарелочку с салатом, почти опрокинув на себя листья капусты, и всунул в руки Се Ляню свой телефон. — Се-сюн, мне всё ещё интересно! На!       «Неужели я настолько могу увлечься Сань Ланом, что будет казаться, что я позабыл обо всём остальном?» — если бы он всё-таки сказал это вслух, кто знает, от кого бы раздался смешок, прямо-таки упрекающий: «Реальность, подтверждённая множеством отдельных фактов и случаев, не может казаться».       Разочаровавшийся в туго проходящей провокации, Цинсюань очутился у них за спиной, видимо, не претендуя слишком близко находиться рядом с Се Лянем, чтобы его действительно не покусали. Обзора вполне достаточно, всё равно он больше зыркал на Хэ Сюаня, увлечённого непонятно в какой момент принесённым яньчжоу и поглощением четвёртого стакана виски.       Можно было бы не сильно удивляться, если бы он его глотал вместе с дольками лимона и льдом.       Тарелочка с пак-чоем тоже была к нему довольно близко: только протяни руку, и можешь подавиться объедками чужого счастья. Его желваки именно так и напрягались, когда он вымученно тщательно жевал, вперясь в представление перед собой.       Хэ Сюань тоже решил намеренно игнорировать? Слишком гордый, чтобы вестись? Се Лянь подумал, что они с Сань Ланом точно так не стали бы поступать друг с другом, даже если, помутившись рассудком, оказались в схожей ситуации.       Но пока всё идёт по плану, раз смартфон в несуразно громадном силиконовом чехле в форме какого-то монстрика с помпоном так неуместно лежал у Се Ляня в руках. Хотя более неуместно то, что в нём… — О? Это приложение для знакомств? — прыснул Хуа Чэн, придвигаясь, кладя голову на плечо, чтобы видеть лучше и в два щелчка убедиться, чья нарочно завлекающая анкета была перед ним. — Цинсюань, ты опоздал, и кое-кто уже захомутал этого небесного ангела супер-лайком.       «Дурак! Такой дурак! Какие ещё бывают ангелы!» — вопила сама трепыхающаяся душа Се Ляня, сломленная наглостью собственного мужа. Но на этот раз, уже он сам не догадался сразу, что от него требовалось, пока всегда холодные, но теперь жутко горячие пальцы не скользнули по шее, слегка постукивая и подлезая под ворот рубашки.       Сдержав порыв поднять плечи и заскулить, Се Лянь всё же решил… а чем он хуже? В конце концов, он тоже без ума от мужа и иногда стоит его баловать более откровенно.       Или посоревноваться. Впрочем, и проиграть Сань Лану весьма приятно. — Тогда я бы… я бы… Цинсюань, там есть супер-пупер лайк? — из вежливости Се Лянь попытался запрокинуть голову в его сторону, но лишь сильнее почувствовал пальцы на шее, позволяя им впиться до ключиц под воротом-стойкой. — Боюсь, что нет, дорогой, — усмехнулся друг, вопреки ожиданиям холодно адресуя следующую фразу одиноко и неприкаянно сидящему парню с другой стороны стола. Отдать ему должное, хотя бы пыхтящему, ещё немного и переломающему палочки в руках. — Хуа-сюн уже сделал для тебя всё возможное.       Издав гортанный звук несогласия, что действительно всё уже было сделано, губы Хуа Чэна, как в замедленной для Се Ляня съёмке, стали приоткрываться, но… — Тогда… тогда я бы сразу пригласил Сань Лана в гости!       Он правда очень старался флиртовать. Очень. Даже если никому, кроме Хуа Чэна, не казалось это соблазнительным и очаровательным. Их брак благословлён небесами, потому что никто другой не стал бы облизываться на что-то, отдалённо похожее на школьное чаепитие с домашними сладостями и газировкой.       Так и развивались их отношения в действительности, пока Сань Лан окончательно не распоясался от вседозволенности, смущая и отвлекая от беготни за кипятком и поправлением капельницы, воткнутой в ладонь, внезапными фотографиями из примерочной секс-шопа без предупреждений и подписей. В полдень. Буднего дня. Называть это одеждой-то — уже громадное одолжение.       А Се Лянь никогда не жаловался на скудную фантазию. Но ему казалось, что он лишь сильнее попался на крючок, даже до фантомного колющего ощущения на нёбе, когда глупое оборванное выражение Хуа Чэна сменилось всё расширяющейся и расширяющейся плотоядной улыбкой. — Очень щедрое предложение, гэгэ. Тогда я позвал бы тебя на свидание. — Его пальцы проворно проделали путь наверх, касаясь подбородка и разворачивая голову к себе. Если бы Се Лянь вздрогнул, их носы бы соприкоснулись. Если бы Сань Лан украл его эноки, у них бы почти вышла самая странная, но волнующая пародия на сцену из «Леди и Бродяги». — М-м, и поцеловал! — Так нечестно! Тогда я бы… — Именно это Се Лянь, вопреки их истории, собирался предложить! Ничего не придумав лучше, действуя на эмоциях и исключительном желании обскакать мужа, он перехватил Сань Лана за шею и шепнул на ухо: «Я бы встретил тебя без всего и предложил заняться любовью». Его решимости хватило и самодовольно отодвинуться, победно задрать голову, взирая на плоды своих творений. И, что важно, не зажмуриваясь при этом. — Вот!       А посмотреть было на что. Хотя ему приходилось крепко держаться за телефон и плечо Сань Лана, чтобы не скатиться, сползти по дивану и не затеряться под столом от этого задумавшего пакости хищного взгляда и неосознанно прикушенной нижней губы. — Ах, так… — Упиваясь игрой, Хуа Чэн наклонился сам, незаметно прикусив мочку и одним лишь дыханием продолжил: «Боюсь, мне уже не переплюнуть гэгэ. Но тогда я бы всего лишь узнал все-все твои желания, даже те, о которых ты и не подозревал, и сделал тебя зависимым от этого». Так же просто он снова сел прямо и невинно, потягиваясь за своей тарелкой с тофу и предлагая мужу ещё один кубик в пряностях. Будто ничего и не произошло, а креветочная икра по правде настолько вкусная. — Что гэгэ на это бы сказал?       Насколько бы его ни увлекали заигрывания и поддразнивания, Хуа Чэн всё ещё собирался откормить Се Ляня после долгого дня по недавно ставшему привычным плану — давать больше отдыхать любыми способами. Как и делал с начала новой работы гэгэ, от которой у него кусок в горло не лез, но ему приходилось то и дело что-то пробовать, чтобы мужу совсем уж не было неловко.       Это тоже своего рода желание, о котором сам Се Лянь и не подозревал. Но оказался слишком падким на разделении всего и вся с этим… этим… — Тогда я… я… я бы попросил выйти за меня замуж!       Цинсюань за спиной поперхнулся и чуть не свалился на них, не совладав с конечностями. Хэ Сюань всё так же предпочитал изображать обивку. Или нелепую, потёртую и позеленевшую заплатку на кожаной поверхности.       Или всё-таки он был похож на уставшего от жизни оператора порно с сюжетом. Не то чтобы Се Лянь знал наверняка, как те выглядели.       Но… это провал. И та тема, что Се Ляня очень просили не упоминать. Даже Сань Лан ненарочно, но слегка царапался и щурился, говоря взглядом: «Вот значит как. Ты у меня ещё погоди». — Кхм-кхм. Предло… пре… приложение, — настаивал Цинсюань, испуганно и сомневаясь смотря прямо в глаза Хэ Сюаню, — Се-сюн мне всё ещё любопытно почётче понять твой типаж.       Надо хотя бы перевести разговор в другое русло. Что-то придумать, как-то…       И… что ж, было бы слишком безрассудно ожидать, что Хуа Чэн не повернулся бы к Цинсюаню, вцепившись в плечи Се Ляня сильнее, и не начал тыкать себе в висок, будто его ладонь превратилась в огромный неоновый указатель или дорожный знак. Наполовину надутый рекламный воздушный человечек, наполовину трофейный муж, прикрывая глаз и задирая брови, был слишком занят обжиманиями, чтобы произносить банальности. — Да ты-то понятно, дорогой, — лишь махнул на него Ши Цинсюань, — где же мы ещё таких найдём. — В приятных, всё-таки подбадривающих и заземляющих объятьях Се Лянь потерял осознание, что он взрослый и самостоятельный человек. Ему почудилось, что он снова ребёнок, и родители при нём спорят, в какую секцию его лучше отдать. Друг, возможно, даже немного перестарался, добавляя в свои интонации столько металла и хруста. — Но чтобы переучиться, мне нужно понять, как выбирал бы Се-сюн.       На мгновение Хэ Сюань застыл, тяжело нахмурившись, останавливая палочки с рисом и болтающимся ломтиком моркови на полпути ко рту. Видимо, Хуа Чэну показалось даже это время слишком долгим, поэтому он пнул его под столом, едва ли рассчитывая силу.       Однако палочки достигли своей цели после пренебрежительного, ироничного фырканья. Теперь Се Ляню хотелось стать больше, чтобы Цинсюань не смог его перепрыгнуть, наброситься и придушить своего парня, как грозился сделать первым делом, весь день потратив на обновление диалога в ожидании объяснений или хотя бы извинений.       Но Хуа Чэн ни о чём таком не знал, поэтому, облокотившись и вернув голову на плечо, взял руку гэгэ в свою, свайпая исключительно влево. — Нет, гэгэ, он выглядит, как будто спит с кем-то на одну ночь и бросает. А у этого точно есть золотая карточка VIP-клиента «массажного» салона. — В какие-то моменты он сильнее хмурился, в какие-то — показательно сдерживал смех, когда-то — совсем и не пытался. — А этот — будто у него есть собственный чёрно-белый портрет в доспехах в прихожей, где у него в ногах лежит тигр. — Тем не менее свайпы летели и летели. Сань Лан, не жалея, лузгал незнакомцев с таким вниманием, что казалось: они обращались пеплом и собирались в одну кучку слева. — Тоже брак, даю слово, он потерял девственность по глупости и теперь жалеет, что в тридцать не станет волшебником. Боги, этого я даже комментировать не стану: вылитый лудоман, проигравший всё ради шмоток в Subway Surfers…       Се Ляня — очевидно — совсем не интересовал ни один мужчина на экране, он даже не собирался никому ставить лайков из такта или возможности спокойно смотреть в глаза, если их пути когда-то пересекутся. Просто было весело слушать, насколько всё красочнее и красочнее Хуа Чэн выдумывал эпитеты.       Но всё-таки их с Цинсюанем безумным планом было наглядно показать Хэ Сюаню, что его парню есть куда деваться, поэтому и не стоит им пренебрегать, думая, что всё может сойти с рук и никого больше не подвернётся.       Оно, конечно, сойдёт и остальных Цин-Цин скорее бы перешагнул, но Хэ Сюаню, по мнению его обиженного парня, об этом знать совершенно необязательно.       И Сань Лан своей вспышкой умилительного собственничества тут нисколько не помогал. Поэтому Се Лянь, вызывая лёгкую озадаченность мужа, остановился на случайной анкете, чтобы приподнять телефон и показать другу. — Может быть, этот? Вроде бы приличный молодой челове…       По плану Цинсюань должен был заинтересоваться, но лишь издал многозначительный звук «пф-ф», пересел на подлокотник рядом и, всё так же не отрывая взгляда от разящего источника своей обиды, большими глотками цедил коктейль, взятый где-то после предположительной свадьбы. Совершенно наплевательски к стоящей на платной парковке машине. Безмятежный, веселящийся в компании близких людей. Собравшихся напротив неотёсанного Хэ Сюаня. И душащий их парфюмом с морскими и цитрусовыми нотками.       Хорошо, ладно, наверное, Се Лянь что-то забыл или не так понял. В этот раз, потянувшись за первым попавшимся фужером на столе, крутя его в руках, он более ответственно и тщательно подошёл к отбору кандидатов, действительно, задумываясь, кто бы мог понравиться другу. Пока он погрузился во всматривание мелких деталей и чтение описаний, лицо мужа на плече всё тяжелело и тяжелело, выражая непередаваемый спектр эмоций.       Гэгэ и не заметил, как Сань Лан, нахмурившись, бросал косые взгляды в своё призрачное, с подсвеченным логотипом приложения на лбу, отражение в экране или в мутных бокалах. Задумчивый, будто ещё и занятой выдумыванием самого красочного бракующего аргумента для себя. Зато, неожиданно, заметил Хэ Сюань, шмыгнув и без разбора пнув не того под столом.       Но попался вроде бы неплохой кандидат: опрятный, кажется, тоже интересующийся модой и вечеринками, если не в романтическом плане, так мог бы составить другу неплохую компанию… Се Лянь развернул телефон к Цинсюаню, уверенный, что в этот раз…       Друг расхохотался, хлопая по плечу и чуть не пролив на него маргариту. — Се-сюн, о боги! Он выглядит, словно записывает сперму в счётчик калорий! — Чем дольше он смеялся, чем сильнее и звонче, переместившись, ударял по столу, тем больше это казалось неестественным. Как проявление вынужденного страха, ходьба по канату на попятную, обратно в тихую реальность со спокойным, компенсирующим его Хэ Сюанем. По крайней мере, об этом думать проще, чем о том, как кто-то действительно ведёт подсчёт, эм, взвешивает… — Я не могу, боже, ох, дайте мне отдышаться… Ты совершенно безнадёжно не разбираешься в людях…       Палец сам соскочил на следующую анкету, которая, как и все дальше, по мнению слегка отстранённого и будто чем-то уязвлённого Хуа Чэна, опять перехватившего контроль над «небесной карой» эмодзи разбитых сердец, была ещё хуже: — О, клинический случай «папа меня бил, я мудак, не виноват». Истеричка, будет кидаться посудой и заливать в уши, что готов положить мир к ногам, а в итоге пф-ф-ф… — С ещё большим остервенением летели отказы. Но всё же Сань Лан не брался судить по внешности, даже когда предсказуемо можно было бы придраться к заячьей губе, плохой осанке или шраму в пол-лица. — Сто процентов, ведёт себя, как деревенщина. Фу, боже, нет, а этот выглядит точь-в-точь как Хэ Сюань. А этот…       Не успел Цинсюань наигранно заинтересоваться клоном своего парня, как… — Как-то ты бодро принимаешь участие. Не боишься конкуренции? — наконец подал голос и перебил Хэ Сюань, откинувшись на спинку и скрестив руки на груди с непредсказуемо высокомерным видом. Отчего Се Лянь вспомнил, что даже не поздоровался. Чёрт, неужели он правда настолько может увлечься. — Или что в какой-то момент не потянешь?       Они оба так неестественно и пугающе скалились, словно говорили о чём-то не прямым текстом. Но Се Лянь мог только концентрироваться на внешнем смысле слов и, потягивая терпкий напиток, про себя смеяться: «Ага, конечно, ты просто не догадываешься, что у него найдётся несовместимое с жизнью замечание для любого. Сань Лан и до “ублюдского” пробела перед точкой в описании докопается, с него станется».       Но Хуа Чэн выпрямился, со всем почтением ухватив мужа за бедро. Хотя вёл себя, будто клятвенно держался за сердце. — Просто я крайне заинтересован в счастье своего избранника. — На следующих словах его хватка каким-то образом ослабла. — И мне бы хотелось, чтобы гэгэ был счастлив вне зависимости от того, могу я ему что-то дать или нет.       Наклонив голову, Се Лянь глупо поморгал, будто бы после путешествия по чужим анкетам муж собирался сложить руки, лечь на пол и умереть, вверив его достойному кандидату с дражайшим наставлением: «Делай всё для его улыбки». Что за чушь?!       Но в целом, он был с ним согласен, получая какое-то садистское, мстящее за все разы, когда их втягивали в разборки, удовольствие от скорчившегося Хэ Сюаня. Ему даже хотелось дать Сань Лану пять, но он удержался. Едва. Он хороший друг, да. — Как благородно, Хуа-сюн! — А почему у тебя вообще есть это приложение и аккаунт? — процедил Хэ Сюань, для своего же блага переводя стрелки и проигнорировав явные осуждающие нотки в голосе, и схватил Цинсюаня, тянущегося к столу, чтобы сменить пустой бокал, за запястье.       Которое тут же вырвали, потирая или даже оттирая место прикосновений. Крайне забавно, когда его губы всё ещё подкрашены и перемазаны клубничным пюре, а между зубов застрял листик базилика. — А? Мелочи, надо же понять, насколько товар ещё пользуется спросом, — прибил его к месту Цинсюань, осушая залпом коктейль: никогда говорить с Хэ-сюном не было так мучительно. И, возможно, алкоголь ударил в голову, сошлись звёзды, взошла полная луна или лайм на ободке фужера брызнул соком в глаз, но Цинсюань завёлся, зажёгся новой идеей, громко ударяя в ладоши, что Се Лянь будто на секунду оглох. — О, кстати! Давайте это и проверим. Се-сюн, одолжишь мне своего мужа для крайне важного дела? — Нет, — тут же отреагировал Хуа Чэн, прижимаясь к гэгэ сильнее, будто забетонировав руку на его талии. Более молчаливо и мрачно ему вторил и Хэ Сюань.       Возможно, в поведении Сань Лана было исключительно нежелание вмешиваться в чужие отношения и ссоры ещё больше, а не капризность ребёнка, хорохорящегося и скрывающего страх прививок, но Се Лянь замечал лишь последнее, потрепав мужа по макушке, ещё сильнее его лохмача. Но накатившая нежность не отменяла замешательства: — Что? Зачем? — Всего лишь безобидное дружеское соревнование: кто больше сможет добыть номеров телефонов. Чисто словесный флирт, ничего больше. — Кажется, маргарита всё же пошла не в то горло, насколько бы мягко Сань Лан ни постукивал по спине. Глаза даже слезились от жгущей носоглотку текилы с перцем. — Я прошу Хуа-сюна, потому что ты скромняшка, а у нас тут публика не филармонии. Ну и тебя легче уговорить, чем вырвать из лап твоего отчаянного рыцаря-дракона.       Во-первых, Се Лянь не сказал бы, что он «скромняшка». Конечно, в соревновании «плохих мальчиков» — как и во флирте с кем угодно, кто не является Хуа Чэном, — ему бы ни за что не удалось превзойти ни одного из них, но всё же и в улыбке можно спрятать нож. И у него, если постараться, нашлись бы козыри в рукаве. Например… эм… ему бы не хотелось до этого опускаться, но он умеет пускать дымные колечки? И, о, единственный из присутствующих умеет водить байк. Хотя по нему правда не скажешь и пришлось бы доказывать, показывать права, на которые он так и не сдал…       Во-вторых, что?!       Очевидно, второй пункт больше всего и волновал Се Ляня. — А меня ты не собираешься спрашивать? — вставил Хэ Сюань, к тому же теперь находящий в каждой реплике Цинсюаня упрёк: раз тот и не предположил, что, если даже Се Лянь согласится, Хуа Чэн мог отказаться, значит, в отличие от него, «Хуа-сюн» действительно делает всё для своего избранника.       После слегка злорадного и небрежного подмигивания, демонстративного перехлёста, чтобы сменить закинутую ногу на другую, Хэ Сюань был проигнорирован. Цинсюаню куда интереснее было поправлять волосы, глядя в отражение заблокированного экрана, и решать, стоит ли оголять шею, поднимая их повыше или даже заплестись. — Ну, Се-сю-юн, соглашайся! — Пусть это и должно было звучать, как часть уговоров, для него, взявшего с Се Ляня слово в этот раз всеми способами наладить отношения и клятвенно пообещавшего, что это последняя и решающая его выходка, — вопрос уже был решён. Осталось лишь при случае помочь с сопутствующими последствиями — например, прожигающим его взглядом Хуа Чэном. Очень наивно, но всё-таки на подобных непосильных жертвах и строится дружба. — Неужели тебе не любопытно, кто из нас выиграет? Спортивный интерес?       Се Лянь витал в облаках, всё глубже и глубже зарываясь в противоречие. С одной стороны, он правда пообещал и, хоть и радикально, это могло помочь другой парочке сдвинуться с мёртвой точки. Пусть он лучше бы и не вынуждал Сань Лана делать то, что ему явно противило. С другой… почему ему самому так этого не хочется? Нет же совершенно никаких оснований полагать… — Не особенно. Сань Лан победит, вы в совершенно разных весовых категориях, — механически отстранённо пробурчал первое, что крутилось на языке, Се Лянь. Но осознав, что именно сказал вслух, он чуть не подпрыгнул, тут же норовя совершать извинительные поклоны, если бы не удерживающая поперёк талии рука и низкий довольный смех под боком. — Ой! Я не… не это…       Но, строго говоря, это так. Охомутать лежачий, безынициативный гетеросексуальный камень всё-таки проще, чем уверенного в своей асексуальности посетителя и организатора благотворительных концертов дома престарелых.       Как бы с другими это не перешло в категорию «перестарался»… — Всё хорошо, гэгэ, мне льстит. Спортивный интерес, говоришь? — Сань Лан правда хороший человек, но усмехался он совершенно по-злодейски. — Раз так, давайте повеселимся. — Возможно, отсутствие строгого «нет»; увиденный шанс поскорее проскочить обсасывание ссоры друзей и после последнего акта спектакля дать гэгэ отдохнуть дома; такая титаническая вера в его обольстительность или, что в большей степени заставляло уступить, невысказанная, тяготящая, но видимая дилемма Се Ляня… привели к тому, что Хуа Чэн подобострастно, как и полагает рыцарям перед испытанием, чмокнул мужа, щёлкнул костяшками, встал во весь свой внушительный рост и… прихватил давно забытый бумажный пакет. — Но мне нужно переодеться… в спортивное.       Ужас, написанный на лице Се Ляня, — что-то из картин эпохи возрождения; последнее, что видит хищник, прежде чем впиться в плоть своей жертвы; трагедия от скинутой, но пока никем не замеченной в ночи пикантной фотографии в чате с коллегами; оставленный на столе открытым детский дневник с секретиками; ходьба по стеклянному полу новомодных небоскрёбов…       Он едва успел схватить Сань Лана за запястье, удерживая от непоправимого, но не был в состоянии сформулировать хоть что-то, чтобы остановить. Даже любовного шутливого причитания, что бесформенное худи для работы в бюро — лучшее, что только есть в его гардеробе. Сань Лан вопросительно приподнял бровь, аккуратно высвобождая руку и всё-таки удаляясь, будто обещая мужу грандиозное представление, если тот будет умничкой и подождёт.       Но в порядке ничего не было. Се Лянь и не знал, куда себя деть, удивляя друзей неприкаянными метаниями: возможно, они что-то и говорили, ругались, да хоть кидались бокалами — он не заметил бы. Словно несчастный попугайчик из пары неразлучников, когда второй попугайчик сошёл с ума, всё время ударяясь о клетку и вырывая клювом перья.       Заранее ему хотелось зажмуриться так сильно, что… Но он не мог. Ведь так у него точно не получится смотреть на Сань Лана пристально, крадя способность видеть у всех окружающих.       И когда под проигрывающие комментарии от парней на «семь из десяти» Хуа Чэн выплыл из уборной… Что ж, Цинсюань всё-таки завязал волосы повыше, осушая бокал, как перед последней битвой. А натянутое равнодушие Хэ Сюаня сменилось закатившимися глазами.       Несмотря на малую кроху непонятного и совершенно неуместного, кхм, разочарования, Се Лянь был околдован. На ногах Хуа Чэна — тёмные довольно широкие, плотные и несгибаемые, будто выкроенные из старинного гобелена с укороченными и пушащимися тесёмками на штанинах, брюки. С тонким поблёскивающим серебряным традиционным узором лотосов и аистов. Украшенные небольшими шипами по внешним швам.       Но узор целиком было довольно трудно разглядеть во всей красе, ведь сверху — надетое задом наперёд узкое ципао без рукавов. Доходящее Сань Лану примерно до колен и разрезанное по бокам до талии — больше удлинённая блуза, нежели женское платье. Его матовая нетянущаяся ткань — тоже с каким-то нечитаемым издали, но точно завораживающим вблизи орнаментом — контрастировала со штанами, и было совершенно непонятно, как Сань Лан самостоятельно его застегнул. Шея закрыта почти до середины перевязанным шейным платком с узлом, видимо, сзади. Волосы собраны в высокий тугой хвост и прилизаны водой, оставляя две пряди у лица. В ушах эклектичные и вторящие аистам из вышивки массивные гладко металлические серёжки-накладки, закрывающие всю нижнюю половину ушей. Даже немного ехидный глаз подведён чем-то чёрным снизу.       Хотя из оголённых участков были только руки — этого было вполне достаточно, чтобы пленить кого угодно.       Но проблема и трагедия, возможно, состояла в том, что Се Лянь, уже давно пленённый и тысячу раз сдавшийся на милость, снова подвергся этому злодеянию. Будто из всех чувств, что у него даже несколько унизительным для гордости образом были украдены мужем, осталась в живых лишь одна — впечатлительность. И та отдана ему чуть ли не добровольно, когда Се Лянь пытался сглотнуть, переминаясь на месте, глупо теребя и рвя в руках салфетку, сложенную журавликом.       До сухости во рту, проклинания себя прошлого, невольно согласившегося на «безобидную» авантюру и зависти к другим, которые получат больше шансов разглядеть такую красоту прямо сейчас.       Хуа Чэн вернулся к столику, небрежно закидывая пакет на диван. Следом он взял столовый нож с опустевшей салфетницы и срезал бирку на поясе. Когда он поднёс зазубренное остриё и к горлу, успев поиграться и случайно прочертить им вдоль перетянутой груди и ключиц, ципао слегка задралось на боку, открывая небольшой, кажущийся ещё более алебастровым треугольник кожи.       Не понимая природы распаляющегося внутри пламенного шара, Се Лянь тут же одёрнул платье, вынуждая мужа резко нагнуться. На что ни на секунду не потерявший равновесие Сань Лан усмехнулся, наклоняясь чуть сильнее, и ласково, нет, скромно прошептал на ухо: — Не волнуйся, гэгэ. — Вместо точек и запятых Се Ляню теперь всегда будут чудиться звуки перерезанной нитки, вздёрнутого ножа, половинящего воздух, и гулко падающих картонных ценников. Вместе с вкусом пряного тофу, кубик которого муж аккуратно вложил в приоткрытый рот. Се Лянь теперь будет любить и креветки. — Я принесу в наш дом победу.       Проведя ногтем по контуру губ гэгэ, смахивая приправы и стирая острое масло, он проскользил им ниже, но едва дойдя до кадыка… вздёрнул подбородок до смешного «дзынь» зубами и улыбнулся с пальцем во рту.       Следующим шагом он уже сдержанно протянул Цинсюаню ладонь для рукопожатия, которую тот робко, опасливо принял. А его парень, к их общему неудовольствию, разбил.       Потому что Се Лянь, настолько занятой глотанием тофу и вязкой слюны, при всём желании не смог бы.       Когда Хуа Чэн с цокотом небольших каблуков отдалялся, Се Лянь разумной частью личности еле подавил желание утянуть его обратно и усадить себе на колени так, чтобы видели все. Но вместо этого ему стало ясно, как мужу удалось самостоятельно одеться. Ведь ципао — такое в принципе не должны были шить, тем более для его мужа — своим узким разрезом доходило до поясницы. И подчёркивало острые лопатки, очертившиеся, когда он расправил плечи. В довесок с кокетливо болтающимися чуть ли не до середины бёдер концами банта шёлкового шейного платка.       Се Лянь попытался отвернуться от этого зрелища, но лишь заметил, какой беспорядок развёл на столе, и судорожно распихал весь мусор по карманам. Но всё же руки хотелось чем-то занять, и в поле зрения попался небрежно оставленный приоткрытый пакет, содержимое которого он стал перебирать, не замечая, как снова рвал какие-то чеки и бумажки и снова растаскивал что-то по карманам.       Но его сердце стукнуло лишний раз, разнося по всему телу тепло, когда он заметил под толстовкой мужа свой телефон, подключенный к паурбанку.       У барной стойки Сань Лан остановился, видимо, поздоровался и, как настоящий джентльмен, спросил разрешения присоединиться. Непонятно, в чём было дело: в ограничивающей движения одежде или в учтивом нежелании возвышаться над незнакомками — но Хуа Чэн не забрался на пустующий высокий стул. Он облокотился на барную стойку, подперев голову правой — со стороны отсутствующего глаза — ладонью и переплетая ноги, отчего они казались ещё длиннее.       Куда делся Цинсюань, Се Ляня совершенно не заботило. Но, скорее всего, у них произошло что-то вроде «делёжки территории», и он выбрал себе отдалённый второй зал, где ярче всего раскрылось бы его привлекающее к себе бескомпромиссное умение завоёвывать внимание даже сильно захмелевших и не способных к телодвижениям людей.       Которое бы, очевидно, померкло на фоне Хуа Чэна. Помутнённому этим блеском, рассеянным и рассеивающим его свет сознанию Се Ляня даже чудились вспышки камер и затворов.       При этом бесстыдном великолепии он даже немного чувствовал себя прислугой, официантом, ничем не примечательным офисным клерком. Особенно в своих строгих, слегка тесноватых брюках и сорочке, пару пуговиц которой пришлось расстегнуть.       Наблюдая за вмиг поглупевшим до потери человеческого облика Се Лянем со стороны, желая отряхнуться от выплеснутого вокруг ушата хуачэновских феромонов, чтобы не сильно зацикливаться о своей участи без Цинсюаня в поле зрения, Хэ Сюань усмехнулся: — Притормози. Ты его взглядом раздеваешь. — Неправда, — тут же отозвался Се Лянь, не прекращая следить за мужем и не обращая внимания на уже вторую потягиваемую маргариту. Не потому что может случиться что-то плохое, а потому что… Он имел на это полное право в конце-то концов. — Я одеваю взглядом. — Ну-ну, — пробурчали внутрь стакана в ответ с интонациями тончайшего знатока человеческих душ.       Что по каким-то причинам заставило Се Ляня издать гортанный звук неудовольствия и нахмуриться. Или всё дело в бармене, приподнёсшем эпизодическим спутницам мужа напитки и Сань Лану какое-то нечто со взбитыми сливками и вишенкой.       Он так засмотрелся, что не заметил, как сильно содрал защитную корочку с ожога. Да и того бы Се Лянь не заметил, если бы бездумно не игрался огоньком свечки. Ойкнув, он встрепенулся: — А ты? Неужели ревнуешь?       Видимо, защитной реакцией обычно безэмоционального Хэ Сюаня было выдавливание из себя смеха. Этим он и занялся, поглядывая в телефон с каким-то открытым приложением и флажком на карте, прежде чем выпустить из себя всё злорадство. — Будто ты с фанфарами и криками поддержки его отправляешь с другими заигрывать. Не глупи.       Как бы Хэ Сюань ни был ему благодарен за прошлую помощь в отношениях, за мудрые советы и самое терпеливое терпение, Се Ляню в его глазах никогда не избавиться от орела одной из «влюблённых дурочек», что вились вокруг Хуа Чэна в студенчестве и прибивались к нему в просьбах, стенаниях рассказать что-то новое об объекте воздыханий.       Пусть и «влюблённая дурочка» из Се Ляня вышла особенная или даже специфическая. Никогда не спрашивающая, не пытающаяся разузнать, как сам «Сань Лан» к ней относится, не строившая воздушных замков манипуляций, чтобы на что-то пружинистое, мягкое и полутороспальное в своей неожиданно освободившейся комнате того затащить. Но, в отличие от всех остальных, самая слепая. И отчаянная чисто по-человечески разузнать, как дела у Хуа Чэна, если Се Ляню казалось, что тот что-то скрывал.       Что на такое можно было ответить? Показать счёт от лора после очередной сессии хуачэновских визгов, какая гэгэ прелесть? Хотя Хэ Сюань благодарен слепому, боже, какому слепому Се Ляню и за еду из кафетерия в обмен на сухую информацию: «Всё с ним в порядке, просто чахнет из-за своей заколебавшей меня влюблённости».       Да, маленькие пакости — тоже фундамент дружбы в какой-то степени. — У меня нет оснований не доверять и сомневаться. — Переняв от мужа, Се Лянь сделал драматичную паузу и развернулся, закидывая ногу на ногу. И безжалостно напал, так же переняв от Хуа Чэна тягу к воровству крепкого алкоголя: — А, знаешь, уверен, что тот, кто из нас двоих глупит, это ты. Хотя я не могу придумать ни одного оправдания или причины, почему ты так сделал, мне кажется, ты не со зла. Поэтому прекращай. Ни мне, ни Сань Лану не жалко продолжать подыгрывать вашему фарсу. Но вы можете лучше, и оба достойны большего.       Блядь, они оба думают, что, если постоянно заглядывают друг другу во рты и бегают на задних лапках, и остальные должны распластываться и благодарить за величайшие истины. Окей, они отвратительны, это не новость.       Но на Хэ Сюаня наваливалась усталость от всех нотаций. До того, что он не знал, не стоит ли небесную канцелярию просить заменить «мамочку» на «папочку», чтобы слушать ехидные потуги вместо упрёков, уже переходящих грань: «Ты способный мальчик, просто не стараешься».       Боги, и с этим человеком Хуа Чэн занимается сексом.       Нет, как этот человек должен трахаться, чтобы терпеть подобное на постоянной основе и не заплесневеть? Ему до зуда в ладонях хотелось видеть сейчас Цинсюаня. — Да вы просто, блядь, спелись или чокнулись на пару. — Конечно, спелись и чокнулись, как иначе? А вообще, если тебе кажется, что я лицемерю и говорю прописные истины, неприменимые к жизни — это не так. — Хэ Сюаню хотелось пару раз удариться головой об стол. «Как животное, он должен трахаться, как животное» и «Хуа Чэн, вернись и утихомирь своего мужа», — против воли крутилось в голове, чтобы не подохнуть от скуки. Но легче смириться с неизбежным, чем предпринимать бессмысленные попытки сделать себе легче. За день это уже стоило понять. — Я заметил, как А-Чэн помрачнел, видимо, подумав, что я правда кого-то себе выбираю, мне его хоть в чём-то недостаточно и ввязался во всё это, лишь бы покрасоваться и подоказывать неизвестно что — и мы об этом поговорим. Если не заговорит он, заговорю я. Даже если это уже сто раз высказано и сглажено, осечки случаются. — Даже сквозь всё нарастающий барный шум Се Лянь услышал, словно отдельно от остальных неразличимых звуков, как смеялся Сань Лан, и затараторил с большим нажимом: — Это сложно, я понимаю, но вам тоже надо говорить, Хэ Сюань. Цин-Цину не предполагать худшее, разряжая мою батарейку предположениями. А тебе — кроме того, что внятно изъясняться, научиться его сдерживать и не позволять видеть в тебе того, кто ценит в нём только взбалмошность.       Пусть он и говорил вполне искренне и участливо, боковое зрение было приковано к мужу. Чтобы быть вежливым и убедительным, пару раз приходилось отрывать от сердца кусок, пуская по телу ядовитые метастазы, и ловить этот тяжёлый прямой зрительный контакт с Хэ Сюанем, убеждаясь, что слова достигали своего адресата, а не просто сотрясали воздух.       Но из-за этого он пропустил тот замечательный момент, в который над губой Сань Лана появились чудные, милые и такие домашние усы из сливок с посыпкой.       Такие же появились и у… стоп. — Подумай об этом, я серьёзно, — отрезал наконец Се Лянь, резко вставая. Со скрипом стола и дивана и так, что плохенькая догорающая свечка наконец затухла.       Пусть он и более чем верил своим же словам, пусть они были правильной цементирующей основой их каждодневно укрепляющего фундамента брака, его шаги к барной стойке были тяжелы. Даже несмотря на зыбкость, пошатывание, постоянно убегающий горизонт перед глазами и противное суховато-алкогольное послевкусие на нёбе.       Если бы они голодали, Се Лянь готов был отдать Хуа Чэну последнюю корку хлеба. Впихнуть её в рот и двигать руками челюсти. Был готов удерживать на плечах рушащиеся горящие здания, если бы Сань Лану грозила опасность, или кто-то посягнул на то, что построил муж. А потом без намёка на усталость, даже при маленькой царапинке, километрами носить его на руках. Мог бы отказаться от любой встречи, если бы Сань Лан просто растревожился и попросил с ним поговорить. Если бы не умел плавать, он бы ринулся в холодную воду, если бы муж упал под лёд и тонул. Если бы он замерзал, Се Лянь бы с лёгкостью вспорол себе грудь, чтобы тот хоть немного согрелся, держа в руках его горячее, беспокойное сердце. Заработать, получить, да даже украсть что угодно и отдать ему…       Но если Сань Лан ещё хотя бы секунду будет смотреть на кого-то другого и приподнимать уголки губ в сливочной улыбке… — Простите, я вам не мешаю? — недовольно и надменно бросила пыхтящему грозовому Се Ляню одна из девушек, сидевшая ближе, бросающая больше других голодных взглядов на Хуа Чэна. Таких, что она совершенно пропускала мимо ушей шепотки подруг: «Наверное, это он», «Как жаль», «Ну что ему стоило явиться позже», как кошка, нагло надеясь войти в плотно закрытую дверь.       И Се Лянь мог бы, а, возможно, и планировал удивить Хуа Чэна сценой. Например, залезть на барный стул самому, подкинуть мужа на колени за подмышки и, как ни в чём ни бывало, махнуть его компании: «Что такое? Продолжайте». Однако… — Прощаю, мешаете. — Сань Лан то ли хотел выпрямиться и встать нормально, то ли наоборот сгорбиться и стать меньше, но Се Лянь опередил его. Он поддел платок за узелок с задней стороны шеи так, что кадык болезненно напрягся под удушающим мягким полотном, и потянул ближе к лицу, стирая большим пальцем сливки с верхней губы: — У тебя минута, чтобы прекратить этот диалог.       И всё это дополнилось взглядом, от которого Сань Лану стало не по себе. Будто в нём проделали дырки и искромсали так, что хотелось прикрыться.       Двери уборной даже не успели захлопнуться, как Хуа Чэн, всё-таки потратив секунду на обязательное для его тактичного избранника «Мне пора», в них протиснулся. — Гэгэ, ты злишься? Ты же не думаешь всерьёз, что я… — не договорил Сань Лан, оглушённый и пришибленный глухим стуком.       Кроме мелких царапин в шпаклёвке на входе в бар ему придётся компенсировать и дурацкую треснувшую и развалившуюся пластиковую сушилку для рук, на которую случайно и так бездумно напоролась поясница от свирепого нападения мужа.       Удивительно, если ни у кого из них не будет в итоге ушиба или перелома носа, но Се Лянь, прижимая уже к стене и давя за затылком, поцеловал раньше, чем Хуа Чэн нагнулся, ноги успели подкоситься или пара мужчин у писсуаров докричали матные восклицания и смогли сформулировать что-то сложнее «Ух, блядь».       Се Лянь впился в нижнюю губу, будто желая присвоить хотя бы кусочек, хотя бы откушенную частичку кожи, раньше, чем тупо болтающиеся руки облепили его талию и забарабанили по спине, колеблясь, ухватываясь за необходимость извиниться, изъясниться, разубедить, но прижимая ближе под неразборчивые мычания.       Се Лянь раздвинул челюсти большими пальцами, закидывая и усаживая на плиточную столешницу раковин раньше, чем Хуа Чэн нашёл себя в пространстве, разогнулся и отклонился от зеркала и крана, упирающегося в хребет. Гэгэ нападал, опираясь на стойку вмиг сплетёнными ладонями. Придавленные к холодной и твёрдой поверхности руки Хуа Чэна почти неестественно складывались, сгибались и разъезжались в стороны, стирая натянутую кожу на костяшках. Можно было услышать треск какого-то шва — нет, швов — перебивающий громкую фоновую музыку таких мест.       Се Лянь подавляюще, сверяя, всё ли внутри — за замком губ, где никто, кроме него, не должен ничего разузнать, где должна быть самая потаённая, но распаханная под ним территория — на месте, как он помнил и знал, съедая сливочный привкус вместе с набежавшей горьковатой слюной… Се Лянь засунул язык в рот раньше, чем обозлённый парочкой «педиков» мужчина попытался его оттолкнуть, дёрнув за плечо.       Но Се Лянь успел, успел, успел, успел раньше…       Он, не прекращая завоевательского поцелуя, грубо оттолкнул того, кто пытался их разъединить, раньше, чем Хуа Чэн пихнул, лягнул ногами того же. Для ног, по мнению гэгэ, перехватившего бёдра, зацепляющегося ногтями за вышивку и тянущего ближе, чтобы муж проехался задницей, обплёл его и ни в коем случае больше не ударялся затылком… было куда более правильное, только ему доступное применение.       Но Хуа Чэн, обняв за плечи и запрокинув голову, ответил на поцелуй раньше, чем незнакомый пьяный мужчина поднялся, всё обозлённое к ним внимание показалось присутствующим бесполезным, и нутро ревнивого небесного ангела наконец довольно заурчало, сплетая языки. Властно и потопляюще.       Ох… Это совсем не в духе его гэгэ. То есть, конечно, в духе, но обычно, когда они заперты в своей квартире на три оборота, мысленную щеколду и дополнительную дверь, а всем соседям, несмотря на отличную звукоизоляцию, воткнуты беруши. Но не так жадно и отчаянно, без тени внутреннего крика: «Мы не можем! Сань Лан, мы приличные!»       Хуа Чэн знает, за кем замужем. И что его дорогой сердцу и всему прочему человек, когда в подобной ситуации «не могу сдерживаться» оказался на месте Сань Лана в первый раз, просто не понимал, что тот делал. Просто не мог вообразить, что можно заниматься чем-то настолько откровенным (не непотребным) не за задёрнутыми шторами. И мир за — о, боже, нет — такими тонкими занавесками примерочной не настолько хрупок, чтобы разрушиться от пары десятков более настойчивых движений и касаний.       И… наверное, лишь обида и злость на него; на что что-то, давно сросшееся кожей, делящее одно вывернутое наизнанку тело на двоих, просто подумало, вооружившись, как скальпелем, тупым коктейлем с вишенкой, оказалось на мгновение в иллюзорном зазеркалье, где никакого сплетения и нет… могли привести гэгэ к такому состоянию.       Яростному, как клинический пересчёт зубов по кромке. Неотступному, как совсем не робкие, а слепливающие и спаивающие друг с другом внутри, ближе и ближе, шажки по уздечке и бокам языка. Хмурящемуся и напряжённому в каждой запутавшейся ресничке, прерывающемся, шмыгающем дыхании, морщинках в уголках крепко зажмуренных глаз…       Ему никогда не хотелось, чтобы гэгэ хмурился.       Хуа Чэн мягко, как будто боялся выводить из себя ещё больше, начал отстраняться. Сначала только попытался. И попытался ещё раз, стараясь добиться своего контрастными поглаживаниями, переходящими в придерживание за шею, как самую ценную музейную вазу, и задыхающимся шёпотом: «Ты мне не веришь?», «Гэгэ, не молчи», «Никто мне больше не нужен», «Посмотри на меня»…       Конечно, ему не неприятно такое обращение с собой, и ему, о, боже, не стыдно. Ему плевать больше всех в мире на проходящих то и дело за спиной Се Ляня людей, иногда даже похабно присвистывающих и показывающих свои тупые пальцы вверх. Ему плевать на них и всю их, такую же ограниченную в познании чуда света, которое его целовало, родословную. Плевать, что этот бар точно хранит в своих стенах сцены и поизвращённее и грязнее, ему плевать на любое соревнование.       Плевать на то, что никто из посетителей не оценил бы по достоинству пылкого порыва. Да и пришёл сюда, чтобы справить нужду, а не поглядеть с отведённой им трибуны, как его муж может оставаться потрясающим даже в алкогольном приступе собственничества и порывах тактильности, оголёнными проглоченными тревогами и больше похожими на «держи всё своё при себе». Или беспокойную, бессмысленную, но от которой никак не получается избавиться, сверку ключей и документов по карманам. Но…       Керамическая драгоценная ваза, которую нужно хранить под пуленепробиваемым стеклом и специальным освещением, дала трещину от одного взгляда Хуа Чэна в отличную от неё сторону. Этих взглядов и не было, но и ваза тончайшая, пусть и не показывающая никогда, что её могут ранить неаккуратные слова. Стоило бы разобраться.       Ведь Хуа Чэн просто не хотел, чтобы его гэгэ хмурился.       Всё равно ни на один вопрос Се Лянь не ответил, лишь целовал с большим чувством, будто намереваясь проглотить всё время, что не было полностью его. Какая неправдоподобная глупость.       Поэтому Хуа Чэн, которому всё ещё плевать на остальных и мнимый статус «приличности», резко, сопротивляясь, спрыгнул со столешницы. И потянул мужа в сторону закрытых кабинок, уже нагибаясь, чтобы встать на колени и… В любом случае извиниться тем же жарким и понятным сейчас гэгэ способом…       Даже треснутые вазы всё ещё остаются произведением искусства. Не только от самой редкости черепков, но и, например, после реставрирования кинцуги. И трещины — изворотливые, вёрткие и хаотичные линии — могут быть прекрасны. Даже если будут поблёскивать и размываться на самом Хуа Чэне, когда извинения будут приняты и выплеснуты на лицо.       Но его в одно движение усадили обратно, сковывая, придвигая ближе и расплющивая грудь к груди от необходимости растворить и спрятать вертлявую голову, словно действительно способную просунуться под кожу через ярёмную впадинку. Руки Се Ляня не совсем гладили, скорее с нажимом блуждали по спине — судорожно и нервно от того, что поглотить, да или просто обнять достаточно, чтобы никогда больше не оставаться одному, никак не получалось.       Так он, тяжело дыша, нащупал на спине что-то постороннее, мягко скользящее между пальцами. Сначала Се Лянь слегка потянул, и голова Хуа Чэна начала запрокидываться, выставляя перед ним тонкую крепкую шею и чистое заповедное место под подбородком. В зеркале за прилизанной макушкой с высоким хвостом Сань Лана он увидел и себя, присасывающегося к этому алебастровому, жемчужно нетронутому недоразумению; себя, слышащего, как сдавленно муж застонал, стискивая челюсти и упираясь пятками по бокам.       И Се Лянь, столько раз отстраивающийся с развалин собственного «я» и реставрирующийся, следом встал ровнее, дёрнул за концы длинного шейного платка и завёл их себе за шею. Перевязал, одним нахлёстом сталкивая головы друг с другом до, должно быть, оставленных кратеров на щёках под носами: — Лицом к лицу. Смотри. Смотри на меня.       Ему пришлось коситься, чтобы встретиться со всего одним глазом. Он правда не знал и не догадывался, чего всем этим добивался и чего ожидал от Сань Лана. А знал это чувство ноющих заведённых рук, будто он заносил меч самому себе за спину. Со связанными бессилием и опоясывающими натёртостями манжетов запястьями, что и не выбраться. Но не мог решиться проткнуть, потому что… потому что…       Будто… так много просыпалось сквозь пальцы, так много от него безвозвратно уходило, так много смеялось ему, всё ещё пытавшемуся надеяться на лучшее во всех прошлых лишениях и неудачах, в лицо, что…       Сань Лан же ему подмигивал у барной стойки, выделывался, показывал, что даже в вынужденных обстоятельствах и с «молчаливого согласия» остаётся верным и его даже в таких крохах. И не было смысла обозначать соревновательные границы, когда границы между ними давно стёрты. Да и, наверное, только Се Лянь знает, когда Хуа Чэн подмигивает.       И… Но… Сань Лан такой красивый, чарующий и пленительный, умный, талантливый во всём, что делает, рассудительный, забавный, открытый, заботливый, харизматичный…. И он мог бы…. Нет, то есть не мог, но…       Когда Хуа Чэн на секунду зажмурился от неожиданности, ладони сами без желания дёрнули сильнее, тем самым связывая туже, сталкивая зубами и соединяя их приоткрытые губы. Дышать носом — это так сложно. Но Сань Лану не должно быть больно, узлы, да и их связь так не работают. — Я сказал, смотри на меня, — тут же повторил Се Лянь, пугаясь собственного голоса, раздающегося и резонирующего прямо во рту напротив.       Возможно, они оба не расслышали в стороне усмешку: «Бля, гэ-мэр, лучше бы тебе посмотреть».       Но когда Хуа Чэн хотел что-то сказать или поглубже вдохнуть, игнорируя давящий платок на шее…       Что-то горькое, всеобъемлющее и расширяющее до боли зрачки затопило Се Ляня. Что-то, куда более сильное, чем он сам. Что-то такое, как у хищника с обломанными клыками, который когда-то отчаялся, да и не позволял себе встать в один ряд с мощными собратьями и в жалком повторении налепил на обрубки хлебный мякиш. Как бы запрещая после всеобщего позора даже называться тем, кто имеет право.       Но вдруг — когда Сань Лан не уходит, больше не отстраняется, смотрит, силясь даже не моргать, не обижается на вспышку смешной в их случае недоревности, не крутит пальцем у виска, а лишь поддаётся на то, как собирается вести игру Се Лянь, — у него вырастают новые клыки. Вдруг находятся сила и решительность, перестают болеть и ныть оставленные чужаками ссадины и синяки, а ожоги либо исчезают полностью, либо становятся несущественными, совсем незаметными. Будто сглаженные шёлком оплетающего платка.       Вдруг после всех навязанных врагами — живущих и в дальних уголках его черепушки — сомнений и предрекаемых страхов Се Лянь понял воочию, что может. Что, как бы то ни было в других аспектах его жизни, как бы ему ни осточертело быть заурядностью, ни было тягостно «за компанию» задыхаться, смотреть и вспоминать раскуроченную плоть от катетеров, неудачных попыток попасть в постоянно прячущиеся вены, вчитываться в неутешительные результаты анализов, на которые врачи каждый раз силятся сказать что-то обтекаемое и обнадёживающее…       Когда медики говорят, что всегда есть шанс ошибки, что может случится чудо и не надо опускать руки — точно пора задумываться о тихом участке в тени кипарисов на городском кладбище, руки опускать ниже некуда. Ведь ниже двух метров под землёй, чтобы не разрыли бродячие собаки, уже просто ничего нет.       Чушь, Се Лянь думал о каких-то ничего не стоящих бреднях, слишком надышавшись антисептиком и нашатырём в больничных коридорах.       Но несмотря на всё это, он всё-таки сохранил и сохраняет что-то важное, ценное. Несмотря ни на что. И время, проведённое с мужем, не идёт в общий счёт жизни — так и можно достичь прославленного бессмертия.       Сохраняет кого-то, кто практически на голову выше и может упираться подбородком ему в темечко. Кого-то, кто лучше всех в мире флиртует, обнимается, готовит завтраки или оставляет что-то приготовленное на столешнице для ранних подъёмов, отвлекает от загруженных муторных и тошнотворных дел пошлыми фото, целуется, выбирает сладкие и мало кому нравящиеся острые напитки, стонет и шепчет похвалы, когда они дают членам «помиловаться» головками в объединённых, влажных ладонях… Ему нужно это прямо сейчас. И, безусловно, ему не нужно знать наверняка так ли всё это, не нужно сравнивать, смотреть чужие анкеты, не нужно…       Объективная ли это всё истина? Она единственная.       Он этим обладает, и ничего не сможет у Се Ляня его Сань Лана забрать.       Поэтому, не теряя времени, Се Лянь всё-таки сам подхватил мужа на руки и громко хлопнул дверью кабинки с той стороны, по пути удивляясь, восторгаясь естественности своего дикого растрёпанного вида в зеркалах, подсвеченными рядом лампочек. С каким-то ехидством замечая, как правильная классическая рубашка измялась, как на ней появились чёткие впадинки, пятнышки растянутой ткани от пальцев. Спотыкаясь, он будто впервые по-настоящему себя узнавал в одном отражении, вспоминая все прежние кальки и подделки, но не смел уронить любимую ношу. И теперь уже ему плевать, сколько в итоге всего нужно будет компенсировать, и как дверная ручка на хлипких болтах закачалась.       Пусть его и не сильно ограничивали люди до этого, но всё же теперь он целовал мокрее, развязнее. Пускал в ход руки, то и дело подлезающие под ципао по бокам, сползающие на бёдра, мнущие их через грубую ткань и играющиеся с декоративными шипами. Заходящие мужу за спину, чтобы напомнить, что и там всё — такое твёрдое, аккуратное и изящное (не только от дорогой вышивки и удачного кроя) — тоже его.       Сань Лан же, видимо, терял связь с реальностью, здравым смыслом и умением анализировать ситуации. Он ошарашенно уставился, не зная, что делать и куда положить руки.       Но в то же время шире развёл ноги, чтобы гэгэ мог легче встать между ними. Знал, куда пристроить себя. Уверился, что человек рядом, которого их общий — как и всё остальное общее — друг называл слишком невинным для гей-клубов…. Который беззлобно упрекал его в «нехорошести» за пьяные потребности и спустя годы брака признавался в любви в караоке… Этот человек мог бы с лёгким бестревожным сердцем разложить его посередине бара. Как ответ, что было бы по прошествию обозначенной минуты. Как угроза уверить всех, с кем и насколько Хуа Чэн должен быть близок.       И какой-то остающейся всегда сентиментальной, (той, что смакует каждое пожелание сладких снов после «взрослых шалостей») частью личности, Сань Лан снова рад, что Се Лянь с ним. Не потому, что им больше негде быть.       Его ещё не раздевали, пока что нет. Но трогали, томили и приминали во всех местах. Медлили, предвкушали, нагуливали аппетит до нестерпимой рези в животе и ниже, то и дело потираясь возбуждениями.       Будто Се Лянь был озлоблен на чёртово ципао. Он хотел им налюбоваться, разглядеть все завихрения узора, возможно, назло заметить на нём какую-то такую чёрточку или стежок, какие были бы видны только его глазу. То же самое он хотел и с тем, что было под одеждой. Правда непонятно, что именно Се Лянь так хотел разорвать, чтобы добраться до сути быстрее.       Он хотел смелости, милосердия, чуткости, умения слушать и слышать, раскладывания червоточинки по полочкам, оптимистичного взгляда в будущее, слов «ты со всем справишься» и уверенности в них, любви и кокетства Сань Лана точно так же, как и хотел его обнажённым.       Во время хаотичных движений что-то закололо острыми гранями в карманах. Машинально Се Лянь хотел избавиться от мусора, выворачивая их, но нащупал что-то квадратное, фольгированное и куда более интересное. Видимо, неосознанно прихваченное из покупок мужа.       И позволяющее несколько расширить собственные планы и дозволенное в такой ситуации. Он грубо развернул Сань Лана, прижал к двери и, вынуждая прогнуться, проходился кусачими поцелуями по так недальновидно предложенному ему голому участку кожи в разрезе. В разрезе женского платья, в котором только его муж может выглядеть так органично и соблазнительно. В разрезе необузданного помешательства и правомерного собственнического обладания.       Позвонки так забавно содрогались, будто действительно думали, что получится от него убежать. — Гэгэ, мне страшно, — полуистерично-полусмеясь выдавил из себя Сань Лан, косясь за спину и разворачивая голову, даже прелестно прижатую щекой и расплывающимся лицом.       Наверное, так и чувствовал себя первобытный охотник перед тем, как массивный неповоротливый мамонт насадит его на бивень.       Ему ведь всё ещё проблематично говорить, пусть нахлёст узла уже просто болтался у гэгэ в районе шеи.       «Не ожидал», — прокрутилось у Се Ляня в голове. И всё то же что-то в нём обозлилось, раз подобное поведение может быть необычным.       Что же он за муж такой? Что же он за собственник такой, если так неряшливо обращается с тем, что ему принадлежит? Ему нужно позаботиться об этом и том, что Се Лянь обнаружил у мужа на линии брюк. — Ты против? — тут же, едва ли терпя компромиссы, но оставляя в голосе ласковую улыбку, отреагировал Се Лянь, расстёгивая молнию и подлезая наконец под штаны. И всё же он ластился, чуть ли не обнимался, когда руки нащупали… ничего. Голую нагретую кожу и запутывающиеся в пальцах ниточки, стягивающие талию чуть ниже линии пояса брюк. — Что это?       Се Лянь, безусловно, знал, что: он же в курсе, за кем замужем. Но его крайне интересовало, в какой момент это на Хуа Чэне появилось, и что в таком случае подразумевала «спортивная» экипировка.       В ответ лишь крепко зажмурились, словно ожидали пощёчины. Возможно, самую чуточку надеясь. Хотя нет, вполне осознавая последствия выходки медленно сползшими до линии ягодиц брюками, что само по себе не оставляло больше никаких сомнений или вариантов трактовок. Мышцы напряглись, будто пряча следы преступления между друг другом.       Хуа Чэн постарался выдохнуть и набросить на себя привычную дерзость, сгребая по засушенной гортани слова, — но Се Лянь лишь встал на цыпочки, покусывая контур челюсти и место за ухом. Пусть он и забавно и неловко сдувал постоянно лезущую в рот свободную прядь мужа, вдавливающее в дверь и предостерегающее от глупостей давление на висок становилось лишь сильнее.       И шлепок по голой заднице, а следом и хлёсткий, будто удивлённо и любострастно хохотнувший в унисон гэгэ звук оттянутой и отпущённой резинки — вполне заменили прокравшимися по пояснице волнами мурашек нетерпеливое «Ну?» — Неужели… — предпринял явно неудачную и слишком тихую, хлипкую попытку Сань Лан. — Неужели гэгэ думал, что мне… мне правда надо напоминать, как… как важно моему мужу… — И ему пришлось сглотнуть, когда гэгэ потянул за волосы, прижимая уже и без того сдавленной узлом гортанью к двери, чтобы иметь лучший для облизывания и внезапных прикусываний доступ к верхней, открытой части уха, не закрытой массивной серёжкой. Да и ко всему остальному, разумеется. — …х-хорошо повеселиться и отвлечься в к-конце раб-рабочей недели?       Он точно готовил фразу заранее, задумывая всё-таки больше вопросительной и самоуверенной интонации. Прокручивал в голове, отметая менее дразнящие варианты — ведь иначе она бы попросту не состоялась. Возможно, даже когда облокачивался на барную стойку, закручивал прядку в пальцах или прикусывал её, премило беседовал и улыбался с посторонними или, наоборот, отвлекался, не замечая уведённого из-под носа коктейля…       За это стоило наградить, что Се Лянь и сделал, когда положил подбородок на плечо и прижался вплотную, состыковывая свой пока что стеснённый член с ложбинкой задницы и переминая её ладонями. До щекотного водя ногтями то вверх, то вниз, то с чуть большим напором по складкам с бёдрами, то постукивая по косточкам, потягивая и накручивая ниточки на кружащие пальцы. — Как ми-и-ило, малыш, — зашуршал гэгэ, отпуская напрягшиеся мышцы, поглаживая на обещающее быть недолгим прощание, и промурчал: — Раз мой сладкий так старался для меня, давай оставим.       Хуа Чэна больше не держали, но он и не смел двигаться.       Если до этого, до пресловутого и совершенно позорно на него влияющего «малыша», у Сань Лана закрадывалась мысль, что он ещё как-то смог бы побрыкаться, попротестовать и поиграться в того, кого надо сначала побороть в раскрепощённости и распущенности, чтобы он подчинился — нет, это катастрофа. Ещё ничего толком не началось, но уже стоило рассчитать бюджет и раскошелиться на домашний, состоящий только из текилы бар, или постоянно подначивать друзей, чтобы они ссорились с такими сценами почаще.       У него было стойкое, мокрое, липкое и похолодевшее на затылке, впитывающее каждый шорох за спиной ощущение, что его совращали. Совращали, не оскверняя. Что само по себе… само по себе звучит…       А звучало отлично — со всеми неожиданными, уже перевозбуждёнными всхлипами и лихорадочными вздохами, когда без предупреждений руки гэгэ переместились вперёд, подлезая под небольшой кусок ткани. Вздрогнув, Сань Лан откорячился, потираясь и провоцируя, чего он — пусть было бы стыдно в этом сознаваться — не планировал. Тем не менее его совсем не гладили, не просто резво надрачивали, перекручивая ладонь и с упором потирая головку, скорее сцеживали все доказательства желания. — Вообще мой Сань Лан такой сообразительный, так хитро всё продумал и рассчитал… — ворковал Се Лянь, явно упиваясь, что ему так просто удалось довести мужа до настолько косноязыкого и нуждающегося состояния. Всё прошедшее за вечер, да и вообще за неделю, едва он попал, загнал их в расслабленную и интимную обстановку с возлюбленным, куда-то упорхнуло, забрав с собой ненужные никому переживания, ровную осанку, приличия всех застёгнутых пуговиц и развязав руки. И ладонь, которая сперва отпустила, чтобы в следующий момент подлезть между ног обратно к члену, минуя, но поигрываясь с мошонкой и попадающей в шов ниткой. Как бы собирая всю влагу и естественную смазку, чтобы теми же гладкими шажками провести петляющую линию от головки до входа. И надавить, железно придерживая за талию. — А как ещё любимый собирался меня развлекать?       Елейный, деликатный, распевающийся, но смешливый в своей абсолютной правоте тон едва ли сочетался с глубоко и туго вошедшим пальцем.       Как и до этого, увидев обновки мужа, Се Лянь совершенно неуместно почувствовал под языком уксусный привкус разочарования от того, что сразу помещался только один. Но, растирая большим пальцем края, он воодушевился, заметив, как Сань Лан подставлялся, всеми силами старался расслабиться поскорее и, видимо, даже после вынужденной паузы и первого, уже чуть более свободного привыкания, собирался всерьёз отвечать на заигрывания: — Подключил дома приставку и купил ту игру для двоих… Прибрался, п-покупки н-на неделю… — подрагивал Сань Лан, когда гэгэ стал проходиться присасывающимися поцелуями от основания шеи, подлезая носом под узел и ослабляя его, и ниже, медленно и вдумчиво, правда слушая и не забывая вводить и раскачиваться внутри, — И… И новую настолку, если… если бы ты хотел позвать в воскресенье Фэн Синя с Му Цином, у них… у них не было планов. В-о-о-от…       У него почти вышло сказать ровно, пусть и с большими, чем нужно, промежутками между фразами, если бы не второй палец и наконец нащупанная простата — всё-таки Се Лянь тоже мог помочь расслабиться.       И всё же он… такой послушный, шёлковый, покорный, прирученный и ручной, такой… — Какой же умничка, какой же славный… Что же я такого хорошего сделал, чтобы ты у меня случился, — промурчал Се Лянь, добравшись поцелуями до ямочек на пояснице, в этот раз вкладывая больше влаги и неги.       Правда совсем непонятно, кому он это говорил, так ощутимо водя по бокам и заднице. Хуа Чэн всегда знал, что она у него не настолько впечатляющая и даже несколько костлявая, но чудесным образом гэгэ всегда находил, за что уцепиться и помять.       Узкое ципао едва позволило нацеловать вдоволь, вредничало и сопротивлялось, когда Се Лянь его закатывал повыше одной рукой, невольно расшатывая некрепко стоящего на ногах мужа из стороны в сторону, пока тот не окаменел от ухватывающегося и мнущего удара по бедру и ягодице. Се Ляню не хотелось расстёгивать и лишать себя же этого очаровательного контраста чёрной, поглощающей весь свет, даже от его ликующих шальных глаз ткани, с ослепительной бледной кожей, подкрашенной его же расплывающимися и теряющими силуэт розовыми следами с едва проглядывающими более светлыми вкраплениями зубов.       Тоже аисты. На ципао тоже узор с аистами и лотосами. Если бы Хуа Чэн был в порядке, их крылья на штанах и платье совпадали бы в целую птицу.       И всё-таки у него получилось подлезть под ткань, расположить, прижать горячую, такую же розовую щёку к голой сокровенной коже, над которой он так корпел, закусить и оттянуть тонкую нить белья, в следующий момент хлёстко её отпуская.       Если бы Се Лянь знал раньше, насколько прекрасен этот бьющий по ушам и члену звук и вид, смущался бы меньше.       После череды чертыханий это (в купе с прекратившейся всё более и более просторной работой пальцами), по-видимому, запустило в Сань Лане речь: — Гэгэ… гэгэ, прежде чем… прежде чём зайдёт ещё дальше… — Послушный мальчик, какого Се Лянь любит и в моменты возмутительного неповиновения, оставался на месте и поднял руки, прислоняя их к двери, окончательно сдаваясь и предоставляя полную над собой власть. Он лишь чуть повернулся, чтобы взглянуть. — Ты… ты правда не злишься?       Наверное, довольно глупо спрашивать это у собственного мужа во время секса, когда тебя весьма прозрачно залюбливали и называли «славным». Что совсем не похоже на так называемый сброс напряжения в столкновениях или конфликтах. Но, если заниматься любовью нужно всегда всерьёз, мирное и беззубое сердце тоже не лишнее.       Как и совершенно глупо Се Лянь уже держал в зубах презерватив, выдавливая себе на пальцы лубрикант из небольшого квадратика пробника. Какая же удача, пусть и нужно не терять и капли. Он лишь вопросительно и озадаченно хмыкнул, а Сань Лан прикусил язык, прикрыв глаз и набирая побольше воздуха в лёгкие.       Поэтому… что ж, Хуа Чэн точно не станет потом упрекать балансирующего между невинным «буду целовать, обнимать, называть лапочкой, закидывать ноги и массировать плечи всё отмеренное “долго и счастливо”» и потребностью в торопливой подготовке гэгэ в том, что ему захотелось немного поозорничать. Без предупреждений, кроме тягучей покалывающей липкости, вставляя уже три пальца целиком, точно зная, где нужно посильнее нажать.       Теряясь, Сань Лан завопил, барабаня ладонью по полотну двери, и мелко задышал, расширяя диафрагму.       Замечательно. Даже лучше, чем Се Лянь ожидал. Но муж ведь сам виноват, зачем только задавал нелепые вопросы.       Поглаживая бока, дотягиваясь глубоко вдыхающим носом до взмокшей шеи, постоянно меняя темп пальцев внутри, Се Лянь смилостивился над жалобным стенаньем, но и усмехнулся. Он перехватил всё ещё не прекращавшую биться руку, вывернул её и поднёс к своему лицу. Чтобы сжать два пальца Сань Лана с презервативом между ними и дёрнуть головой в сторону, разрывая упаковку и наконец беря защиту в их руки.       Как, видимо, выплюнутая обёртка плюхнулась на пол, к Се Ляню вернулась возможность говорить и поддразнивать бедного и несчастного мужа, мычащего и скребущего по двери. Это почти перешло и без того высокую, практически недостижимую грань «чересчур» и «пожалуйста, помедленнее». — Но я точно буду злиться, если ты не перестанешь капризничать. — Хлюпающему, ускоряющемуся звуку лишь вторили обычно несовместимые с гэгэ причмокивания на ухо, будто он, облизываясь на голые руки, вспомнил, сколько ещё пространства им не искусано. Особенно его интересовал небольшой участок чуть ниже сгиба локтя с небольшой татуировкой, отлично помещающейся между зубами, если постараться. — Тише-тише, малыш. — Се Лянь придвинулся плотнее, чтобы бедро мужа было между его, и с силой потирался. Да так, что чёртовы насквозь промокшие резинки белья постоянно наскакивали на пуговицу и собачку его брюк. Хуа Чэн упёрся макушкой в дверь, закусив запястье. — Ну-ну, ты же знаешь, это ещё такая мелочь.       Сань Лан так крепко жмурился, что не заметил бы ничего. В хорошем, трепетном смысле уязвлённый тем, что его выбрали и выбирают. Как алтарную, связанную живую жертву для приношения. Он не до конца понимал сладких угроз, лишь улавливал интонации: бог принимал нечестивую и жалкую тушу в дар; бог согласен продлить свою благосклонность в обмен на кровь и плоть; муж не обижался и не собирался; муж поклялся бы в уверенности в нём на мизинцах; Се Лянь любит его, Се Лянь хочет его, что мог облизать с ног до головы; Се Лянь его съест целиком, вытянет или вывернет за язык душу и проглотит, будто для Хуа Чэна отведён отдельный десертный желудок; Се Лянь…       …надевал на него презерватив, всё ещё не снимая и не спуская стыдного белья для лучшего вида. Хуа Чэн и это бы не понял, если бы не обжигающий, мокрый и обнажившийся член, трущийся о складку ягодиц, и притворяющийся неопытным шёпот: «Сладкий пустит меня?»       Сань Лану нечего сказать, потому что он перенял от гэгэ нежелание отвечать на нелепые вопросы. И ему бы кое-как управиться со своим телом. Сегодня и только в этот вечер он совершенный эгоист, отдавший весь контроль парным удовольствием в руки гэгэ.       В руки, которые неожиданно мягко раскатывали защиту по члену, хотя ему и не от кого обороняться, когда так бархатно, до перевозбуждённой дрожжи постукивали и перебирали пальцами по стволу, чуть нажимали ногтем, чтобы появившаяся бороздка на латексе совпала с линиями головки. В руки, бывшие внутри пальцы которой, кажется, после этого положили в рот и начисто облизали. В руки, одна из которых заломила плечо Хуа Чэна, чтобы направить и войти, оставляя растопыренными, придерживающими и направляющими указательный и средний. Запястье слегка ныло.       Но Хуа Чэн не только «пустит», но и сам откроется, покажет, с чего начать сегодня его любить и откуда простираются владения мужа. И как глубоко до них добираться, не церемонясь больше и вбиваясь одним звонким толчком.       Горло саднило, и кости в закушенном сильнее запястье заныли, размягчаясь. И они жглись, как и всё остальное.       Второй иероглиф в имени гэгэ может означать любовь. Это просто и красиво. Поэтому Лянь-Лянь, нет, Любовь-Любовь игралась с Хуа Чэном, не позволяя больше кусать себя, сердито беря запястья в руки и сцепляя их за спиной. Но доверия к своим подгибающимся для роста Любви-Любви коленям у Хуа Чэна не было.       Какая прелесть, Любовь-Любовь, заставляя выгибаться в пояснице, держала мужа аж за две руки, когда лишила всякой самостоятельной опоры и трахала, провозя грудью по двери под мерный, но энергичный стук подбородка. А потом и до ощущения протёртой до мяса кожи на щеке.       Любовь-Любовь сама вытянула руки, зажимая ими рот Сань Лана. Они постоянно сползали на шею, хотя и без того Любовь-Любовь висла на нём, пока вбивалась. Или раскачивалась, как на качелях, способных сделать «солнышко». Но лишь бы не отдаляться и не просыпать сквозь пальцы ни одного стона, ни одного своего имени, перемешанного с многозначительными, скрипящими и повторяющимися «блядь», ни одного стука зубов, откашливания. Такое количество слюны в этой позе может попасть в не то горло, зато гэгэ раз за разом попадал куда надо.       Любовь-Любовь, кажется, смилостивилась после пары десятков фрикций, немного насытилась, сбавляя безжалостный темп. Но, оказалось, лишь для того, чтобы рывком дёрнуть за отодвинутую на ягодицу нитку, совсем не заботясь о пострадавшей и зажатой мошонке или сдавленном, забытом члене. Как и о глухом скулеже и полувскрике.       Любви-Любви так нравилось. Лянь-Лянь бормотал глупости и банальности, нашёптывал, как школьник, передающий «от друга» любовную записку, как ему хорошо, как Сань Лан создан для него и его члена, как он обожает его задницу, какой он красивый, какой сам по себе Сань Лан замечательный, и что с ним Лянь-Лянь тоже чувствовал себя замечательным…       Замечательный, сладкий, любимый, прожорливый и жадный, поглощающий, затягивающий, тугой и предназначенный для удовольствия, единственный; обалденный и чумовой, как говорили подростки в их пубертат; зайчиковый и котиковый, дурак и сокровище, сокровенный, великолепный и восхитительный…       Ерунда, этого так просто не скажешь и не выразишь. Но нравилось так, что хотелось продлить единение на всё «долго и счастливо», перекручивая тонкую полоску белья на своём достоинстве и снова вбиваясь. Снова, ударяя тазовыми косточками Сань Лана о дверь и придавливая его член. Снова, скручивая хвост в кулак, что позвонки стало лучше видно и больше они от Любви-Любви не смогут убежать. Снова, подлезая под края закатанного ципао, царапая ногтями бока, насаживая на член и встречаясь с бьющими бёдрами посередине.       Любовь-Любовь не хотела отдаляться, не хотела прекращать то и дело впиваться в плечи и надплечья зубами или лакомящимися причмокиваниями. Не хотела, хотя было бы гораздо легче просто нагнуть над бочком и больше не выпрямляться и не вставать на цыпочки. Но как можно? Как можно утратить возможность царапать голые руки там, где не получалось поцеловать до засосов, утратить тепло от тела и разбушевавшегося сердцебиения, чувствующегося и со спины, когда Се Лянь прижимался к ней щекой или лбом, пытаясь урвать весь заканчивающийся воздух.       Это не просто проникновение, не просто секс, пусть и грубый, практически звериный, совсем нет. Скорее проникновение в «ты», где в приторной и вызывающей уже несдержанные крики глубине отыскивалось «я». Там находился Се Лянь, не только от того, как часто проникал. Так он становился цельным, единым. Отыскавшим часть себя в другом человеке. Живым и настоящим. Способным прожить миллионы лет, не оглядываясь на то, какой себя считает посредственностью.       Духовное сладострастие, которое лишь случайно совпало с бесстыжим жёстким трахом в реальности. Только лишь.       Сань Лан способен избавить Се Ляня от всех лишних переживаний. И какая, в сущности, разница добьётся он этого длинными задушевными разговорами перед сном, парными эмодзи сердечек, чудным прозвищем «обезьянка», поцелуями в макушку или высасыванием всего напряжения, скопившегося то тут, то там, высокими стонами и «божественной задницей», с которой и не останавливались сливаться в чём-то сродни первобытному экстазу.       Любовь-Любовь огрызалась новыми толчками и причитаниями на ухо, жаловалась, что зря Сань Лан носит каблуки. На что Любовь-Любовь получила абсолютно дурацкий и прямолинейный вопрос: «Ты хочешь, чтобы я всегда носил кроссовки?» Любовь-Любовь, уверенная и давно уже поверившая, разрешившая себе поверить, что, если она скажет «да», так и будет, ответила, что хочет его любым, и до рези тянула резинки белья вверх, будто стараясь обернуть их на локтях. Или наматывала платок на костяшки.       Хочет снова, хочет и хочет, снова и снова. Хочет снова, хочет и хочет, снова и снова.       Всё-таки это в меньшей степени была ревность и её последствия. Ревность — слабое и рабское чувство, совсем не свойственное тем, кто владеет.       Се Лянь мог владеть и ни в чём себе не отказывать. Да и не отказывал. Особенно, когда Сань Лан зашарил заведёнными руками за спиной, чтобы самому крохой осознанности схватиться. Такой умничка, такой милый, славный, хороший мальч…       Но, как будто из потустороннего мира, раздалось насмешливое, чужеродное: — О, поздравляю, парень. Горячую же ты сучку подцепил.       Как отвратительно, что во вселенной на самом деле существуют другие разумные существа.       Сань Лан мог бы ожидать, что гэгэ остановится, запаникует, заткнёт ему рот. Мог бы, если бы ему удалось придумать и отвлечься от распирающего чувства, как-то поддразнить, чтобы Се Лянь ни за что не прекращал… Даже не потому, что был близко, а просто потому, что не было необходимости. Он мог бы всю эту тысячу вещей, кроме… — Не сучку, — рыкнул Се Лянь, даже не крича, а просто подстраивая пространство под свой грубый и слегка циничный голос. — Само совершенство.       И Сань Лан не мог не ухмыльнуться. Но улыбка тут же застыла во что-то сломанное, дебильное и распятое. — Да-да, все мы так говорим, пока нам дают. — От возмущения новый толчок вышел ещё нестерпимее, будто Се Ляню стоило выплеснуть все эмоции, чтобы взяться за что-то с холодной головой, вынырнуть в реальный мир и не залить его своим оскалом, потому что не всё в нём подчинялось его и их страсти. — Мэймэй, без обид.       Но после гэгэ остановился внутри. Вопреки стараниям, едва удерживая то самое закипающее что-то, упирался в прогнутую поясницу двумя руками. Под ногтями больших пальцев, на ямочках поясницы надолго останутся полумесяцы.       Возможно, что это всего лишь часть узора вредного женского платья. А может быть, у аистов на самом деле по три крыла, только прежде их никто не видел.       И никто больше не должен увидеть. И не увидит. — Нарываешься? Мне поговорить с тобой? Как ты вообще смеешь открывать рот про моего мужа?! — вероятно, ему самому понравилось, как это звучало со стороны. Как знающее цену себе и всему, что ему принадлежит, он продолжил, наслаждаясь и тем, что и Сань Лан не сдерживался и звучал так, как хотел. Се Ляня больше не заботило, подслушивал ли кто-то, обзывался ли, называл ли «пидерастами», из-за которых прогнивает мир — плевать, маленькая победа свершилась, с чем он не мог не поделиться вновь набирающими скорость вхождениями, поцелуями по спине и злорадным шёпотом, оставляющим засечки зубов на ткани: — Хотя, может быть, и правда Сань Лан хотел бы побыть моей сучкой.       Но Любовь-Любовь не была бы собой, если бы, едва отпустив себя, тут же не перепугалась, наткнувшись на задушенный и плачущий писк после и без того резкого проникновения.       Также, может быть, и до этого Любовь-Любовь сама стонала до привлечения лишнего внимания, совершенно не чувствуя разницы между «ты», «я» и «мы». Возможно, скулила от переизбытка, наполненности чувствами всё-таки «мы». — Ой, прости-прости-прости! Это было слишком грубо! — Тогда трахни меня, как сучку, — просипел Сань Лан.       Или Хуа Чэну просто показалось, он не смог бы и разобраться. Хотя его так остервенело присваивали, что вместе с пойманными стонами, полными имени гэгэ, но даже не посягающими давать наставления, возможно, ловили и мысли, невысказанные желания. А, возможно, как в дурацких мультиках из детства, с притворного злодея Скуби-Ду сорвали маску, и подобное не нужно было и озвучивать.       Но Любви-Любви, как и всегда, дали зелёный свет. — А чем я по-твоему занимаюсь? — Хлопнув по ягодице, одной рукой Се Лянь перехватил под животом, махнув к себе, а другим локтем надавил на лопатки и припечатал к двери. Во всём этом больше читалось: «Я сам решу, как брать». Хуа Чэн вмиг вообразил себя преступником, на которого уселись, но только вместо наручников и пистолета у шеи — бездонно буравящий и погруженный член. — Знаешь, если бы папа тогда меня женил на одной из тех «прелестных и перспективных» девушек… — Ты бы… — отчего-то туже сжимаясь и извиваясь, наивно перебил Сань Лан, скорее пустой головой, чем собственничеством. — …ты был не так счастлив, как со мной?       Бред-бред-бред. Бред от человека, с которым просто приятно и спокойно быть живым и слабым собой. Бред от человека, которому не надо прибегать к уловкам по типу «Угадай, как мы проведём вечер», чтобы по предположениям узнать, что хочется. Бред от человека, с кем было бы не зазорно произносить в лживые оправдания фразы вроде: «Простите, но нет, мне запрещает муж». Бред от человека, с которым заниматься сексом — как трахать картину Ренессанса.       Но Се Лянь не станет потом упрекать своего Сань Лана, как важно ему услышать «да», даже когда он собирался сказать куда больше. Куда лучше бы завести ему руки за головой и…       Он хотел просто испещрить укусами то, до чего раньше неудобно было дотянуться, но Хуа Чэн сам ухватился за голову, за волосы, тянущие до искр боли, не в себе поттаскивая и упирая в плечо. Расплющенный Се Лянь чуть не споткнулся и не повалил их, но продолжил: — Я бы сделал тебя своим любовником и стал самым бесстыдным изменщиком. — И он, будто склеиваясь и застёгиваясь с мужем пуговицей к пуговице, стежком кровеносных сосудов к стежку, верил сам себе. Верил, как демонстративно ему ничего не стоило бы перечеркнуть пакостные, тяготящие, ничем не обоснованные ожидания о нём, даже если бы для этого пришлось взять любимого Хуа Чэна на чьих-то всегда чающих невозможных свершений и правильности глазах. И брал бы, сколько потребуется, пока не стало бы кристально ясно, что Се Ляню никакие больше блага не требовались, что даже поднесённое на золотой ложечке он бы выплюнул, не жуя. — Или сбежал и лишился наследства. Громко отказался, отрёкся…       Как хорошо, что он с Сань Ланом. Если бы все несчастья прошлого встали перед ним в человеческих обликах, он бы расцеловал их, раз это означало в итоге быть, свести с Сань Ланом. Любить Сань Лана равно любить всех. Любить Сань Лана равно любить всех равно любить себя. Как хорошо, что ему нечего лишаться. Ни больше, ни вообще.       Как хорошо подходить к пику, который потом остроязыкий муж будет ещё минимум неделю, издеваясь, называть VIP-обслуживанием. Как хорошо для тех, кто стоит рука об руку в душевном смысле, прижиматься грудью и спиной. Как хорошо и головокружительно быть едиными во всех смыслах. Как хорошо быть теми, на которых всегда, цокая или смущаясь, смотрят с чувством подглядывания из тени. Как хорошо чувствовать пульсацию, переливающуюся через край — что хочется перескочить прозаичный момент окончания и начать обниматься уже сейчас.       Но в другом, каком-то лично извращённом смысле объятий. Се Лянь обхватил голову мужа, зажал шею под согнутом локтем, прогибая, изворачивая и собирая лицо в сплюснутую кучку. Его волосы бились гэгэ об лицо и попадали в рот — но это тоже Хуа Чэн.       Финальные толчки были настолько рьяными, что Сань Лан мог лишь пытаться глотать воздух и стеклянно уставиться в потолок. Как-то даже несколько драматично его черты лица подкрашивались рассеянным и приглушённым светом, от которого всё равно жгло глаз.       Своим телом Хуа Чэн был похож на громадный знак вопроса. Вместо точки внизу — стучащие от судорог в икрах каблуки, наступающие и рвущие декоративные тесёмки. Первое, что вопрошало, — первый изгиб, сконцентрированный там, где они на этот раз заканчивали соединяться, и там, где Се Лянь схватился за его ноющую трепыхающуюся твёрдость.       В общем-то последнюю твёрдость, что в нём была. Но с ней, безосновательно стыдливой и более красной, чем то бельё, что они оба, вопреки поведению, не могли назвать подходящим словом. С ней, задушенной и усмирённой презервативом, который чуть ли не протирался до дыр от хватки мужа, Сань Лан и принимал ответы. Какой Се Лянь, какие они и какой он сам.       «Ослеплённый и отогретый» — отличные слова для описания его голодного нутра, принимающего последствия страсти; для уха, вбирающего многозначительные, протяжные и высокие «да» и «Сань Лан»; для него самого, бессвязно шепчущего и до покалывания в лёгких выдыхающего благодарности. Грязно, но очищающе. Как будто он давился снизу, пока Се Лянь, закусив в зубах удушающий платок, мелко подталкивал глубже, ближе и трясся.       «Разрушенный и растерзанный» — определение для потери равновесия и опоры, почти что паники, когда гэгэ, едва вынув и оросив последними толчками спермы, ещё даже не закончив подрагивать бёдрами в попытках продолжить, отодвинулся.       «Благодарный и благословенный» — в момент, когда он скорее услышал по сотрясению воздуха, как одним махом его обняли за ноги, и как яростнее заскрипел латекс; в момент, который так же неконтролируемо сменился вспышкой перед глазами, отчаянными ударами лбом о двери и скулежом, который он ни за чтобы не узнал в своём голосе, но узнавал в вариации «гэгэ». «Гэгэ, гэгэ, гэгэ, боже, блядь, гэгэ, гэгэ», — смешивалось с вязкими звуками.       Се Лянь лишь пристроился и, как бессловесно обещал, облизывал его задницу. Сначала короткими быстрыми поцелуями и штрихами снаружи. Он пытался и убирать нитки зубами, но не попадал и кусался. Потом и внутри — прижался зубами к растраханным краям, и, держа само собой разумеющееся слово, ласкал. Толкаясь глубже, слизывал то, что сам же и выплеснул; прижимаясь к стенкам, заставлял их впитать.       Блядь, как будто он доставал оттуда до горла и сплетал языки пламенными поцелуями. Голос всё меньше походил на человеческий, когда Хуа Чэн кончал.       «Любимый и любящий, счастливый и осчастливливающий» — значит, снова имеющий опору, снова прижатый спиной к двери. Только чувствующий, как напротив аккуратно ему додрачивали, продлевая удовольствие и стаскивая презерватив. Только чувствующий, потому что настоящая опора и удовольствие — возобновившийся пылкий поцелуй, по которому, оказывается, он соскучился. Мокрый, передающий горечь и мускус — то, что тоже было Се Лянем. Держащий за горло, запрокидывающий голову и заставляющий проглотить. Или просящий, умоляющий спрятать надёжнее.       «Вытраханный и присвоенный» — куда ярче прошлого чувства. Потому что теперь Хуа Чэн видел, как скромная, нежная, привыкшая говорить «Мы же приличные!» и боязливо коситься на витрины секс-шопов Любовь-Любовь засунула в рот презерватив и вытаскивала его за кончик. Цепляясь зубами, но не прикусывая, лишь выцеживая и высасывая его содержимое. — М-м, сладко. Как и мой вечный спутник, — возможно, это сказалось тише, чем Хуа Чэн слышал и видел по каплям собственного семени, оставшимся и задававших блики на губах.       Сань Лан издал совершенно убитый и побеждённый жалобный стон. От звона в ушах, гуле во всех мышцах, чувства расшатанности и беснующихся чёрных полос перед глазами, ему мерещились аплодисменты. Смешанные с заткнутой фоновой музыкой бара, отдалёнными пьяными перебранками и естественными звуками включающихся кранов и работающих сливов.       Какое-то время они просто смотрели друг на друга и остывали. И вместе с нормальным кровообращением на глазах Се Ляня вырисовывалась картина со всеми широкими подтекающими мазками того, что он вытворил.       Сказать, что на Сань Лане не было лица, — не сказать ничего. Его волосы окончательно перепутались, наэлектризовались, расходясь лучиками, а какие-то, напротив, слиплись в один взмокший клубок змеек на лбу. Подводка не выдержала, расплылась и забилась в центр глаза и тонкими ниточками на белке, и… Сань Лан плакал?!       Его лицо точно в плачевном состоянии. Даже если не брать в расчёт сеть лопнувших капилляров в глазу, угрожающе нездорово вздутые венки на лбу и висках и будто более выделяющуюся лёгкую горбинку. Губы искусаны, на них всё ещё отчётливы перекрещенные отпечатки зубов. На щёках, лбу и блестящем от белесоватой слюны подбородке — ссадины, будто он дрался и явно не выигрывал. Если бы у Сань Лана ещё и шла кровь носом, было бы даже незаметно. Под развязавшимся и болтавшимся платком — синяки с пунктиром укусов и борозды, будто… после того, как в драке Хуа Чэн не выиграл, он пробовал повеситься.       Но, судя по отчётливо красным следам ладоней там же, скорее, нет. Скорее ему бы не позволили этого сделать, не дали причинить себе вред, выдавливая через горло сущность победителя.       Одежда… несмотря на редкие торчащие нитки местами подпорченной вышивки, была бы почти в порядке. Если бы не пара капель спермы, всё-таки попавших на ципао, и вымученно торчащие соски под плотной тканью. Но всё равно казалось, что наряд в большем расстройстве из-за глубоких царапин, укусов везде, синяков на запястьях и разбитых костяшек. Штаны приспущены и… показывали Се Ляню, пребывающему теперь в более трезвом состоянии, как выглядит «грязное желание», о котором муж, шутя, писал днём.       Если до того гэгэ не успел выпустить из себя заикающееся «вау», сейчас для него было самое время.       Се Лянь не смущён, потому что, даже отойдя, не счёл бы произошедшее вопиющим развратом. Развратом было бы ничего этого не сделать. Но Се Лянь в ужасе.       И в вариантах «бей, беги, остолбеней» бить ему было некого, да и Сань Лан уже и так выглядел поверженным, а последнее постепенно проходило, поэтому оставалось только…       «Обрушившийся и вывинченный» — вот главные слова для того, каким его увидел Се Лянь, когда муж, смаргивая пришибленную пелену, попытался скомканно улыбнуться. А следом и приоткрыл полный влаги рот, который вдобавок чуть не запузырился…       Се Лянь позорно выпорхнул из уборной и несколько секунд судорожно возился, пытаясь разобраться, как плотно закрыть дверь с той стороны, что чуть не вырвал дверную ручку с мясом.       Его не было всего каких-то пару взмахов ресниц и ещё даже не сформировавшегося протяжного «о». Но так же быстро гэгэ вернулся, по-хозяйски крутя Хуа Чэном, чтобы он поднял руки, и натянул на него бесформенное худи. Дёргал за рукава и, чуть не прищемив, застёгивал молнию брюк.       Протяжное «о» всё-таки вырвалось, когда гэгэ вновь убежал. Видимо, не впечатлённый своими стараниями возрождения приличности.       Размявшись и приведя себя в относительный порядок, Хуа Чэн слегка прибрался, потому что… Ну, ему правда стоит даже мысленно повторять, за кем он замужем? Это давно уже выученные вещи и действия. Сань Лан нашёл гэгэ у полупустой барной стойки, оглядывающегося, косящегося по сторонам и встревоженно цедящего остатки их заказа, и вольготно присоединился, облокачиваясь рядом и приобнимая за плечи.       Се Лянь глянул на него снизу вверх, но совсем без вины, и Хуа Чэн с облегчением выдохнул. — Боже, надеюсь, они не заметили, — бубнил гэгэ под нос, хотя и нисколько не сопротивлялся объятьям. Тем более они уже и так сделали всё, чтобы теперь-то им полагалась бы скидка для парочек.       Под его промямленным беспокойством подразумевались, вероятно, не только случайные обыватели и зрители, но и Хэ Сюань с Цинсюанем, которых не было ни за их столиком, ни где-то в поле зрения. — Брось, всё в порядке, — легко и приободряюще бросил Сань Лан, слегка стиснув. Голова Се Ляня от этого движения безвольно покачалась из стороны в сторону, как у игрушек на лобовых стёклах. — Нас не было-то от силы минут пятнадцать. — …двадцать точно, — вздрогнув от содранного голоса, проворчал Се Лянь, впрочем, лишь удобнее устраиваясь под боком, подсовывая руку, чтобы незаметно погладить по спине, и подпихивая напиток Хуа Чэну к губам. Как же страшно он хрипел, будто царапал всё пространство, пусть и не нарочно.       Сверху прикрыли глаз, подняли брови и закусили губы, пытаясь сдержаться с каким-то непередаваемым, огорошенным обожанием и удивлённым снисхождением. — Прошу прощения, — высокопарно начал он, — уж за час они по нам не соскучились. — Льстец! — пихнул Се Лянь под рёбра, совсем не ведясь на притворный вскрик боли, и так же быстро, пусть и чуть более довольный, вернулся к самоедству. — Сань Лан, мы же не будем как они? Ой, нет! То есть! То есть это неплохо. Боги, я звучу так ужасно…       Тем не менее его слегка злило, что Хуа Чэн совсем не пил, а только посмеивался над ним. Этого не надо видеть, можно просто знать, что это так. Поэтому он надавил на губы сильнее, запрокидывая бокал и просто уже заставляя выпить.       Что тот и сделал, закашливаясь с тем же проклятым смехом в груди. — Гэгэ, тебе не нужно меня спаивать, чтобы я потерял бдительность. — Се Лянь назло накренил сильнее, и в этот раз Сань Лан тоже исправно пил маленькими глотками. — Да и мы, как они, только в том, что я для гэгэ легкодоступный. — Сань Лан! Я серьезно! И ничего ты не… — Се Лянь, видимо, хотел скрестить руки на груди, но по понятным причинам не мог, поэтому лишь трясся и метался. И этот контраст показался Сань Лану жутко очаровательным. — Я не буду говорить это слово.       Но… Хуа Чэн будто снова оказался на своей территории, будто теперь он мог вернуть себе все издевательства, которым до этого просто не было места. Он подобострастно перехватил ладонь с бокалом, игнорируя его стук о лоб, чтобы пройтись порхающими поцелуями по синякам и ожогам. Когда поймал зрительный контакт, он прильнул, потираясь щекой. — А разве не ты тогда трахнул эту сучку в баре со средним чеком в двести пятьдесят юаней?       К удивлению, бокал не упал, и им Хуа Чэна даже не тюкнули. — О, так Сань Лану важна сумма?       Хуа Чэн поперхнулся воздухом, и гэгэ пришлось отставить фужер на стойку, чтобы постучать ему по спине.       Теперь их положение больше походило на то, что гэгэ сам обнимал с позиции ведущего, чем Хуа Чэн упивался. И не имел возможности не воспользоваться, слегка наклоняясь к уху. — Один твой поцелуй стоит в сотни, сотни, а потом ещё в сотни и сотни раз больше… — Он разместил подбородок на плече, тыкаясь лбом в висок и говоря уже в беспокойную венку над воротом. — А уж то, что сейчас было… М-м-м… Боюсь, представить, сколько, сколько я буду расплачиваться…       Се Лянь чуть ли не подпрыгнул, закрывая мужу рот ладонями и зыркая по сторонам. — Прекрати! А то я! Я! Умру! И! Всё! Пойду вырою себе могилу! Лягу в неё и буду лежать! Один! А тебя не возьму! — под ладонями губы искривлялись в ухмылку, заканчивающуюся ничему не внемляющим прикусыванием пальца.       Которое, может быть, тоже хотело перерасти во что-то большее и неподобающее, если бы не прошедший мимо официант. Хуа Чэн выпрямился и пока смилостивился. — Всё-всё, прекратил, — спокойно и беспричастно бросил он, останавливая официанта. — Молодой человек, простите, мы были за тем столиком. Не могли бы вы дать контейнеры или упаковать с собой? Вонтоны и пирог.       После смущённого кивка старающегося смотреть куда угодно вбок мальчика в фартуке, он хотел было уже поблагодарить, если бы кто-то не дёргал за рукав, подлезая плотнее и будто прячась за него. Когда Хуа Чэн слегка недоумённо наклонил голову, его озадачили стыдливым неуверенным шорохом: «Можно мне ещё тофу». — Ещё порцию тофу с собой. И три лунных пряника, — просто повторил Хуа Чэн, отпуская официанта. Что-то между озадаченностью и непаханным полем новых возможностей подразнить открылись ему, и Хуа Чэн, изображая бережное волнение, прыснул: — Неужели гэгэ ещё стесняется?       Как официант пропал из виду, Се Лянь вновь выпрямился, стискивая сам и кладя голову на плечо. — Просто решил дать бесплатное представление. На нас и так косо смотрят. Наверняка они думают, что я ну-у… максимум, тебя оседлал. Так что пусть убедятся. — Несмотря на расслабленность, тема, которая почему-то всегда Се Ляня тревожила, никуда не девалась. Он давно избавился от гнёта чужих ожиданий, всё-таки чаще зная сам, что может, а что нет, да и чувствуя внутренний стержень и силу. Но в вопросах, напрямую касающихся Хуа Чэна… Не всегда вопросы, за кого его принимают, как они выглядят со стороны, так просто испарялись. Се Лянь был бы не против приписываемой ему роли, удивления друзей, что вообще-то он сам сделал предложение, или шока случайных очевидцев, что именно этот миловидный и моложавый юноша может быть «сверху» выглядящего более устрашающим мужа. Но всё-таки… булькающее, собственническое что-то слегка разочаровывалось, сколько бы иногда любящий пожёстче Сань Лан демонстративно ни прихрамывал и ни переминался на месте. — Никто всё равно не воспринимает меня всерьёз.       Се Лянь, обиженный на другую версию себя в глазах посторонних, нахмурил брови, когда Сань Лан цокнул. — Неправда. Все думают, что строгая и властная большая шишка пришла в это захолустье и сняла себе мальчика. — На деньги, сэкономленные с обедов офисного кафетерия? — показав язык, подхватил Се Лянь, кивнув на свою помятую и уже обезображенную классическую рубашку с видом, что, чтобы наскрести на такого мальчика, ему бы пришлось греть дешёвую рыбу с варёной морковью в офисной микроволновке тысячу лет. — Ну тогда уж «властная большая шишка» уединилась со своей прекрасной и грациозной женой, светской львицей, чтобы вспомнить студенчество. — Се Лянь негодующе остановился от разливающегося бархатного хохота. — Чего? — Так я всё-таки для гэгэ жёнушка. — Се Лянь вспыхнул и потянулся, чтобы накинуть ему на голову капюшон толстовки. — О, а теперь мой муж одевает свою жёнушку. Лучше всяких мехов. — И дёрнул за шнурки, чтобы его не видеть, невольно оставляя открытыми губы, которым только дай волю над ним поизмываться. Но накопившееся дурное настроение совсем мельчало, как он только это делает каждый раз?! — Ладно-ладно, помалкиваю… — Се Лянь не видел его глаза, но то, как сначала губы застыли, а потом медленно и плотоядно стали расширяться… — …как и подобает праведным жёнам, когда мужья злятся.       Определённо Хуа Чэн сам виноват в том, как ему заколотили по груди.       Но он не обращал на это никакого внимания, рывком притянув гэгэ на место под боком, силой укладывая его рвущуюся голову на плечо и поглаживая, чтобы тот поскорее успокоился. — Всё-таки «страсть», как у них, нам никогда не грозит, — сменил Сань Лан тему к великому удовольствию мужа.       Не отлепляя от себя, Хуа Чэн сделал полшага вбок, проскользив по барной стойке. Он слегка обернулся, и ему открылся вид на второй зал. В котором, как Хуа Чэн и ожидал, и были те двое, слезливо держащиеся за руки через пустой стол. Его насмешливый глаз пересёкся с затуманенным и опасливым взглядом Хэ Сюаня, который зыркнул на него со всем красноречием: «Иди нахуй».       Развернувшемуся обратно к гэгэ и давшему коротким кивком знак, что всё в порядке, Сань Лану, конечно же, нужно было вставить последнее слово, пусть друг его и не слышал. — Ты вот можешь себе представить, что «малыш Хэ-Сю-ю-юн» позволит что-то такое с собой сделать? Или сделает сам? Он же просто ленивая постная амёба. Его максимум — лежать в позе звезды, пока Цинсюань его обхаживает.       Всё ещё сопротивляющийся и намеревающийся тщательно поколотить пострадавшего Сань Лана Се Лянь застыл и сдавленно хихикнул. — Да-да, ты прав. — Гэгэ-э-э? Что ты мне не рассказывал? — протянул Хуа Чэн, заводя руку за спину, чтобы уложить ладонь гэгэ себе на талию. Против чего он ни капельки не возражал и согнулся набок.       Всё-таки… несмотря на болезненное жжение и удачно скрываемую усталость, всё вышло наилучшим образом. Как бы Се Лянь ни сокрушался и ни скакал от вопиющего смущения до притворных попыток забыть и проскочить произошедшее — он светился. И куда теплее и лучезарнее, чем можно было ожидать от ужасно уставшего и измученного больничным покоем человека.       Больничный покой — несообразно идиотское определение. Больше подходило бы «больничные тревоги», из которых так успешно удалось вытащить хотя бы на предстоящие выходные. — Да ничего, — ровно бросил Се Лянь, словно он подвёл тем, что у него не было свежих сплетен. — Просто попытался представить. — Гэгэ, давай ты не будешь никого представлять, говоря о сексе. — Но тревоги совсем не было в том, как неожиданно рука на пояснице проскользнула вниз и слегка хлопнула по ягодицам. В отместку. — Ты правда не ревнуешь? — П-ф-ф. К кому? Не думаю, что есть кто-то — тем более тут, — кто смог бы тебе подойти. Сань Лан — удивительный и потрясающий, и никто ему больше не пара.       Даже в очкастом ботанике, осмелившемся подойти и предложить помощь с домашним заданием самой красивой однокласснице, есть что-то смелое.       И определённо есть что-то невозможно мужественное и отважное в том, чтобы присвоить и трахнуть самого клейкого до голодных взглядов мужчину в захолустном заведении. — Ва-а-у, — присвистнул Хуа Чэн, — не думал, что ты когда-нибудь скажешь что-то такое. — Знал, что тебе понравится. — Приняв похвалу за чистую монету (чем она и была), Се Лянь засветился ярче, даже чуть покачиваясь, и решился идти ва-банк. — Сань Лан? Может быть, вызовем такси, и на этот раз, пусть Хэ Сюань платит?       Или было бы неплохо подойти к ним и позволить наконец Сань Лану исполнить его маленькую бессовестную мечту — не считая, бросить купюры на стол и упорхать, стуча каблуками, в закат, придерживая Се Ляня за талию. — Как подло. Кажется, я снова в тебя влюбился. — На что гэгэ лишь встал на цыпочки и клюнул в щёку. — Хотя я уже привык влюбляться в тебя каждую минуту.       Не было никакого смысла пытаться соревноваться именно в этой теме. Потому что, если начнётся спор «кто любит сильнее» или даже более реалистичные уверения «кого любят сильнее», до дома они не доберутся. Да и Се Лянь, не имея больше и крох проблем в отношениях с мужем и собой, всё ещё волновался за друзей. Хороший друг, да. — Думаешь, у них наладится? — Да куда они денутся. Побесятся, пока не научатся разговаривать без… — С совершенно иным снисхождением Хуа Чэн изобразил в воздухе кавычки. — … «прелюдий». — Просто я вообще не понимаю, что между ними творится, — увещевательно не унимался Се Лянь. — Я думал, что они уже давно перестали так ссориться и стали говорить «словами через рот», как ты выражаешься. Переросли, что ли. Давненько же такого не было, да? Хэ Сюань ведь даже сам меня попросил съездить с ним за кольцом как-нибудь на следующей неделе, а сейчас вот это…       Погрузившийся в серьёзные раздумья Се Лянь никак не ожидал совсем не сдержанного, безудержного смеха, раскатывающегося по всему бару.       Ему, безусловно, нравилось, когда муж так искренне смеялся, как и поддавался любым эмоциям, не думая, что он может показаться или даже раскрыться чужим с небезупречно самовлюблённой стороны. Но ситуация более понятной от этого не становилась. Проще она не стала и когда Хуа Чэн никак не мог остановиться, стуча свободной рукой по барной стойке. — Чего опять? Я разве… разве тебе не говорил?       Боги, он же правда не говорил! И дело даже совсем не в том, что его просили держать это в строжайшем секрете даже от мужа. Хэ Сюань написал ему вчера под вечер, когда он задержался в больнице и уже еле волочил ноги, способный ответить лишь: «Да-да, конечно, поищу время». Потом они, видимо, поссорились. А Се Ляня дома-то хватило только приветственно чмокнуть и плюхнуться спать, не раздеваясь.       Се Лянь готов был уже принять удар жалостливых причитаний мужа, что он его на самом деле ненавидит, ничегошеньки не рассказывает, и как ему не стыдно поступать так с единственной любовью своей жизни, но… — Ничего-ничего. Просто гэгэ… о, боги… — еле-еле выплёвыл из себя Сань Лан, держась за живот, — гэгэ бывает таким… недотёпой, — спустя полминуты ему всё-таки удалось кое-как с собой совладать. Но Хуа Чэна всё ещё потряхивало, как будто он икал хохотом. — Прости, любовь моя, но манипулятор из тебя никакущий.       Вот только ему стало легче, Хуа Чэн сам себя рассмешил лишь сильнее, и эти трепыхания возобновились до некрасивых каркающих звуков. Насупившись, Се Лянь уже и не знал, что думать, но зацепился за первое, что могло его хоть как-то оправдать. — Кто бы говорил! Ты балда! Ты… ты… — Се Ляню так хотелось, чтобы его остроумие, как у Сань Лана, всегда было при нём. А не просто стреляло в случайные моменты, потому что он совершенно не мог придумать, в чём упрекнуть мужа. — Про пальто я совершенно серьёзно! Ты можешь заболеть! — Ну и что, фу-у-х, — Хуа Чэн громко выдохнул, приводя себя в чувство, то и дело громко всасывая воздух ртом. — Всё равно я останусь самой счастливой женой, ведь мой ангел ни в чём мне не может отказать.       Се Лянь сощурился, глядя на этого бесстыдника снизу вверх. Его слова и обещания прекратить всегда оказываются наглым враньём. — Но ангельский муж может более бережно относиться к чужим секретам и больше ничегошеньки случайно не разболтать. — От недоумения ужасной угрозы и нарисованных в воздухе кавычек Сань Лан поднял брови и склонил голову, резко прекращая посмеиваться. Теперь ещё и оба угрожающе щурились друг на друга. — Или… ну, вдруг, наоборот, менее бережно. Не заботясь о чувствах постных амёб. — Послав воздушный поцелуй и выпорхнув из объятий, чтобы вернуться к столику за вещами и пальто, Се Лянь стукнул по носу, обозначая всю серьёзность своих намерений и веса шантажа. — Подумай об этом. Малыш.