Весна, весна, пора любви

Люблю ваш сумрак неизвестный И ваши тайные цветы, И вы, поэзии прелестной Благословенные мечты!

Пятница — день удачный. У Модди, по крайней мере, всегда так и работало. Как минимум, из класса в класс это был самый лёгкий день — уроков либо немного, либо они самые простые и бесполезные, и последний год учёбы тоже не стал исключением. Актовый зал сейчас почти пустой, и шаги Модди в этой тишине слышны. Сидящий за фортепиано Пугод вздрагивает, оборачивается к нему и расплывается в улыбке. — Привет, — здоровается он, хотя виделись они совсем недавно. — Сбежал с алгебры? — Сбежал, — кивает Модди. — По тебе соскучился. — Врунишка, — припечатывает Пугод и задумчиво глядит на ноты. Его забрали на репетицию к предстоящему мероприятию ещё на большом перерыве, даже отпросили с оставшегося урока, а до этого они весь день рядом, бок о бок провели, как и всегда. — Ты вот тоже на алгебру не спешишь, хотя репетиция закончилась, — подкалывает Модди. — Я ещё репетирую, — возражает Пугод и показательно разминает пальцы. Модди усилием воли взглядом к его лицу крепится — изучает сосредоточенную, одухотворённую эмоцию, чуть изогнутые брови, обветренные, шершавые губы и глаза с длинными ресницами, отбрасывающими тень на лицо. — Сыграешь что-нибудь для меня? — выпаливает Модди на одном дыхании. Пугод глядит на него чуточку удивлённо, и янтарным золотом его зрачков насладиться подольше хочется. — Сыграю, — соглашается он и ноты откладывает, прикрывает глаза, размышляя или вспоминая. — Присаживайся. — Я постою, — качает головой Модди и облокачивается на лакированное фортепиано, щёкой прижимается к гладкой поверхности верхней крышки инструмента и смотрит на своего музыканта внимательно, восхищённо. Пугод укладывает руки на клавиши, гладит легко, словно здоровается, а потом плавно начинает играть — из-под его пальцев мягким потоком выплывают ноты, сплетаются в аккорды и обволакивают мелодией; Модди чувствует вдруг, что сердце биться начинает быстрее, словно музыка смычком по струнам его души водит, задевает, дрожать заставляет. Это открытие ошеломляет, вынуждает задышать чаще, теряясь в пространстве. Никогда раньше Модди не разбирал в мелодиях слова — никогда до этого не слышал в них что-то большее, чем просто приятный звук. Но до этого никто и не играл специально для него — но вот он, Пугод, и Пугод играет, вкладываясь целиком. Он красивый — красивый безбожно, невероятно, даже слов не найти, чтобы объяснить, насколько он прекрасен. Пугод глаза прикрывает, раскачивается мелко, словно всю мелодию излучает он сам; его пальцы по клавишам ласково бегают, почти летают, и на них не залипать невозможно — длинные, ловкие, изящные. Сердце грохочет в такт, хотя музыка не рвёт душу, а наоборот, укутывает её теплом, светом, и Модди ощущает, как между ребёр копится что-то большое, возвышенное, что-то, так сильно смахивающее на слово с буквой «Л» в начале. Пугод заканчивает играть — и только тогда реальность начинает существовать. Модди вздрагивает, отходя от транса, и тут же оказывается затянут в плен волнительного взгляда. — Ну как? — Как после вековой разлуки, гляжу на вас, как бы во сне. И вот слышнее стали звуки, не умолкавшие во мне, — не найдя слов лучше, декламирует Модди, считывая улыбку по глазам. — Пушкин? — Тютчев, — поправляет Модди. И добавляет: — Ты правда очень красиво сыграл. — Я рад, что тебе понравилось. — Пугод, осчастливив его лёгким румянцем, разводит активную деятельность, как делает всегда, когда смущается. Он возвращает ноты на место, ёрзает, усаживаясь поудобнее, пробегается по строчкам и усиленно не ловит его взгляд. Модди оказывается достаточно одного шага, чтобы суметь подцепить пальцем подбородок, поворачивая лицо Пугода на себя. Тот рвано выдыхает, глаза прикрывает доверчиво и позволяет себя поцеловать — нежно, робко, осторожно, и в ушах почему-то та мелодия снова звучит, в крови растворяется зависшими в воздухе нотами. Касаться Пугода почему-то кажется богохульством — он сейчас такой… такой одухотворённый, весь в искусстве, в музыке своей, он — как лучшее творение Господа, и дотрагиваться до него — сильнейший грех в мире. Они целуются так, будто это их первое свидание; так, словно любая пылкость и страстность момент испортит, и жизненно необходимо медленно губами шевелить, вкушая самый запретный плод, делить напополам воздух, застрявший между, и растворяться в моменте, превращаться в легато, в связанные друг с другом ноты, чтобы неотделимыми быть, в одно целое слиться. Пугод отстраняется от него за секунду до звонка — и он выглядит так, что Модди хочется мгновенно художником стать и его, с пылающими щеками, со сбитым дыханием и трепещущими ресницами, тут же зарисовать, запечатлеть на века, чтобы потом, через года, люди тоже восхищались его выразительной красотой. — И только б огонь этих глаз целовать я тысячи раз не устал бы желать, — цитирует кого-то Пугод, едва звонок утихает. Тут же поясняет: — Байрон. — Красивый, — шёпотом произносит Модди. — Байрон? — неловко шутит Пугод. — Ты. — Палец легонько гладит щёку, прежде чем Модди руку убирает, неохотно на шаг отступает. Пугод отворачивается, трясёт головой — отросшая чёлка его смущение немного прикрывает. — Всё, Модди, иди уже, — звонко советует он. — Я, может, не хочу уходить, — протестует Модди дурашливо и морщится от гомона школьников, заполнивших коридор. — Ты мне мешаешь репетировать, — бескомпромиссно заявляет Пугод. — Я могу просто молча посидеть! — Ты меня отвлекаешь, — смягчается он. — И никакого дурацкого Баха я играть не хочу! — Оскорбляешь великого композитора, постыдился бы, — подкладывает его Модди, но послушно закидывает рюкзак на спину. — Брысь, — беззлобно отмахивается Пугод и провожает его взглядом на прощание. Модди, продолжая улыбаться, спускается по лестнице — весь флёр возвышенности остался там, в актовом зале, осел на клавишах фортепиано, а сейчас он снова школьник, который хохочет с тупых шуток про члены. Пугод, на самом деле, здорово сплошал, когда рассказал, что умеет играть на фортепиано — потому что все годы обучения в школе его периодически звали играть на всякие мероприятия, обычно чтобы выпендриться и пустить пыль в глаза. Сегодня будет проходить ежегодный городской конкурс чтецов младшей и средней школы — и Пугода позвали играть на открытии и закрытии этого мероприятия, а отказать тот предсказуемо не сумел, да и от части уроков его освободили, тоже плюс. Вообще-то, Модди туда идти не собирался, да и Пугод на вопрос «хочешь, чтобы я пришёл?» мотнул головой и сказал, что ему без разницы. Главное, что после они встретятся и куда-нибудь вместе пойдут — пятница, конец рабочей недели и традиционное свидание. А теперь ошарашивающее открытие Пугода, который играет для него, Пугода, который в музыку душу вкладывает, не давало просто так взять и не прийти. Конечно, на мероприятии он звучать будет совсем не так — и всё-таки… И всё-таки Модди, прибившись к компании из Жирафа, шагает во вполне конкретном направлении — к цветочному магазину. — Ты бы лучше его в ресторан сводил, раз деньги завелись, — бурчит друг. — А веник никому не нужен! — Ну да, ну да, — покивал головой Модди. — Ничего ты не понимаешь в ухаживаниях! — Точно, — расстраивается Жираф. — Вот и Нео так же, наверное, решил. — Вы что, до сих пор не помирились? — ужасается Модди. — Сколько это у вас длится вообще?! Месяц? — Помирились! — протестует Жираф. — А потом опять поссорились. Опять помирились. И опять… — Он машет огорчённо рукой и тяжко вздыхает. — Не складывается у нас с ним. Может, я к вам с Пугодом, третьим? — Размечтался! — Вот и дружи так с тобой, в невинной просьбе отказываешь! — патетично, с надрывом возмущается Жираф. — Ну актёр! — восхищается Модди. — Ты к поступлению-то хоть готовишься, страдалец? — А как же! И день и ночь стихотворения зубрю, — нормальным тоном отзывается Жираф. — Скоро в рифму говорить буду, ждите! — Ждём, — смеётся Модди и задумчиво замирает перед дверями цветочного киоска. Прощается с другом, не пожелавшим смотреть «на грабёж средь бела дня», и заходит внутрь. Юная продавщица ему улыбается приветливо, задаёт уточняющие вопросы и в итоге раскручивает его почти на три тысячи рублей, всё твердя, что за подобный букет это ещё дёшево. Букет, пусть и небольшой, и впрямь выглядит замечательно — белые розы и причудливые, изогнутые цветы — каллы, как сказала флористка — составляют вполне неплохую композицию. Потом Модди забегает домой — оставляет рюкзак, меняет свитшот на рубашку и расчёсывает волосы, не забирая их в хвост. Он почему-то начинает волноваться — волноваться так, будто бы на первое свидание идёт, хотя они с Пугодом встречаются полтора года, да и до этого у него отношения были. Он знает, что Пугод будет деловой, нарядный, в костюме, ещё и «прилизанный, как Драко Малфой из первых фильмов, Модди, я как клоун буду, ну что ты ржёшь!» — а потому звонит отцу с чётким намерением заполучить хотя бы пару тысяч. Тот, как всегда, занятой, извиняется за то, что снова не приехал увидеться, и подкрепляет свои слова аж десятью тысячами — Модди на радостях выпаливает «ничего страшного, па, увидимся обязательно!» и даже не грызётся давно ставшей привычной тоской. Жираф правильно сказал, веник, может, и окажется недооценённым, но ресторан — идея неплохая. К тому же, у них ещё ни разу не было такого классического свидания, и это звучит как повод оплошность загладить. В школе Модди ловит под локоть Клэша, который на добровольной основе частенько занимался звуком на подобных мероприятиях, и спрашивает заговорщицки: — А можно у вас в звукарской цветы оставить? — Можно, — милостиво разрешает он. — Там как раз розы для победителей стоят, приткнёшь куда-нибудь. — Отлично, — оживляется Модди. — А не знаешь, где Пугод? — В гримёрке, — жмёт плечами Клэш. — Я только оттуда, так что двигай быстрее, чтобы сюрприз не портить! — Какой ты проницательный! — восхищается Модди и послушно шмыгает в звукарскую, осторожно воодружает букет на стол, надеясь, что за пару часов без воды он не погибнет, и проходит в зал, усаживаясь за каким-то большим мужчиной, чтобы Пугод его не заметил ненароком. Конкурс начинается с опозданием в ничтожные десять минут — и, когда на сцену выходит Пугод, сердце послушно замирает в горячем восхищении. Раздаётся достаточно известная мелодия, но Модди, хоть убей, название сейчас не вспомнит — он во все глаза смотрит на Пугода и им восторгается, а под веками расплывается недавняя картинка, как он играл для него одного — и это даже гордость вызывает, заставляет чувствовать себя избранным, особенным. За его выступлением следуют аплодисменты — и Модди хлопает едва ли не громче всех. Появляется ведущая, произносит приветственные слова, но дальше слушать особо резона и нет — просто школьники рассказывают стихи, кто-то с выражением, кто-то нет, часть запинается, другая выпаливает едва ли без передыха, но особого удовольствия в этом нет. Впрочем, это же не концерт, а конкурс, пусть и проведённый пышно, со зрителями. Модди замечает знакомые лица в толпе — добровольно-принудительная публика, выбранная классными руководителями. Помнится, пару дней назад он радовался, что не вошёл в этот список — а теперь сидит и играет в «три в ряд», ожидая, когда поток детей иссякнет и Пугод снова начнёт играть. Только единственное, что он ещё не продумал — когда именно дарить цветы. Наверное, логичнее всего сразу, когда Пугод будет кланяться, доиграв композицию, как поступил и в начале. А может, безопаснее будет уже после, когда мероприятие закончится, уже наедине ему букет вручить. И всё-таки Модди склоняется к первому варианту — потому что знает, уверен, что Пугод смутится, зардеется, потом накинется с вопросами и эмоциональными восклицаниями. Но испуг и волнение никуда не деваются даже после принятого решения — Модди пробирает мандраж, непонятный до конца. Время неумолимо летит вперёд, и вот Пугод снова на сцене, снова за инструмент садится и начинает общаться с миром через музыку. Из-под его пальцев льётся мелодия, пока Модди трясущимися руками сжимает букет, прячет его за спину и пробирается к передним рядам. Он ловит на себе удивлённые, местами одобрительные взгляды, и выдыхает, стараясь успокоить бешеное сердце. И вот последний аккорд растворяется под умелыми пальцами — Пугод встаёт, кланяется и ошалело смотрит прямо на него. Пока зал рассыпается в аплодисментах, Модди успевает преодолеть всё расстояние между ними и протянуть букет, глядя на Пугода снизу вверх полными искреннего восхищения глазами. Тот правда краснеет — стремительно, пятнами, и всё происходит чересчур быстро. Модди отходит, понимая, что и у него самого щёки сейчас пылают, а в груди сердце бьётся птицей пленённой. Он выскальзывает из актового зала и направляется к гримёрке — результаты конкурса ему не особо интересны, если честно. — Ты чего творишь! — слёту накидывается на него Пугод, выглядя каким-то… беспомощным, что ли. — Не понравилось? — расстраивается Модди, поднимая брови. — Предупреждать же надо, ну! — Пугод бережно прижимает букет к груди. — Я от шока там чуть не умер! — Я просто хотел тебе приятное сделать, — робко улыбается Модди. — Ты такой… Ты заслуживаешь всего восхищения мира, Пугод! — Зачем мне восхищение мира, если мною восхищаешься ты? — шёпотом спрашивает Пугод и делает шаг вперёд, становясь ближе, и Модди голову немного задирает, чтобы не потерять его взгляд, чтобы не переставать тонуть в нём. Манящие губы так близко-близко, и к ним прижаться хочется так сильно — останавливает лишь букет, который покоится у Пугода в руках. — Ты уже свободен? — шепчет Модди и отмечает краем глаза, что Пугод опускает цветы, прячет их за спину. — Свободен, — выдыхает он в ответ, ошпаривая губы дыханием с мятным привкусом жвачки, и наконец-то целует, прижимается и льнёт. Модди не рискует его обнимать, только аккуратно ладони на плечи кладёт, чтобы костюм не помять, и отвечает, плывёт языком по языку и растворяется целиком в волнах чувств. — Тогда позволишь украсть тебя на свидание? — отстранившись на пару сантиметров, спрашивает Модди. — Позволю, — ни секунды не раздумывая, выпаливает Пугод и упирается лбом в лоб. — А куда? — В ресторан. — Ну ничего себе! — удивляется он и выпрямляется, отступая на шаг. — У нас классическое свидание? Цветы, костюмы, ресторан? — Получается, — смеётся Модди и берёт его за свободную руку. — Рюкзак захвати и я такси закажу. — Ещё и такси! Балуешь? — Иди-иди, — усмехается он и экстренно вспоминает, брал ли он с собой паспорт и стоит ли заказывать вино. Наверное, лучше не надо, Пугод обычно не пьёт, хотя мало ли… Они совсем скоро выбегают из школы — Пугод, поразмыслив, суёт рюкзак в шкафчик в раздевалке и берёт с собой только телефон, пропуск и ключи. — Завтра заберу, — отмахивается он. — Всё равно на репетицию вальса идти! В такси их поджидает молчаливый водитель — почему-то от его серьёзного выражения лица их обоих душит смех, и они переглядываются, еле сдерживаясь, чтобы не захохотать. Пугод всё так же бережно держит букет, гладит самыми кончиками изящных пальцев лепестки белых цветов и улыбается. Говорит на ухо: — Ты мне никогда цветов ещё не дарил. — Понравилось? Точно? — обеспокоенно хмурится Модди, и Пугод смеётся, сжимает его ладонь на секунду. — Очень. — Он зарывается носом в букет, вздыхая аромат, и выпрямляется. — Спасибо. — Пожалуйста, — расплывается Модди в улыбке. Ехать им совсем недолго, да и городок у них маленький, его целиком минут за сорок объехать можно. Пугод выпрыгивает из автомобиля первым, подаёт руку по-джентельменски и подмигивает, а Модди отчего-то смущается, но пальцы его не отпускает, переплетает только. — Если честно, я тучу лет не бывал в ресторанах, — признаётся Пугод. — Так что заказываешь ты, я вообще людей боюсь! Модди смеётся, ласково на него глядит, но соглашается. Они выбирают столик на террасе, где ветви сирени, вот-вот готовой распуститься, образуют приятную тень. — Я себя как в фильме чувствую, — делится Пугод восторженно, когда им, заметив цветы, приносят вазу с водой. Он стягивает с себя пиджак и остаётся в одной рубашке, кокетливо расстёгнутой на пару пуговиц. — Модди, это одно из лучших наших свиданий! — Я раньше думал, что подобное скучно, — кается он в ответ, во все глаза за светящимся от радости Пугодом наблюдая. — С тобой нигде не скучно, — и от этих слов в груди большое солнце зажигается. — Вот будет у меня свой бизнес, стану супер-богатым и каждый день тебя по ресторанам водить буду! — Договорились, — смеётся Модди. Он касается узкой ладони, переплетает их пальцы и чувствует, как вечно не умеющий сидеть на месте Пугод дёргает ногой и периодически касается его колена. Они проводят замечательный вечер — совсем как взрослые, сидят и обсуждают музыку, стихи, договариваются посетить однажды Лувр, и вообще совершить культурное путешествие по странам Европы. Раскрывать новые грани друг друга — занятие интересное, неожиданное, но очень увлекающее, и это будто бы выводит их отношения на новые, доселе неизведанный уровень. — Я в восторге, Модди, — тянет Пугод, когда они уже шагают в сторону домов. — Но наше первое свидание ещё ничего не переплюнуло! — Хочешь, повторим? — тут же зажигается азартом Модди. — Я добуду ключи от крыши, обещаю! И пикник, а? Будем на закат смотреть и вино пить, давай? — Как же он меня завлекает! — хихикает Пугод и останавливается, толкает его чуть в сторону, чтобы с дорожки на траву ступить. — Модди, я на что угодно соглашусь, лишь бы с тобой! Он скрещивает руки у него за шеей, щекочет листьями букета, смотрит так открыто, искренне, честно, словно приглашает заглянуть в его душу на огонёк и остаться там навсегда, на всю жизнь. — Рад это слышать, — откликается Модди и обнимает его за талию, мнёт пальцами тонкую ткань рубашки. — Не замёрз? — Не замёрз, — послушно отвечает Пугод и льнёт ближе, жмётся, такой податливый, счастливый, нежный, что Модди тонет под оглушительными чувствами, и в ушах снова та самая мелодия звучит. — Знаешь, я не любил искусство до встречи с тобой, — произносит он шёпотом. Пугод одними глазами улыбается, пока трётся кончиком носа об нос. — Это потому, что я красиво играю? — Это потому что ты сам — искусство. Сплошное, — негромко объясняет Модди, и Пугод тает, почти беззвучно шепчет: «поцелуешь меня?», и Модди целует, конечно, он отказать не может и не хочет — зато вжиматься в него, сплетаться душами и ласкать родные губы очень даже хочет. Слово на букву «Л» всё крутится на языке, вертится, но Модди давит его, втискивает в поцелуй, уговаривая подождать — не время ещё для таких откровенных признаний, слишком рано, слишком ненадёжно такое говорить, пока вы оба лишь маленькие школьники. Пока им достаточно лишь намёков, цитат и искристых взглядов — ведь эта подростковая, волнующая всю душу влюблённость бывает один раз в жизни, и глупо будет не насладиться ей по полной, прежде чем переходить дальше, в долгоиграющие планы и связь на все оставшиеся года. В связь, небесами благословенную.