Люди детям не игрушки

Задумчиво помешиваю остывший кофе чайной ложкой, продолжая смотреть в пустоту. Сережа, опершийся на столешницу и смотрящий на меня, только горестно вздыхает и поворачивается к чайнику, вновь включая его, чтобы подлить кипятка мне в кружку. – Сень, уже ж месяц прошел, чё ты мучаешь себя? Я молчу, потому что не знаю, что ответить. – Ты же обещал, что будешь жить дальше и забудешь о нем. Он грузно плюхается на стул рядом со мной и пытается заглянуть мне в глаза своим сочувствующим взглядом побитой дворняжки. Вообще Сережа хороший. Очень хороший. Хотя, после того, что он для меня сделал, в пору сказать "лучший". Лучший друг, лучший помощник, лучший собутыльник, лучший соц-педагог, с которым я познакомился ещё в детском доме. И в этом я убедился, когда он в девять утра сорвался на вокзал по первому моему звонку, чтобы забрать меня, отвезти к себе, накормить и дать проспаться после тяжёлой ночи. И все это, не задавая ни единого вопроса. Чудо, а не друг. Конечно, после недельного наблюдения моей депрессивной бессмысленной жизнедеятельности, все же пришлось ему рассказать, о своем последнем году жизни, но он хотя бы не осудил. Даже не посмотрел искоса. Пожалел, посочувствовал, а потом и пинка дал под зад, ибо жизнь продолжается, а не зацикливается на "длинном богатеньком мудаке". Под действием этого пинка я даже смог вновь устроится на работу, но ничего более высокооплачиваемого с моим образованием, чем прежнее место работы, я, к сожалению, не нашел. Отель, что за прошедшие почти одиннадцать месяцев стал чужим, встретил меня все тем же начальством и наполовину сменившимся составом коллег-горничных, так что теперь я стал даже не единственным парнем. Сережа великодушно з̶а̶с̶т̶а̶в̶и̶л̶ разрешил временно пожить у себя, пока я снова не стану "живчиком с шилом в жопе", каким был раньше, иначе я, наверняка, загнусь под гнетом своего разбитого сердца и жуткой вони из вентиляции в своей доисторической однушке на краю города. И вроде все складывается прекрасно, жизнь постепенно налаживается, я вновь начинаю социализироваться, но ни о каком счастье не может идти и речи. Все ещё больно. Всё ещё не забыл. Все ещё люблю. Как бы хотелось, чтобы все было так как сказал Сергей. "Стокгольмский синдром, Арс, слыхал? Скоро попустит и возненавидишь этого гада." Вот только время шло, а боль в груди при одной лишь мысли всё вспыхивала, а язык назвать Антона "гадом" всё не поворачивался, хотя кроме как "гадом" его больше никак и не назовешь, если не влюблен. А я влюблен. До боли в сердце и ночных истерик влюблен. До беспамятных попоек на Матвиеновской кухне и жесточайшего триггера от одного лишь упоминания имени. Глупо и бессмысленно влюблен. Так, что волосы на себе рвать охота от самопрезрения и жалости к себе. Вот только никому это не нужно. Ни Серёже, который уже месяц за этим моим цирком наблюдает, ни мне, изведенному, дошедшему до нездорово маленького числа на весах, ни, тем более, Антону. Ему вообще это никогда не нужно было. А тут наивный неопытный я со своими чувствами. Аж плакать хочется от несправедливости жизни, но нельзя – Сережа точно отвесит за нытье. – Арс, ау-у... – Да пытаюсь я, Серёнь, – вздыхаю обречённо, так и не притронувшись к кружке. – Чёт не заметно. – Сам-то со своей Аней то сходишься, то расходишься. – Тему переводишь? В прихожей хлопает дверь и тут же по квартире разлетается задорный детский писк. На кухню влетает четырехлетняя темноволосая бестия и с разбегу впечатывается в ноги Матвиенко, ультразвуком повторяя "Папа, я в садике Оксану из пластилина слепила!" Сережа в срочном порядке удаляется в детскую, чтобы изучить непонятное пластилиновое месиво, названное в честь старшей сестры, в то время, как сама Оксана устало вползает на кухню и плюхается на стул напротив Арсового. – Привет, бездельник, – язвительно бросает она, как и положено детям в пятнадцать лет. – Чё это я бездельник, у меня сегодня законный выходной, – усмехаюсь на высунутый язык и предлагаю погреть ужин, получая незамедлительное согласие. Сережа, кстати говоря, ко всему ещё и лучший отец. Пусть и не родной. Оксану он удочерил, ещё когда только-только устроился на работу в детдом – десять лет назад, а через несколько лет, предварительно посоветовавшись с дочкой, забрал двухлетнюю Юлю. Я даже помню оба эти момента. Потому что оба раза обижался, что Матвиенко забрал не меня, пусть обида и была совсем не серьезная, скорее просто, чтобы потрепать нервы альтруистичному другу. Теперь же мы все живём, как одна не родная, но очень крепкая семья, и всех абсолютно все устраивает. А во мне не угасает надежда на то, что всё будет хорошо. ### Самая обычная рабочая смена, начавшаяся с утренней уборки холла не предвещала беды. На часах ещё не было и девяти, а значит бо́льшая часть гостей либо досыпала в своих номерах, либо тихо-мирно завтракала в ресторане отеля, не мешая мне опрыскивать удобрениями огромные комнатные растения под два с лишним метра. В такое время в отель редко кто заселялся, поэтому портье лениво развалились за стойкой, не ожидая, что в следующую секунду кто-то посмеет нарушить их утреннюю рефлексию. – Доброе утро, могу заселиться в какой-нибудь номер? Желательно люкс. Извиняюсь, не успел заранее забронировать номер. Я краем уха прислушиваясь к переговорам подсуетившегося персонала с неожиданным гостем и не успеваю удивиться тому, что кто-то заселяется в такое время, да ещё и в понедельник, как по телу проходит дрожь осознания. Голос до боли знакомый. Как в замедленной съемке поворачиваюсь в сторону стойки администрации и, кажется, умираю, потому что никаких движений больше совершить не в состоянии. Антон стоит оперевшись локтями на столешницу и старается дружелюбно улыбаться Наде и Игорю, но только я знаю, что в глубине души он точно хочет их обоих придушить – не выспавшийся Шастун утром страшен как никогда более. Не совсем вовремя догоняет мысль, что если он сейчас повернет голову на сто двадцать градусов, то я окажусь прямо перед его носом, только в десяти метрах. Я с трудом заставляю себя отвернуться и в ускоренном темпе свалить в отделение хаускипинга, пока не случилось что-то непоправимое. В груди всё болезненно сжимается, а сердце радостно трепещет, отдаваясь глухим стуком в ушах. Душа так и поёт: "Антон приехал за мной!" Голова же старается сохранить рациональность. Тут три варианта: а) Антон приехал в Питер повеселиться, как в тот раз, когда мы познакомились. б) Антон приехал в Питер по рабочим делам. це) Антон приехал, чтобы найти меня и... подать в суд за несоблюдение трудового договора, ведь до окончания срока ещё целый месяц. Другого не дано, потому что... Потому что. Нельзя снова поджигать фитилёк бессмысленной надежды – слишком велика вероятность увидеть осечку, а не яркий огненный фейерверк. Я быстро сбегаю по лестнице в отдел прачечной и подлетаю к охнувшей от неожиданности хаускипинг-менеджеру. С детства развитое актерское мастерство не составляет труда весьма правдоподобно отыграть отвратительное самочувствие, и, спустя всего две минуты кривляний, я победно сжимаю в руке официальное разрешение на недельный больничный. Покидая здание отеля, я ни разу не оборачиваюсь, а в голове не возникает ни единой мысли вернуться. Так будет лучше. Я ещё не готов впускать в свою налаживающуюся жизнь человека, который точно ее испортит. Остаётся только надеяться, что Антон здесь не по мою душу, и недели хватит, чтобы отсидеться в относительной безопасности. ### Сережа опять не задаёт никаких вопросов и даже старается не смотреть на меня с подозрением, за что я ему вселенски благодарен. А вот чересчур любопытная Оксана целых пятнадцать минут пытает в гостиной, стараясь выдавить из меня причину моего хуипинания. К счастью и на такую напасть есть своя управа – пятихатка у юной вымогательницы в кармане, а я свободен на целую неделю. К следующему вечеру начинаю потихоньку успокаиваться. Мысли об Антоне вновь сокращаются до того минимума, что я добился за прошедший месяц, а большую часть занимают размышления о предстоящем поступлении. За почти год работы на Шастуна у меня скопилась не маленькая такая сумма, которая позволит мне хотя бы на первое время уделять больше внимания учебе. Из сложного осталось только пройти на бюджет и составить график совмещения института с работой. Из размышлений о светлом будущем вырывает настойчивый визг дверного звонка и крик Серёжи, просящего открыть дверь. В глазок я даже и не думаю смотреть, потому что... кто вообще смотрит в глазки. Распахиваю дверь сразу, в ожидании увидеть кого-то, кого мог ждать Сережа в вечерний час, но запоздало вспоминаю, что у Матвиенко особо и нет таких друзей, которых можно позвать в дом. Антон стоит, расслабленно прислонившись к стене у двери, но поджатые в волнении губы не скрывают переживаний. Первой реакцией было – тут же захлопнуть дверь, однако у Шастуна, по всей видимости, другие планы. Он успевает поставить ногу в проем и не дает мне сбежать, вцепившись в локоть. – Пусти! – пытаюсь вырваться, но хватка у него железобетонная. – Я хочу поговорить, – он чуть разжимает пальцы и пошире раскрывает дверь, удерживая ту, чтобы я опять не рыпнулся. – Просто послушай меня. Я напряжённо выдыхаю и уже морально готовлюсь услышать обвинение или угрозы. – Не запугивай меня, я все равно не вернусь, – выпаливаю сразу, чтобы сократить разговор до минимума. – Можешь подавать в суд, – почему-то кажется, что услышать от него лишь подтверждение моих слов, а не самостоятельную предъяву, будет легче. Антон на секунду даже теряет серьезное выражение лица, брови взлетают на лоб, а рот чуть приоткрывается в удивлении. – Что? Суд? – он кажется по-настоящему потерянным, но я все ещё недоверчиво щурюсь, обняв себя руками. – Я не... Ты правда подумал, что я приехал, только чтобы угрожать тебе судом? – А что? Не только? – Послушай, Птенчик, я... – он выдыхает, собираясь с мыслями, – Прости меня. За всё. Я правда даже не задумывался, как тебе было неприятно. И я очень хочу, чтобы ты вернулся. По началу я даже не верю своим ушам. Сердце сжимается, а в животе опять порхают бабочки. Но внешне я лишь горько усмехаюсь: – Мне было не неприятно, Антон, – тот снова таращится на меня в непонимании. – Мне было больно. Всегда. Когда ты прогонял меня после секса, когда обращался как с вещью, когда называл игрушкой. А знаешь, почему я это терпел? Потому что, блять, любил тебя. И больше не мог жить с тобой, зная, что для тебя я – предмет интерьера, который можно трахать и хвастаться им перед друзьями. Лицо Антона с каждым словом становится все серее. Взгляд приобретает тусклый, перегруженный виной оттенок, а руки окончательно отпускают дверь. – Если в тебе есть хоть что-то человеческое, то прошу, отпусти меня и найди себе другую игрушку. Я ещё никогда не говорил с ним так. Но дальше терпеть у меня не было ни сил, ни желания. Я вылил на него всю свою душу и от этого стало намного легче. Тут из кухни доносится крик Матвиенко, который вдруг вспомнил, что я пять минут назад ушел открывать дверь. Антон на него, как-то недобро сверкает глазами и, чуть нахмурившись, спрашивает: – Кто это? Твой парень? – мне сначала даже кажется, что он шутит, но взгляд серьёзен как никогда. Это что, ревность? Или глупое, бессмысленное собственничество? Я на мгновение подвисаю, а потом в голове вдруг что-то щелкает. Голос становится совсем сиплым, и приходится поднимать глаза к потолку, чтобы не выступили слезы. – Да, Антон. Я думаю тебе пора, – с этими словами я дёргаю дверь на себя, слыша вдогонку: – Птенчик... – Меня зовут Арсений! Дверь захлопывается. И я не оставляю шанса, поворачивая замок. По щеке незаметно скатывается слезинка, и я с силой ударяю кулаком по двери, проклиная Шастуна всеми возможными проклятиями. Столько работы в унитаз. Стоило только ему появиться на пороге, как он испортил вообще всё, к чему я шел этот мучительный месяц. Ненавижу! ### Нажимаю кнопку третьего этажа, слегка покачивая головой под музыку в старых наушниках. Настроение чуть приподнятее обычного, поэтому я стараюсь сфокусироваться на работе, чтобы его не испортить. Я только что договорился с начальницей о сокращённом графике, чтобы оставить время на учебу и она восприняла все весьма положительно, даже поздравив с успешным поступлением на бюджет. Самому не верится, что я теперь ещё и абитуриент актерского ВУЗа. Сережа, кажется, рад ещё больше моего – объявил, что гордится мной, потому что я в некоторой степени ему как сын, и поэтому до конца учебы буду жить у него, чтобы заработанных у Шастуна денег хватило на долго. Святой человек, ей богу. Оксана тоже поздравила и даже маленькая Юля, которая ничего не поняла, счастливо прыгала вокруг меня весь вечер. Даже недавний инцидент с Антоном не смог омрачить вчерашний день. И сегодня пусть только попробует. Он уже парочку раз приклеивался на работе с вопросами, но пока что мне удавалось быстро от него отвязаться. И чего этот мудак не свалит в свою Москву... Служебный лифт с грохотом открывает мне проход в коридор третьего этажа, и я неспеша иду к своему номеру, толкая перед собой тележку. На стук в дверь никто не отзывается и я открываю ее своей ключ-картой, спиной затаскивая внутрь свой арсенал. – Что за...? Просторная гостиная люкса с лёгкостью вмещала в себя круглый обеденный стол, накрытый скатертью и серверованый всеми возможными приборами, в центре небольшой букет с, кажется, пионами, а вся комната обставлена полусотней зажженных свечей. На мгновение подумалось, что я прервал чье-то романтическое свидание, однако в комнате никого нет. – Нравится? – Антон появляется из ниоткуда, напугав до полусмерти своим низким хрипящим голосом. Я хватаюсь за сердце и выдыхаю, а он ничуть не стыдливо усмехается. – Извини, не хотел пугать. – Я стучал, но ты не ответил, – севшим голосом мямлю я, – Прости, если помешал, я позже зайду... – Подожди, Пт... Арс, – поворачиваюсь, но взгляда не поднимаю – отчаяние в нём так и сквозит. – Я правда хочу поговорить. – О чём? Мы разве не поговорили ещё на той неделе? К тому же тебе явно сейчас не до этого. – Нет, это ты говорил, а я молчал. И вообще-то это всё для тебя, – он обводит рукой помещение, выжидая мою реакцию. – Серьезно? Зачем, Антон? Я правда не понимаю... – смешанные чувства не дают рационально мыслить. Антон сделал это все для меня? Зачем? Настолько ему не хочется отпускать любимую игрушку? – Ну так сядь и послушай, – приказывает он, вовремя спохватившись и добавив, смягчившись, – пожалуйста. Кожаное кресло мягкое и комфортное настолько, что сидеть на нем в своей грязной рабочей одежде чертовски некомфортно, и я стараюсь занимать как можно меньше площади сиденья. – Закажешь что-нибудь? Мы можем вызвать официанта и... – его обрывает моё отрицательное качание головой, но настрой на разговор в нем явно не так просто сбить. Становится немного страшно. Вдруг сейчас он опять что-то скажет или сделает, что заставит меня вернуться? А возвращаться туда, откуда с таким трудом – моральным, а не физическим – сбежал, совсем не хочется. Лучше переболеть это здесь и сейчас, чем по новой переживать все те мучения. Снова попасть в эту ловушку недопустимо. – Арс, я понимаю, что натворил хуйни, – начинает он, и я отчётливо улавливаю нотки волнения в голосе. – Сделал тебе больно, и не раз. Я не считался с твоим мнением, принимая тебя как должное. И по началу ты правда был всего лишь развлечением... – Развлечением... – отстраненно повторяю я. – Ты же буквально меня изнасиловал. – Я... я знаю, – понятия не имею, можно ли доверять этому щенячьему взгляду и вселенской вине в выражении лица, но на всякий случай отвожу глаза, утыкаясь в зашторенное окно. – И я пиздецки перед тобой виноват за это, и за всё остальное. Я даже не задумывался, что должен был принять во внимание твоё состояние, но это совсем не оправдывает меня. Этот месяц без тебя, – он сглатывает, сцепляя руки в замок на столе, – я пытался убедить себя, что моя жизнь ничуть не изменилась после твоего ухода. Но это нихрена не так. Я даже на работу не мог отвлечься, потому что постоянно думал о тебе. Думал о том, как уебански поступал с тобой почти целый год. Арс, прости меня, я готов на коленях умолять, настолько мне без тебя херово, только прости и вернись ко мне... Я сделаю все, что захочешь, только вернись. Лёгкие сжимаются от умоляющего, полного раскаяния голоса. В носу щипет от накатывающих слез, но за прошедший месяц я научился их сдерживать. Сердце так и скулит, взывая поддаться искушению, но разум жестоко подкидывает воспоминания из прошлого, отрезвляя, заставляя замкнуться и перестать реагировать на внешние раздражители. – Ты правда думаешь, что я смогу вернуться к тебе? – безэмоциональный пустой голос пугает меня самого, но по-другому сейчас никак. – Но ведь я все осознал, Арс, попросил прощения, я все понял и больше не... – потерянного лица я не вижу, потому что смотрю в стену, а точнее в пустоту. – Ты ничего не понял, если думаешь, что я когда-нибудь буду с тобой после всего, что ты сделал. Антон, – я резко фокусируюсь и ловлю его взгляд, всматриваясь в самую глубину зелёных глаз. – Я никогда тебя не прощу. ### Сережа в очередной раз вздыхает и ерошит мои волосы пальцами. – Арс, ну хорош киснуть. – Серёж, почему я всё ещё люблю его? – мямлю я, уткнувшись носом в подушку на диване. Вернувшись домой после разговора с Шастуном не хотелось ни есть, ни пить. Да даже жить не особо-то хотелось, что естественно не осталось незамеченным заботливым другом. – Почему я не люблю, например, тебя? Ты такой хороший, пожить пустил, нытье мое уже месяц слушаешь... – Ой, дурак, – фыркает Матвиенко. – Любовь зла – полюбишь и такого мудака, как твой Антон. – Он не мой, и там про козла вообще-то было, – воздуха начинает не хватать, но показывать свою страдальческую морду Серёже не хочется. – Арс, ну отвлеклись ты, что ли. У тебя совсем скоро учеба начнется, может там познакомишься с кем-нибудь... – Ладно, ты прав, – все-таки выглядываю на свет божий. Серёга смеётся с моего потрепанного вида, а я правда задумываюсь о ближущемся начале учебного года. ### – Не знаешь, зачем нас тут собрали? Одногруппник – то ли Витя, то ли Гриша, – по воле судьбы сидящий слева от меня, настороженно косится на сцену. Я лаконично пожимаю плечами, без особого интереса наблюдая за постепенно наполняющимся актовым залом. С начала учебы прошло чуть больше недели, и пока что меня абсолютно все устраивало, так что повода переживать из-за внезапного собрания перваков на какое-то важное объявления я не видел. – Ты же Арсений, да? – продолжает допрос одногруппник. – Угу. – А я Слава, Чепурченко. А нет, не Витя и не Гриша. – Да, я помню. – Может после пар сходим в какой-нибудь бар, м? Я ещё ни с кем тут особо не знакомился, неплохо бы начать. – Да, не плохо бы, – я натянуто улыбаюсь, но не потому что Слава мне не нравится, нет, довольно милый парень. Просто настроения нет с самого утра. А всё из-за Антона, который вчера снова прицепился в Отеле. Мысли об увольнении уже не кажутся такими абсурдными, потому что сил сопротивляться его напору с каждым таким разом все меньше и меньше. Всё по одному кругу: Антон ловит меня в коридоре, миллион раз извиняется и обещает измениться, пытается втюхать какую-нибудь дорогую побрякушку и смотрит, смотрит, смотрит своими грустными виноватыми зелёными глазами, которые снова и снова заставляют скоропостижно сбежать, чтобы не выдать зарождающегося в душе сомнения. – Внимание, уважаемые студенты! – какая-то полная звонкоголосая тетка – вроде бы ректор – встала посреди сцены, привлекая к себе внимание. – Я хочу сделать важное объявление!... Объявление, заключающееся в том, что в этом году добавилось много бюджетных мест, которые обеспечил ВУЗу некий благородный спонсор, бескорыстно пожертвовавший кучу капусты в фонд университета. Под конец витиеватого, усыпанного комплиментами великодушному благодетелю монолога я уже чуть ли не валюсь со стула, еле держа слипающиеся глаза открытыми. Параллельно успеваю удивляться невероятной способности ректорши говорить очень много, но мало, и односложно отвечать Славе на какие-то комментарии к происходящему. – Господа-студенты, я попрошу вас поприветствовать и поблагодарить за столь щедрый вклад Антона Андреевича Шастуна! Зал рассыпается в аплодисментах, а я чуть не подскакиваю на месте, вытаращившись на сцену. На которой стоит никто иной как, мать его, Антон! Стоит и улыбается своей дежурной дружелюбной улыбкой. Машет и даже говорит пару слов в микрофон, но я ничего не слышу. Да и не хочу слышать. Еле досиживаю остаток ректорского монолога, хватаю Славу в охапку и решительно направляюсь к выходу из университета. – Арс? Ты чего такой, чё случилось? – Слава тоже хороший. Как и Сережа. Вон, беспокоится, по глазам видно. Но мне сейчас не до этого. Голову не покидает назойливая мысль, что если я прямо сейчас не сбегу, то потом уже не получится. Слава – слава богам – не особо сопротивляется, кажется, даже радуясь моему рвению потусить вместе. Мы выходим из здания на свежий сентябрьский воздух, но за ворота выйти не успеваем. – Арс! – Шастун выскакивает вслед за нами, а я останавливаюсь и обречённо смотрю в небо, мысленно взывая к... кому-нибудь. Антон скоропостижно догоняет нас и останавливается рядом с изумлённым Чепурченко, окидывая того подозрительным взглядом. – Зачем ты это сделал, Антон? – без лишних реверансов спрашиваю в лоб. Однако он ничуть этому не смущается, очевидно привыкнув к моей на него реакции. – Для тебя, – говорит как само собой разумеющееся, а я только тяжело вздыхаю и отхожу в сторону, чтобы не вмешивать нового знакомого в своё прошлое. – Мне ничего от тебя не нужно, ты не понял? – А я от тебя не отстану, ты не понял? – моментально парирует Антон, настроенный сегодня чересчур воинственно. – Я. Не буду. С тобой, – выплевываю ему в лицо, молясь, чтобы голос не дрогнул. – Ты эгоист, Шастун, и кроме себя самого тебя ничего не волнует, так что найди себе другое развлечение и не трать мое время. Так правильно. Так правильно. Так правильно... – Не хочу, – пожимает он плечами. – Не хочу тебя отпускать, я эгоист. – Ты в Питере уже почти месяц, тебя на работе не хватились? – пытаюсь найти другие способы. – Оставил Поза за главного, работаю удаленно. Пошли на свидание? – Нет. А что на счёт твоей девушки? Ира, кажется? – Она придумала себе наши отношения, между нами ничего кроме секса не было и не будет. – Тогда передай ей мои соболезнования, уж я-то знаю какого это, – память регулярно подкидывает картинки из прошлого. Снова хочется сбежать отсюда. – Арс, я не... – Антон тихо чертыхается и поворачивается в сторону неловко переминающегося Славы. – Это кто вообще? – пыхтит недовольно, и мне даже становится смешно от его необоснованной ревности. – Тот, кому ты оплатил бюджетное место, пока что просто мой однокурсник, – хмыкаю, следя за его сдержанной реакцией. Как бы он ни старался скрывать эмоции, сжатые в тонкую полоску губы говорили все за него. – У тебя же есть парень, – выгибает он бровь, а я мысленно даю себе затрещину. – Тебя это не касается. Не прощаясь, возвращаюсь к Славе и обещаю объясниться по приходе в бар. Мы наконец-то выходим за территорию университета. Антон догнать или ещё как-то помешать не пытается, видимо, признав поражение, а я надолго задерживаю дыхание, чтобы пустота в груди сменилась болезненным жжением. ### – Шастун, не путайся под ногами! – рявкаю я, когда Антон в очередной раз преграждает моей тележке дорогу своей тушей. – Хватит убегать от меня, Синеглазка, – канючит тот, не слушая. – Сколько раз мне ещё извинится? – Да хоть сто, Антон, ты же знаешь мой ответ. – Я куплю этот отель, и тогда ты точно не сможешь от меня сбежать. – Это в твоём стиле, – фыркаю я, пытаясь объехать его, специально побольнее задев тележкой. – Но я все равно смогу уволиться. Захожу в отдел хаускипинга, оставляя тележку в стороне, но Антон, вопреки моим ожиданиям, бесцеремонно проходит за мной. – Хочешь, я подарю этот отель тебе? Прикольно будет из горничного в хозяина... – какой-то он сегодня слишком энергичный. Словно качает энергию из меня, ибо я еле стою на ногах от усталости. – Ага, из грязи в князи... Антон, ты идиот? – спускаюсь в прачечную в надежде отвязаться, но Шастуну абсолютно плевать на правила, как и всегда. – Арс, ну прости меня, ну пожалуйста, – меняет тактику, и начинает снова жалобно выть. – Да, я редкостный мудак, козел, еблан. Я ненавижу себя за то как поступал с тобой, и мне не нравится себя ненавидеть. – Ничем не могу помочь. Когда на нас обращаются взгляды других горничных, в том числе и хаускипинг-менеджера, я начинаю старательно делать вид, что ничего не происходит, а Шастун – просто сумасшедший, увязавшийся за мной. Того же совершенно ничего не колышет, он будто и не замечает никого, кроме меня, что безусловно льстит, но ситуацию не улучшает. Я открываю ключём картой дверь в раздевалку, если быстро захлопнуть – Антон не сможет попасть внутрь. – Арс! – Что? – Ну прости меня! – Прощаю, иди нахуй! Красноречиво хлопаю дверью и тут же прислушиваюсь к происходящему снаружи. Антон, потоптавшись с минуту на месте, коротко ругается и покидает отдел хаускипинга по настоятельным рекомендациям главной горничной. ### Я разглаживаю новое постельное белье на кровати, пока Оля заканчивает протирать пыль. – Ну блин, мне то хоть расскажи, – обиженно дует она губы, складывая руки на груди. – Вы достали уже, чё ты хочешь, Оль? – раздражение льет через край. Девчонки уже неделю не дают мне проходу, прицепившись с вопросами. – Хочу понять, почему богатый, харизматичный дядька, да ещё и не урод, уже два месяца бегает за тобой и просит прощения. А ещё хочу знать, почему ты до сих пор не запрыгнул ему на шею, свесив ножки, а стоишь тут с пылесосом в зубах и выебываешься. М-да. Куда прямолинейней. – Потому что все гораздо сложнее, чем вам всем кажется. – А чего сложного? Я вижу, как ты смотришь на него, и как он на тебя. Мужик же буквально в ногах у тебя валяется, прощения за что-то просит, чё тупишь? – Я не туплю, – вздыхаю, откидывая голову назад, и решаюсь сказать. – Я боюсь. Наступить на те же грабли. Плюхаюсь на идеально заправленную мной же кровать и утыкаюсь взглядом в пол. Оля аккуратно присаживается рядом. – Так это правда, что ты год назад уехал в Москву, чтобы работать у него? – Угу. – И что он сделал? – Много чего, – обрубаю, всем видом транслируя недовольство сей темой. На этом разговор негласно объявляется завершенным. Я поднимаюсь, отрешённо заканчиваю уборку, и выхожу вместе с Олей из номера. И тут же натыкаюсь на него. – О, так вот ты где, – Антон широко улыбается, а я только сильнее начинаю беситься. – Съеби с дороги. – Как грубо. Антон всё же отходит в сторону, пропуская тележку, но, стоит мне поравняться с ним, хватает за руку. – Иди, – коротко бросает он Оле, и та, с секунду помявшись, хватает тележку и покидает коридор, оставляя нас наедине. – Отпусти, – шиплю предостерегающе, дёргая рукой. – Не отпущу, пока не согласишься на свидание со мной, – спокойно произносит он и притягивает меня ближе к себе. – Ты ахуел? – Птенчик, я устал бегать за тобой. – Так катись в свою гребаную Москву! – кричу на него и с силой дёргаю руку, однако Антон сильнее и, если не захочет, вырваться не даст. От собственной беспомощности и тупости становится обидно. Этот человек испоганил мне жизнь, и мало того, что я не могу вычеркнуть его из этой самой жизни, так ещё и влюблен в него до сих пор. Как бы ни отпирался и ни сопротивлялся. А он только хуже делает своей назойливостью. Дыру в сердце ножом ковыряет, а я и рад. – Не могу, – просто отвечает Антон. – Не могу без тебя и всё. – Можешь, просто не хочешь, потому что избалованный эгоистичный ребенок, который привык получать все игрушки и ни с кем не делиться. Отпусти! – Нет! Дай мне шанс всё исправить, пожалуйста! Я готов измениться, я на всё готов, только прости меня! – Отпусти, Антон! – к горлу подкатывает ком. – Нет! Свободная рука взлетает прежде, чем я успеваю осознать. Влепляю ему пощечину, не сильно, но достаточно, чтобы успеть вырвать руку в момент замешательства. Даже успеваю сделать пару шагов в сторону лифта, но замираю, заслышав крик управляющей: – Арсений! – она подлетает ко мне так молниеносно, что я мимолётно отмечаю, что не зря обитатели отеля называют ее "фурией". – Ты уволен, чтоб сегодня же тебя здесь не было, – цедит она мне в лицо с нескрываемым презрением. Я только грустно улыбаюсь ей и тихо отвечаю "как скажете", кинув пустой взгляд на растерянного Антона, и как можно быстрее ухожу, краем уха слыша рассыпающуюся в извинениях управляющую. Наверно, так будет лучше. Устроюсь в другое место, зато там не будет Антона – не будет и искушения. Больно ли мне? Конечно. Но я привык. Привык. Неспешно собирая вещи в раздевалке, спонтанно решаю отметить сие событие в баре и зову с собой девчонок, собравшихся меня провожать. Мы не спеша собираемся, дожидаясь закрытия смены и параллельно обсуждаем произошедшее. Точнее обсуждают девочки, а я молча пытаюсь уместить в сумку все свои вещи разом. – Вот стерва злобная. – Надо ж было ей так вовремя там появиться. – Лишь бы всем жизнь испортить, – наперебой причитают горничные, с сожалением поглядывая на меня. Вопросов больше никто не задаёт, то ли из тактичности, то ли потому что Оля успела что-то шепнуть. Монотонный гул в раздевалке резко прерывается, и я удивлённо оборачиваюсь, оглядывая притихших коллег. Управляющая неловко проходит вглубь комнаты, останавливаясь напротив меня. – Можете не собирать вещи, Арсений, Вы не уволены, простите, что погорячилась. Бегающий взгляд и лицо, сильно бледнее обычного, явно говорят, что не особо-то ей хочется стоять сейчас передо мной и унижаться. И приложить к этому руку мог только один человек. Конечно же, первой мыслью было взбрыкнуть, ибо, как я уже говорил, шастуновские подачки мне не нужны. – Да нет, – пожимаю я плечами, – Вы все правильно сделали, я же ударил гостя, всего доброго, Анастасия Евгеньевна. Я пытаюсь обойти ее, чтобы покинуть помещение, но она мягко останавливает меня руками. – Прошу, останьтесь, я ведь понимаю, что у Вас были на то причины. К тому же Антон Андреевич нисколько не в обиде и даже очень настаивал, чтобы я Вас вернула. – Угрожал, Вы хотели сказать? – как бы между делом уточняю я, наблюдая, как вытягивается ее лицо. Горничные вокруг нас привратились в каменные изваяния, улавливая каждый звук. – Ч-что? Нет, конечно нет, с чего... – Ладно, я останусь, не переживайте, – я не даю ей договорить, потому что не вижу в этом смысла. В ее глазах отчётливо читается страх запуганного хищником зверька. Такой взгляд я частенько видел в зеркале первое время в особняке Шастуна. – Прекрасно, спасибо, – управляющая тут же расслабляется, легко улыбаясь, – я тогда пойду. Хорошего дня, Арсений, на завтра можете взять отгул. Дверь закрывается, а в раздевалке становится громче прежнего. Еле вырываюсь из этого змеиного гнезда сплетен и интриг, поднимаюсь в холл и бегло оглянув помещение собираюсь идти к лифту. – Не меня ищешь? – Антон оказывается на диване рядом с барной стойкой. – Тебя, – усмехаюсь, замечая неподалеку напряжённо поглядывающую на нас Анастасию Евгеньевну. – Перестань кошмарить моё начальство. – Да я просто попросил ее не увольнять тебя. Хотя я бы не хотел, чтобы ты тут работал, так что не знаю зачем это сделал, – задумчиво чешет он голову, а затем машет в сторону кресла напротив, предлагая мне сесть. – Зато хотел бы, чтобы я работал на тебя, да? – фыркаю, но в кресло сажусь. – Нет, хотел бы, чтобы ты вообще не работал, а нормально посвятил себя учебе, как делают все, – серьёзно? Ему не плевать на это? Верится с трудом. – Так делают не все, а те у кого есть деньги, Антон, – поясняю ему, как малолетнему ребенку, на что он изумлённо вскидывает брови. – И что, когда ты не учишься – то работаешь, а когда не работаешь – учишься? – Да, Антон, как и другие небогатые студенты, – уже откровенно смеюсь над ним. Я, конечно, знал, что Антон родился с золотой ложечкой в заднице, но что он настолько не осведомлен о жизни простых смертных, даже не догадывался. – Кошмар какой... – Это жизнь, – пожимаю плечами. – А твой парень тебе денег не даёт? – Он и так немного зарабатывает, а ему ещё детей кормить вообще-то, – я быстро ориентируюсь, подпитывая свою ложь. – У него есть дети? – Антон, тебя это... – Не касается, да, я помню. Арс, давай я дам тебе столько денег, сколько нужно, а ты будешь спокойно учиться? – Мне ничего от тебя не нужно, Антон, – я поднимаюсь с кресла, и он вскакивает за мной. – Просто не мешай мне. – Дашь мне шанс, и не буду, – улыбается он солнечно, видимо радуясь моей сегодняшней разговорчивости. – Кстати, Анастасия Как-то-там дала мне твой новый номер в качестве извинения. Добавишь меня в друзья? – Не в этой жизни, – бросаю уже через плечо, тут же отворачиваясь, чтобы не спалить собственную улыбку. ### Антон, 16:21 Ну как? Закрыл сессию? Всё сдал?

Вы, 16:26

Сдал

Всё на 5

Только по истории кинематографа 4

Антон, 16:27 С почином) Я тут как раз недалеко от шараги твоей, могу заскочить.

Вы, 16:28

Валяй

Ага, конечно. "Как раз недалеко" он. Настолько недалеко, что когда я через три минуты выхожу из здания института, он уже стоит и курит, привалившись к своему Тахо. Завидев меня, тут же откидывает сигарету и широко улыбается, взмахивая рукой для привлечения внимания. – И давно ты тут тусишь? – спрашиваю, не скрывая ухмылки, заранее зная ответ. А он знает, что я знаю. Но все равно подыгрывает. – Да минуты две, ты о чём? – а пальцы посинели от двухминутного перекура? Небось из машины вышел ещё до того, как написал мне. – Холодно, капец, – выдыхаю, и пар тут же окутывает мое лицо. В январе настигли нешуточные морозы. – Садись быстрее, – Антон заботливо открывает пассажирскую дверь, запуская меня внутрь, а сам вскоре оказывается на водительском. – Куда едем, начальник? – имитирует он грузинский акцент, заставляя меня улыбнуться. – Наверное надо отметить сессию. – Конечно надо, есть предложения? Тут надо подумать. После последней попойки в общаге у Славика пить совсем не хочется, а перед Антоном, которому я, будучи пьяным, названивал, до сих пор стыдно. А он до сих пор припоминает, как вылавливал меня из огромного сугроба под общагой в два часа ночи и отвозил домой. Хотя прошло-то уже больше месяца. Есть тоже не хочется. То ли от стресса из-за экзаменов, то ли потому что я "анорексик, которого надо откармливать", как говорил Антон, когда узнал, что я иногда забываю поесть, забегавшись. Поэтому выдаю первое, что приходит в голову: – В кино вторая часть Моаны вышла... – задумчиво ковыряю шов на штанине, говоря больше с собой, чем с Антоном. – Моаны? Это что? – Ты не знаешь этот мультик? – возмущённо восклицаю я, повернувшись к нему всем корпусом. – Так это мультик? – Антон ржет в голос, тут же тушуясь под моим уничтожающим взглядом. Глаз от дороги не отрывает, плавно выкручивая руль одной окольцованной рукой, но успевает следить и за мной, не упуская ни единой эмоции. – Прости, Синеглазка, я просто не ожидал. – "Не ожидал" он, – бубню себе под нос и отворачиваюсь к окну. – Ладно, вези домой. – Эй, ну нет, поехали на Моану твою, – качает головой Шастун. – Расскажи хоть, чё в первой части было. В кинотеатре нам несказанно везёт. На последние дни показа пришло не так много народу, поэтому свободных мест было много. Антон, долго не раздумывая, выкупает целый кусок кинозала, открестившись отмазкой про комфорт и социальную дистанцию. Уже в зале нам неожиданно притаскивают огромное ведро разного попкорна и несколько бутылок с газировкой работники кинотеатра, на что я только закатываю глаза. Перегородку между сиденьями опускаю сразу, ограничив Антону возможности случайных прикосновений. Тот, к счастью, особо и не лезет, только иногда наклоняется слишком близко и шепчет в самое ухо какие-то комментарии, заставляя сначала краснеть в смущении, а после смеяться едва ли не в голос. Иногда "случайно" задевает мою руку, когда тянется за попкорном, а в самом конце мультфильма осмеливается аккуратно накрыть лежащую на подлокотнике ладонь своей. Я с пару минут позволяю насладится себе этим – отчего-то кажущимся очень интимным – прикосновением, но потом все же мягко вытаскиваю руку. В машине всю дорогу мы обсуждаем исключительно мультик. Антон не зовёт в ресторан или ещё как-то продолжить вечер, за что я безумно благодарен. Он вообще весь вечер был на удивление мягок и не настойчив. Не лез, ни на что не намекал, и ни о чем не напоминал. Кажется, я впервые за полтора года ощущаю себя рядом с ним настолько комфортно. Когда темы для обсуждений заканчиваются Антон негромко включает музыку и тихонько подвывает Лазареву, отчего тишина совсем не ощущается напряжённой. Даже глядя на дорогу, не перестает улыбаться во все тридцать два и отсвечивать ярче уже взошедшей луны. – Чего счастливый такой? – глядя на такого Антона, самому хочется заулыбаться до боли в уголках рта, но я все же сдерживаюсь. – Ты согласился на свидание. – Мы просто сходили в кино, – отнекиваюсь, понимая, что это бесполезно. – Да, прямо как делают на свиданиях, – сияет ещё ярче Антон, искоса поглядывая на меня. И улыбается так заразительно, что я сам не могу сдержать скромную улыбку. – Щас харя треснет. – Бу-бу-бу, – передразнивает он и тут же смеётся. – Так радуешься, будто я согласился выйти за тебя и родить двоих детей. – Эх, а было бы кла... Дослушивать это я точно не хочу, резво выскакивая из машины и делая пару шагов в сторону подъезда. Антон выходит за мной и сразу закуривает, странно на меня поглядывая. – Арс, а если серьезно, – вдруг начинает он, пока я не успел отойти далеко, – это был просто дружеский поход в кино или все же свидание? Я тяжело вздыхаю и возвращаюсь обратно, подходя ближе к Антону. Смотрю на него пристально, вычитывая в глазах мольбу и надежду. – Антон, может тебе правда сложно это понять, – тихо говорю, глядя прямо в болотно-зеленые глаза, – но ты сделал мне очень больно, – огонек надежды тут же стремительно затухает, лишая взгляд того жизненного блеска. – И может быть я когда-нибудь смогу тебя простить, но... – сглатываю подкативший ком и старательно унимаю дрожь в голосе. – Но доверять тебе я больше не смогу. От лучезарной улыбки и счастливых морщинок у глаз не остаётся ни следа. Антон сникает на глазах, даже кудрявую голову наклоняя под гнетом вины. – Я понял, Арс. Я... Я понимаю, правда, – его голос становится более хриплым и низким. – Ты представить себе не можешь, как сильно я себя ненавижу за это, за то что сделал с тобой, как поступал. Прости меня, если когда-нибудь сможешь, только не уходи больше, прошу. Я не буду давить, правда, мы можем стать друзьями, если ты позволишь, и я обещаю, что никогда больше не обижу тебя. – Я надеюсь, – слабо улыбаюсь я. – Всё в твоих руках, Антон. Спасибо за вечер, спокойной ночи. Антон вымученно мне улыбается, отвечает взаимностью и провожает до подъезда разрывающим душу взглядом, который я всеми силами стараюсь не замечать. Это первый наш разговор, после которого хочется плакать от облегчения.