Возвращение

— Не больно? — Джон бережно обматывал бинтом руку Ло, стараясь не задеть почти заживший перелом. Карие глаза, полные сосредоточенности и едва заметной тревоги, не отрывались от синяков на бледной коже. — Мгм, всё окей, — отозвался старший, но голос его звучал глухо, словно издалека. Яркие голубые глаза, до этого обычно лучившиеся энергией, сейчас казались потухшими, затянутыми пеленой усталости. Мироходец смотрел сквозь учёного, сквозь белые стены медпункта, словно пытался сфокусироваться на чём-то за пределами этого пространства. Мир вокруг него, как и часто в последнее время, казался нереальным, размытым, похожим на затянувшийся кошмар. Лишь прикосновения младшего, тёплые и осторожные, как будто возвращали его в настоящее. Ощущая на своей коже лёгкое давление бинта, едва уловимую шершавость пальцев, Лололошка с трудом, но осознавал, что он не бредит, не тонет в очередном кошмаре, а находится здесь и сейчас, в относительной безопасности. Именно эти короткие моменты близости, эта немая, скрываемая оранжевым забота дарили ему ощущение хрупкой стабильности в этом зыбком, постоянно меняющемся мире. Только рядом с психологом, в стерильной тишине медпункта голубоглазый мог на несколько мгновений почувствовать себя… почти спокойно. Как маленький кораблик, потерявшийся в бушующем океане, он находил временное убежище в тихой гавани. — Почти готово, — тихо произнёс Джон, закончив с бинтами и доставая упаковку пластырей. Он принялся заклеивать мелкие ссадины на руках Ло, а затем и на его лице. Голубой невольно жмурился от каждого прикосновения. — Не хочешь рассказать, что с тобой происходило, пока ты был один? — спросил аккуратно учёный, глядя на голубоглазого с беспокойством, которое он всячески пытался скрыть, но у него это плохо получалось. Мироходец видел беспокойство младшего и умилялся тому, как тот пытался это безнадежно скрыть. Ло тяжело вздохнул, словно собираясь с силами. — Хорошо, — тихо ответил он, наконец встретившись взглядом с Джоном. — Я расскажу. Лололошка говорил несколько минут без перерыва. Его речь, хотя и насыщенная научными терминами, когда он углублялся в описание антискинта, была лишена чёткой структуры. Голубой перескакивал с темы на тему, запинался, возвращался к уже сказанному, но ни словом не обмолвился об Организации, словно повинуясь строгому внутреннему запрету. Кареглазый внимательно слушал, не перебивая. С каждой фразой мироходца, с каждым его невольным жестом, беспокойство учёного крепло, смешиваясь с острым чувством сострадания. Он понимал, примерно через что прошёл старший, и это понимание резонировало с его собственной болью, болью потери Саши, его погибшей сестры. Словно он вновь чуть не потерял очень значимого человека. Волна горечи и страха за красотку захлестнула его. Психолог сжал кулаки, делая глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. Когда голубой наконец замолчал, младший учёный, собравшись с мыслями, начал задавать вопросы. — Хорошо, — произнёс он, стараясь говорить просто и понятно, — дай мне задать тебе пару вопросов, а ты постарайся ответить как можно точнее. Смотрящий просто наблюдал? Знаешь, почему? Сколько времени ты провёл в будущем — если можно, в темпоральных единицах. Что за катастрофа там произошла? С чем связано отсутствие животных — можно ли говорить об абсенции? Такая же ситуация была в других мирах — мультиверсальный характер явления? Ло на мгновение замолчал, отведя взгляд. Он потер пальцами гладкую ткань шарфа, словно ища в этом привычном жесте опору. Через время он понимает весь смысл слов, порывшись у себя в памяти. — Смотрящий?… Да, наблюдал. Но зачем не знаю. Сколько времени?… Не считал. Там?… конец времени. Поэтому нет животных… И эта… зараза?… везде. И в других мирах тоже. — Конец времени… — задумчиво повторил Джон, делая пометку в планшете. Он поднял глаза на Лололошку. — Не возражаешь, если я спрошу, откуда тебе известна эта информация? Мироходец резко напрягся. Его глаза на мгновение расширились, а потом он быстро отвел взгляд, снова уставившись на свой шарф. — Потом, — коротко бросил он. Дейви почувствовал, как холодок пробежал по его спине. Он видел страх в глазах его альтер-эго и понимал — старший скрывает что-то важное, что-то, что причиняет ему боль. И эта тайна, очевидно, связана с «концом времени». Кареглазый подавил желание надавить, понимая, что сейчас это может только навредить. Он отложил планшет, решив вернуться к этому вопросу позже, когда голубой будет готов говорить. — Хорошо, — мягко сказал он. — Поговорим о другом. О чём-нибудь… менее сложном. Орайжевый замолчал, ища глазами тему, которая могла бы отвлечь пострадавшего и немного расслабить напряженную атмосферу. Он заметил, что голубоглазый бессознательно потирает висок, словно от головной боли. Сам же первый с благодарностью отметил про себя чуткость психолога. Кареглазый, словно прочитав его мысли, не стал настаивать на болезненной теме. Тревога за учёного, страх того, что Организация может сделать с ним, если он узнает слишком много, не отпускала старшего. Потерять Джона — эта мысль была невыносима. Предложение младшего сменить тему было как глоток свежего воздуха. — Можно мне увидеться с Райей? – спросил мироходец и, чтобы разрядить напряженную атмосферу, добавил с легкой иронией: – Обещаю быть паинькой. В этой нарочито детской фразе сквозила попытка спрятать волнение и одновременно мягко указать Джону Дейви Харрису на его чрезмерную, как казалось голубоглазому, опеку. Учёный, уловив этот тонкий намёк, решил подыграть. Тёплое чувство к старшему разлилось в его груди, вытесняя тревогу. — Нашей красотке можно встретиться с Райей Прайм, – ответил он с улыбкой, – но только под моим чутким руководством. Маленьких нельзя оставлять без присмотра. — Я старше тебя! – воскликнул Ло, шутливо возмутившись. Он с лёгкой улыбкой бросил в психолога оранжевый шарф. Напряжение последних минут, казалось, рассеялось, уступив место лёгкому веселью. Чистый, но тихой смех смог заполнить комнату, словно разгоняя тучи на пасмурном небе. — Эй! Красотка! – притворно возмутился Джон, ловко поймав шарф. Он чувствовал, как вместе со тихим, но смехом Лололошки отступает и его собственное беспокойство. Приятное тепло разливалось по груди, согревая сердце и зарождая высокие чувства. Он рассмеялся вместе с голубым, искренне и открыто. Видеть улыбку на лице старшего, хоть и такую сдавленую, после всего пережитого было настоящим облегчением, словно яркий луч солнца просветил мрачный пейзаж его души. Словно у Джона есть надежда вернуть его прежнее состояние, ведь сейчас всё это является прямым доказательством. Хоть это скорее временное прояснение рассудка, но это не так важно.