Возвращение

В комнате совещаний, лишённой окон и отделанной в тёмных оттенках стали и угля, царила тишина, нарушаемая лишь лёгким гудением оборудования за стеной. Мягкий синий свет, исходящий от встроенных в потолок полос, отбрасывал холодные отблески на прямоугольный стол из чёрного металла. У противоположной от входа стороны сидел учёный — младший психолог, известный своей экспансивной манерой речи и ядовитым чувством юмора, ныне заметно сдержанный и сосредоточенный. Джон Дэйви Харрис, человек, чьи глаза казались особенно тёмными в этом свете, выждал момент, прежде чем заговорить. — Я знаю один способ проникнуть в сознание другого человека, — начал он, сложив руки на столе. Его голос был низкий, ровный, но в нём таилось напряжение. — Метод крайне специфичный. Использовал я его всего пару раз, один из которых — во время совместного путешествия с Ло. Он слегка наклонился вперёд, глядя на девушек. — Вкратце: требуется прямое нейро-ментальное подключение. Не через сны, не через химические индикаторы, а через синхронизацию частот когнитивной активности. По сути — встраивание в его внутренний ландшафт как автономного наблюдателя. Но есть нюанс. Синеволосая учёная, сидевшая рядом с девушкой с золотыми серьгами, поддержала его с привычной ей логической чёткостью: — Этот нюанс критический. Поскольку ты и Лололошка — по сути, два когнитивных фрагмента одной мета-структуры, его подсознание способно принять тебя за него самого. Это чревато. — А если говорить проще? — вмешалась бывшая леди, нахмурив брови. Она пыталась уловить суть, но термины мешали. — Риск таков, — Райя коротко кивнула, переведя взгляд на подругу: — Твоё "я" может раствориться в его воспоминаниях. Ты приобретёшь его опыт, его боль, его искажения. В худшем случае — потеряешь свою личность. Учёный подтвердил это кивком: — Да. Самое опасное — это не факт провала, а возможность стать им, забыв себя. Или затеряться в чужой памяти без возможности выбраться. Поэтому процедура должна быть точной. А я должен быть готов... в буквальном смысле, умереть как отдельная личность. Слова прозвучали почти буднично, но Райя быстро отвела взгляд, сжав кулаки. Окетра опустила глаза, не зная, как реагировать. — Вероятность успеха, — добавила автоматон с голосом, лишённым эмоций, но напряжённым: — двадцать процентов. В остальных сценариях не вернётся ни он, ни Ло. Наступила пауза. Воздух стал вязким. — То есть… — Окетра медленно подняла глаза. — Вся суть плана — попасть в подсознание Лололошки и… уговорить его вернуться? Джон кивнул, задумчиво проведя пальцем по краю стола: — Да. Уговорить. Не убедить, не приказать. Уговорить при помощи комплекса нарративного воздействия, подкреплённого эмоциональными якорями, которые мы сформируем до вхождения. (Нарративное воздействие — влияние через истории, образы и эмоции. Эмоциональные якоря — события, к которым привязана сильная эмоциональная реакция.) Окетра немного помолчала, затем тихо спросила пару слов. Райя, не нарушая общего ритма разговора, наклонилась к ней и мягко, почти шёпотом, объяснила значения. — А… — губы девушки с золотыми серьгами дрогнули. Она вдруг улыбнулась. — Спасибо. — Не за что, — мягко ответила синеволосая учёная, позволив себе лёгкий смех. Это была тёплая, почти интимная сцена — как будто на мгновение среди холодных расчётов и рисков между строк возникло что-то человеческое. После этого разговор перешёл в стадию обсуждения деталей. Они начали продумывать схемы нейросоединения, алгоритмы шифрования сигнала, уровни входа и безопасные точки выхода. Иногда Окетра задавала уточняющие вопросы, а Райя всё так же терпеливо, объясняла. Джон иногда хмурился, упираясь взглядом в стол, потом резко поднимал голову и предлагал новую гипотезу. Было видно — этот план, каким бы отчаянным он ни был, стал для учёного почти навязчивой идеей. Его голос временами срывался на возбуждённые ноты, он вставал, ходил вдоль стола, вновь садился, снова начинал говорить. Но каждый раз, когда речь заходила о Ло, его голос становился тише. А однажды, когда он произнёс: — Я просто не могу позволить ему исчезнуть… не так, не сейчас… …Райя коротко посмотрела на Окетру. Та в ответ чуть склонила голову, и в этом взгляде было странное, тихое согласие. Ненавязчивое, но осознанное. Намёк на понимание, которое не требовало слов. Дальше они продумывали детали. _________________ Коридор был тихим. Неестественно ровная гладь стен, тёмно-серый металл с вкраплениями чуть светлее, как будто бы он когда-то был серебристым, но выцвел. Свет падал сверху — холодный, белый, будто слишком уставший, чтобы быть ярким. Он не освещал стены, только отсекал тени. Всё здесь будто создано, чтобы в нём не чувствовалось тепла. Две фигуры шли молча, их шаги почти не отдавались эхом. Тишина не была неловкой — это было молчание понимания, напряжённое, как струна между двух полюсов. Синеволосая учёная мягко обняла за плечо девушку с золотыми серьгами, и та не возражала. Они шли бок о бок, и в их взглядах было слишком много, чтобы слова могли вместить это сразу. — Мне страшно, Райя, — первой заговорила девушка с золотыми серьгами, голос дрожал совсем чуть-чуть. — Я боюсь их потерять. Учёная не сразу ответила. Она знала, о ком идёт речь: об упрямом, язвительном, но бесконечно преданном учёном и о первом мироходце, который так долго был один и который сейчас сидел в тишине кататонии, как будто его выключили из мира. План Джона войти в подсознание Ло был безумным, как и сам Джон, если на то пошло. — Да, — наконец сказала автоматон, голос был ровным, но в нём дрожали грани беспокойства. — Я тоже волнуюсь за них. Но мы можем только пытаться поддержать Джона и оказать помощь в случае чего. Да и двадцать процентов — не так уж мало. Окетра вскинула брови, покачала головой. — Не знаю, как тебя, но мне, наоборот, это кажется мало. Ведь если считать за идеальный результат сто процентов, то двадцать — это лишь одна пятая часть. Так что это очень мало. Райя мягко прижала подругу ближе, её объятие стало теплее, будто хотела сказать: даже если мир не даст нам стопроцентной вероятности — мы дадим друг другу хотя бы уверенность. Она попыталась пошутить — выдала что-то о статистической значимости и квантовой неопределённости, уведённой котом в коробке Шрёдингера, и насколько этот кот — единственное существо, кого вероятности волнуют меньше, чем Джона волнуют личные границы. Шутка вышла неуклюже, даже для неё. Но Окетра усмехнулась. Не потому что смешно, а потому что Райя пыталась. И это было тепло. Они засмеялись вместе, тихо. Это был не тот смех, который слышат в зале праздника. Это был смех усталых, которые всё ещё могут быть живыми. Они шли дальше, теперь держась за руки. Свет по-прежнему оставался холодным, но в их движении стало что-то лёгкое. На фоне металлического холода этот контакт — едва ли не единственное живое. Через пару поворотов им навстречу вышел кто-то. Высокий, светлый, наивный до предела. Мироходец, выбранный Джодахом на место голубоглазого. — Здравствуйте, Райя-Прайм и леди Окетра, — радостно поприветствовал он. Автоматон кивнула ему, улыбнулась сдержанно: — И тебе привет, Дэн. А вот девушка с золотыми серьгами лишь коротко кивнула. Ей неприятно было услышать статус, от которого она почти отказалась, опуская взгляд и ещё сильнее прижимаясь к Райе. Та обняла её за талию. Дэн, словно не заметив, продолжил с прежним энтузиазмом: — Куда вы идёте? Можно мне с вами? Райя мягко, почти по-матерински, покачала головой: — Мы идём по делам. И прости, Дэн, тебе с нами нельзя. — Ох, ну ладно тогда. Я пойду… — протянул он и, ни на кого не обижаясь, действительно ушёл, почти насвистывая. Они снова остались вдвоём. Тишина вновь завладела пространством. — Райя… мне не по себе от этого парня, — тихо сказала девушка с золотыми серьгами. — Вроде он хороший, но… он как будто… не настоящий. — Да, Окетра. Мне тоже, — коротко ответила учёная. Она сжимала её руку крепче. ________________________ Медпункт был залит мягким искусственным светом, пахло чистыми бинтами, стерильными растворами и слабо — полевыми цветами, что Райя Прайм по чьей-то просьбе решила занести в помещение для уюта. На кушетке, выдвинутой ближе к центру, сидел кареглазый учёный. Он выглядел сосредоточенным, хотя в его взгляде читалась усталость, тщательно скрытая за привычной прямой осанкой. Он устроился ближе к Ло — голубоглазому парню с шарфом, который сейчас сидел тихо, как всегда, в своей тишине, свойственной его состоянию. Немного поодаль стояли синеволосая автоматон и девушка с золотыми серьгами. Райя и Окетра. Они молча наблюдали за происходящим, не мешая. Между ними ощущалась почти неуловимая теплота, соединённая общим беспокойством за обоих Ло. Их взгляды встречались то и дело — коротко, но выразительно. — Так вы поняли, — проговорил психолог, поднимая на девушек взгляд. Его голос прозвучал уверенно, но не без нотки напряжения. — Если у меня что-то не получается, посылайте импульс мне в нервную систему. Так хоть будет возможность меня вернуть. Он чуть усмехнулся — не от удовольствия, а скорее, как отработанная реакция на собственный страх. В этот момент первый мироходец, сидящий рядом, аккуратно взял учёного за руку. Это движение было почти незаметным, но для Джона — настоящим рывком в реальность. Он почувствовал тёплую, чуть дрожащую ладонь. — Да, мы поняли, Джон, ты можешь на нас положиться, — синеволосая девушка кивнула, скрестив руки на груди. Она пыталась казаться невозмутимой, но её брови дрогнули, будто она пересчитала вероятность успеха ещё раз и не понравилась себе в этом. — И тебе привет, Ло, — мягко сказал кареглазый. Его голос стал тише, почти личным. Он не подходил к голубоглазому раньше, только что вошёл, и теперь это простое приветствие было наполнено большей значимостью, чем казалось. Голубой слегка повернул голову. Почти незаметно. Но синеволосая автоматон уловила это движение, отметила его, будто сделала галочку в собственном алгоритме надежды. — Так, если все всё уяснили, я приступаю, — произнёс учёный. Его пальцы сжались на своей ладони, он отпустил руку первого мироходца, но с неохотой, как будто прощался на минуту с чем-то дорогим. — Будь осторожен, — сказала девушка с золотыми серьгами. Её голос звучал мягко, сдержанно, но в нём чувствовалась тревога. — Да, будь осторожен, — вторила синеволосая подруга почти одновременно. Кареглазый кивнул и глубоко вдохнул. — Да, я постараюсь. Он встал, шагнул ближе к Лололошке и склонился над ним. — Ло, ты должен лечь, — мягко, как будто уговаривал ребёнка после кошмара. Он помог голубому лечь, осторожно поддержал его под спину. Тот поддался. Без слов, но не без воли. Не как тело, а как человек, которому пока трудно. — Закрой глаза, — шепнул кареглазый. Он протянул руку, кончиками пальцев провёл по векам голубоглазого, осторожно, чтобы тот точно их закрыл и чтобы почувствовал прикосновение. Он ждал чуть дольше, чем следовало, будто проверял — действительно ли Ло с ним. Учёный сел поудобнее. Медленно выдохнул. В груди — гул, будто напряжение воздуха перед грозой. Пальцы дрогнули. Затем вспыхнула зелёная магия — не резко, не ярко, а как дыхание весеннего леса. Она струилась из его ладоней, едва касаясь воздуха, словно прозрачный дым. Затем он застыл. Совсем. Ни одного движения. Он словно исчез из времени — остался только его силуэт и вибрации заклинания. Синеволосая автоматон стояла с выпрямленной спиной. Её руки были сцеплены за спиной, но глаза её всё ловили каждый мелкий сигнал. Одетый в белое учёный больше не двигался. Медицинские приборы замерли, улавливая стабильную синхронизацию потоков, но не показывая внутреннего усилия. — Как думаешь, у него получится? — шепнула девушка с золотыми серьгами. Её голос был не тревожным, а человеческим. Она не кричала. Ей просто было важно знать. Синеволосая наклонила голову и улыбнулась лёгкой, уверенной улыбкой, в которой читалась нежность: — Ты же знаешь Джона. Он справится. _____________________________ — Что за... — учёный выдохнул, прежде чем его сознание поглотила темнота. Он не успел понять, куда ступил, за что зацепился или как вообще активировался протокол вхождения в подсознание голубоглазого. Всё было резко. Мгновенно. Как будто кто-то дёрнул его за нить между мирами и швырнул в чернильную бездну. И всё, что осталось, — это чувство падения. Падение. Сначала — абсолютная тишина. Даже дыхание будто исчезло. Только внутреннее чувство свободного полёта, страха и странного восторга. Младший закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Он знал, что это не настоящая смерть. Это — путь к Лололошке. Не к телу, а к сознанию, к самому глубокому ядру. Он знал, на что шёл. Он выбрал это сам, потому что не мог иначе. — Ло, — прошептал учёный в пустоту, — если ты слышишь… я иду к тебе. И лучше бы ты оценил, как чертовски сложно мне сейчас не материться. Падение продолжалось несколько минут? Или часы? Или секунды, разорванные петлями собственного восприятия? Он открыл глаза. Пустота сменилась серым пространством, размытым, словно покрытым пеленой дождя. Пол не ощущался, но ноги стояли на чём-то твёрдом. Воздух был глухим, густым, с привкусом железа. — Это... точно не Тадмавриэль, — хрипло произнёс младший. Он чувствовал: нет, знал, что это сознание голубоглазого. Оно было другим, ближе, болезненно личным, почти беззащитным. «И почему я ожидал логичных построений и симметрии, как у Тадмавриэля?..» Именно в этот момент его резко потянуло вбок. Не ветром, не силой. Это было ощущение, будто кто-то схватил за мысли и дёрнул вбок всей реальностью. Картинки вспыхнули перед глазами, с бешеной скоростью сменяя одна другую. — Да чтоб тебя! — выдохнул учёный, потеряв равновесие. Светловолосый мужчина в красных одеяниях. Он бежал прямо на Джона. Кареглазый инстинктивно закрылся руками, ожидая удара, но всё исчезло. В следующую секунду — тёмное помещение, полумрак. Карусель. Старая. Пластиковые лошади, мёртвые глаза. Она вращалась. Играла мелодия. Тут же звук. Шорох. Шаги. Улыбка слишком широкая. Клоун. Страшный, с перекошенным лицом, стоял за спиной учёного. Тот резко развернулся и отпрянул, вскрикнув. Вода. Он упал в воду. Холод пронзил кости, а тело потянуло вниз, в темноту. «Паниковать нельзя. Это... не реальность. Это Ло. Его внутренний хаос. Остаточные образы. Не я умираю. Я иду глубже». Он едва успел подумать — и вновь смена. Песок. Слепящий свет. Жар. — Пляж? — прохрипел учёный. — Ну, хоть что-то нормальное. Рёв. Он повернул голову. Лев. Громада прыгнула, и Джон снова полетел — теперь в тени. Образы сменялись. Птицы. Заброшенные дома. Сны. Кошмары. Голоса. Детские воспоминания, вперемешку с чужими воспоминаниями. Места, которых не существовало. Лица, которые он никогда не видел, но знал, что они важны для Лололошки. — Так. Всё. Хватит. — Учёный поднялся на ноги. Он дрожал не от страха — от усталости. — Если это ловушка, то весьма неоригинальная. Если это память — то круговая. А если... если это просто замкнутый контур? Его взгляд стал холоднее. Мозг работал. Он больше не человек в панике. Он — специалист. Он — психолог. Он — Джон Дэйви Харрис. — Мы застряли в петле. Ты, — он оглянулся в пустоту, — и я. Но я не позволю себе застрять в твоих иллюзиях. Прости, Ло. Или спасибо, если ты сам меня пустил. Но теперь я выхожу. Он вытянул руку вперёд, пальцы дрожали. Он закрыл глаза. Представил. Меч. Не оружие. Символ. Средство. Меч путешественника. Яркий свет прорезал тьму. Полотно из света и золота, из осколков времени – его собственное изобретение. Он сжал рукоять. Следующая смена воспоминаний — попытка. Прорыв. Боль в висках. Образ — мать с книгой. Он взмахнул мечом. Свет. Разрез. Всё взорвалось. И стало тихо. Пустота. Мягкий шелест воды под ногами. И ничего больше. Учёный стоял по щиколотку в ледяной глади, вглядываясь вперёд, где должно было быть хоть что-то. Но был лишь мрак. Не абсолютный, нет — пространство словно поглощало свет, оставляя Джона видеть самого себя, будто окружение приняло его присутствие, но не собиралось открываться полностью. Он машинально поправил шарф. Ткань была тяжёлой от влаги, холодной, но всё ещё напоминала о ком-то живом, о том, ради кого он сюда и пришёл. — Это странно и тупо. В духе Ло, — проворчал младший, отбрасывая капли с подола халата. Он чувствовал, как раздражение медленно просачивается сквозь слои усталости, наслаиваясь на тревогу. — Идиотская идея. Гениальная, но идиотская. Он не знал, сколько уже шёл. Пространство здесь было обманчиво: время теряло форму, становясь вязким. Секунда? Минута? День? Он мог бы поклясться, что за это время несколько раз моргал, несколько раз сжал кулаки, несколько раз проверил, не пропал ли шарф. И каждый раз — одно и то же. — Ло, мать твою, — крикнул он в пустоту. — Ты издеваешься? Мои кеды уже все промокли! Ты серьёзно думаешь, что если запрёшь меня здесь, я не доберусь до тебя?! Ответа не было. Только звук воды, нарушаемый эхом его слов. Кареглазый стиснул зубы. Он знал: это не сон, не иллюзия. Это была ментальная проекция. Или ловушка. Или, что вероятнее, самодельная внутренняя тюрьма первого мироходца, собранная из обрывков памяти и боли. С каждым часом — или что бы это ни было — вода поднималась. Сначала до щиколоток. Потом до колен. Ледяная, сковывающая, как его беспомощность. Он ощущал, как мышцы начинают сводить. Даже мозг, кажется, пытался замедлить собственные функции, пытаясь согреться от малейших искр воли. «Так не может продолжаться», — подумал психолог. Он не был героем. Он был умным человеком. Точнее — уставшим, но всё ещё сообразительным. И если здесь что-то работало по аналогии с воспоминаниями, как прежде... Он глубоко вдохнул. Холод в груди. Плевать. — Я тебя достану, голубой, даже если ты решил запереться от всего. Даже если решил, что я тебе не нужен. Особенно тогда, — сказал он и с этими словами вызвал меч путешественника. Пространство среагировало. Вода резко начала подниматься. Сильнее, быстрее. В мгновение — до пояса. Ещё — до груди. Дрожь прокатилась по телу младшего, но он не дрогнул. Размах. И рассечение. ...Треск. Вспышка. И тьма распалась. Здесь, в сознании первого мироходца, стало слишком ярко. Джон с трудом моргнул, сориентировавшись в пространстве. Его глаза, привыкшие к прошлому освещению тёмного пространства, мгновенно наполнились слезами — слишком чистый свет, слишком ясное небо. Перистые облака плавали высоко, будто акварельные мазки на безупречно голубом полотне. Под ногами — зеркальная вода. Совсем неглубоко, прямо по подошвы его выцветших оранжевых кед. Учёный остановился, опустив взгляд. Вода отражала только небо и его самого — бледного, усталого, с растрёпанной чёлкой и светом в глазах, которого уже давно не было в реальности. Халат из-за того, что он вымок, прилип к ногам и казался неуместным. Он провёл рукой по лицу, смахивая каплю с подбородка, не различая, вода это или пот. Очки съехали на лоб. — Зачем всё это было? — спросил он вслух, будто ожидая, что голубое пространство ответит. — Чёрное пространство. Холодная вода. Зачем? Это что, ментальная защита? От кого ты защищаешься, Ло? От других? Или от самого себя? Последние слова он выдохнул с едва уловимой горечью и сделал шаг вперёд. Круги пошли по воде, ломая отражение. Джон усмехнулся — немного печально. Снова посмотрел вниз и с ненавистью скривился: — Ничтожество, — сказал вслух, со скрипом. — Просто посмотри на себя, Харрис… Он не ожидал ответа. Никто не должен был отвечать. Но этот мир, как оказалось, хранил больше, чем просто образы. Он ненавидел, как выглядел. Не просто внешний вид, нет — он ненавидел себя за бессилие, за страх, за желание бросить всё в какой-то момент, за усталость, которая въелась в кости и не отпускала. Но он не мог. Не имел права. Потому что там, в кататонии, был Ло. Его Ло. Первый мироходец. Человек, которого он понимал, возможно, лучше всех. Даже если не признавался в этом вслух. Он пошёл вперёд. Тихо, медленно, но с нарастающим ощущением, будто делает это не ногами, а волей. Пространство не сопротивлялось. Оно просто существовало — как и всегда. И только когда на горизонте проявились два силуэта, Джон напрягся. Сначала он различил фигуру, сидящую на воде, поджав к себе ноги, будто прячась от мира. Второй силуэт крутился рядом — и, приближаясь, учёный понял, кто это. Это был он сам. Только идеализированный. Без мешков под глазами, без тени цинизма, с чистым лицом и спокойной осанкой. Лже-Джон. Он подошёл ближе. Идеальный образ бросил короткий взгляд, кивнул с загадочной улыбкой и исчез, растворившись в круге на воде. Остались только двое. — Ло! — позвал психолог. Голубоглазый не отреагировал. Только сильнее сжался, уткнувшись лицом в колени. Джон присел рядом. Его ладони коснулись воды, но та не тревожилась. — Ты издеваешься надо мной? — спокойно спросил учёный, голос звучал чуть насмешливо. — Я тут, значит, пробираюсь через твои психологические баррикады, подгружаю нейросеть к коллективному подсознанию, переламываю реальность, чтобы найти тебя, а ты... сидишь. Молча. Даже без драматичной музыки. Как в плохом спектакле. Лололошка вздрогнул. Небольшой жест, но движение. Джон заметил. Его глаза прищурились — мягко. — Посмотри на меня, Ло. Ну, пожалуйста. Хотя бы мельком. Я понимаю, ты решил, что всё окончено, что не стоит возвращаться, что там... боль, люди, ожидания. И ты прав. Всё это там есть. Но там и я есть. И Райя. И даже Окетра, которая теперь, к слову, меньше пафоса выдаёт и шутит. Он чуть улыбнулся. Голубоглазый не поднял головы, но плечи его дрогнули. Джон почувствовал, как в груди что-то щёлкнуло — слабая надежда. — Ты знаешь, как меня это бесит? Когда ты так закрываешься, когда делаешь вид, что тебя нет, когда сам себя прячешь под масками. Знаешь почему? — оранжевый сделал паузу. — Потому что я, блин, остался с тобой. До конца. Хотя, по всем расчётам, я должен был быть в другой реальности без тебя. Голубой шарфик чуть повернул голову. Неуверенно, еле заметно. Но он услышал. — Да, вот так. Ты злишься. Я вижу. Не надо делать это лицо — даже в подсознании ты всё равно предсказуем. И если ты хочешь, чтобы я отстал — ты ошибся Джоном. Я не отстану. Никогда. Потому что я не оставляю своих. Ты мне нужен. Он произнёс это медленно и сразу почувствовал, как воздух сгустился. Ло поднял голову. Лицо было молодое, почти детское — отражение прошлого. Глаза большие, усталые, но не пустые. Он посмотрел на психолога и хрипло выдохнул: — Ты драматизируешь. Как всегда. — А ты, как всегда, сидишь в луже и строишь из себя великую трагедию, — учёный ответил быстро, не теряя ухмылки. — Вставай, герой. Мы идём домой. Он протянул руку: долго, не торопясь, зная, что спешка может испугать. Подсознание дрожало, как поверхность воды. Ло посмотрел на его руку, затем — в глаза. Медленно, будто ломая собственные законы, потянулся и коснулся ладони Джона. Свет вспыхнул: белый, тёплый. Всё исчезло. ____________________ Сначала было ощущение, будто его выжали. Не как тряпку — как целый мозг, перевёрнутый, пережатый, промокший насквозь от внутреннего холода. Младший учёный, сидящий на краю реальности, выдохнул рвано и открыл глаза. Их края слегка покраснели — то ли от слёз, то ли от перенапряжения. Его вырвало в ближайшую металлическую чашу, едва ли не на колени синеволосой, но та успела отодвинуться. Холод... Он чувствовал его даже не кожей — он врос в тело, остался где-то между позвонками, будто спина до сих пор находилась в той самой воде, чернильной и неподвижной. Всё внутри дрожало, будто от сильной простуды. — ...Джон... Звук проплыл мимо, словно сквозь вату. Голоса были знакомыми, но — искажёнными, будто говорили сквозь сон или толстое стекло. Голова разламывалась с двух сторон, и каждое слово отзывалось в висках звоном. — О, Алла и Терра... Джон... с тобой всё хорошо? — синеволосая женщина склонилась ближе. Он не сразу понял, что это была автоматон, её тонкий браслет мигал тревожно. — Великий Хэтентеп, Джон, с тобой всё нормально? — вторая, с серьгами, напряжённо прищурилась. Её тон был более плотным, приземлённым. Она не прятала тревогу. — Что-то тут развелось много религиозников... — буркнул психолог и тут же скорчился, вцепившись пальцами в край стула. Тошнота откатилась новой волной, на этот раз сопровождаемая звоном в ушах и ощущением, будто кто-то заталкивал в его голову раскалённую ложку. «А вот и последствия», — подумал кареглазый, вытирая губы рукавом белого халата. Движения были нечёткими, словно во сне. Он чуть не соскользнул со стула. Синеволосая выдохнула: — Значит, личность ты не потерял. (Это была не просто реплика — скорее, аналитическая оценка. Сохранение когнитивного самоосознания после контакта с чужим подсознанием означает, что нейронные связи восстановились должным образом.) — Дайте воды... и как там Ло?.. — прохрипел психолог, хватая воздух, будто тот мог стать жидким. Он дёрнулся в сторону, и девушка с серьгами тут же подала ему стакан. Стекло было тёплым от её руки. Он осушил воду одним глотком. Горло обожгло, будто он пил не жидкость, а чистую боль. Но стало легче. Настолько, чтобы встать, пошатываясь, и сделать несколько шагов. Он подошёл к нему. Первый мироходец лежал, как и прежде, на койке. Его тело казалось удивительно тонким в этом свете: руки сложены на груди, лицо спокойное. Лишь лёгкое подрагивание век выдавало внутреннюю борьбу. Или движение. Может быть, именно оно и было тем шансом, которого все ждали. — Ло... — позвал кареглазый. Никакой реакции. Голубоглазый даже не вздрогнул. Только грудь слегка колыхалась — ритм дыхания ровный, почти механический. Психолог присел рядом, взял его за руку. Кожа была прохладной, но не ледяной. Значит, всё ещё здесь. — Ну давай... — шепнул он. Пальцы сжались в ладонях. Он слегка потряс его руку. — Ну давай... ну... Молчание. Минута. Полторы. Девушки за его спиной почти не дышали. Напряжение в комнате было ощутимым, как электричество. Оранжевый шарф дрожал в такт дыханию учёного. И вдруг — дрожь. Тонкая, едва уловимая. Голубой шарфик дёрнулся. Пальцы мироходца чуть сжались в ответ. И хрип. — Что... давать-то?.. — голос был сиплым, как у человека, которого долго не слышали. И в нём было что-то ужасно родное. Младший едва успел понять, что произошло. Слеза сорвалась с его щеки сама. Он резко наклонился и прижал лежащего к себе, одной рукой притянув голову Ло, другой — обхватив его плечи. Он прижимал его почти до боли. За его спиной девушки вскрикнули. Сначала радостно, потом — чуть хрипло. Потом обе обнялись, не удержавшись. Тело автоматона задрожало, словно перегруженное эмоциями. — Он очнулся... — всхлипнула синеволосая. — Он жив... — добавила девушка с золотыми серьгами. В порыве радости они поцеловались — на мгновение, от переизбытка чувств. Удивлённо отстранились друг от друга, обе густо покраснели и засмеялись. Смех был нервным, мокрым от слёз, но настоящим. Психолог провёл рукой по лицу, вытирая всё: и слёзы, и остатки боли, и, кажется, саму тоску последних месяцев. — Вот же дурень... — пробормотал он. Он даже не знал, к кому это было обращено. К Ло? К себе? Ко всей этой чёртовой ситуации? ...Но в его тоне не было злости. Только облегчение.