Возвращение

Обязательный комментарий к главе: Ло три месяца провёл в состоянии кататонии, и теперь ему предстоит долгий путь восстановления. За время своего «сна» его тело перестало ему подчиняться, и сейчас он испытывает трудности в передвижении и произношении простых фраз. В следующей главе я подробнее расскажу о его реабилитации. _________ Белый. Слишком белый. Безликий, безучастный, будто нарочно сделанный таким, чтобы вызывать раздражение. Потолок над головой был не просто светлым — он светился. Жёстким, навязчивым светом, от которого хотелось отвернуться, но не было сил. Глаза Лололошки были раскрыты, хоть веки и налились тяжестью, как свинцом. Он смотрел в потолок, не мигая, позволяя взгляду расплываться по этой равнодушной белизне. Шумел аппарат — тонкий писк в уши, как иголкой по барабанной перепонке. Врачи называли это адаптацией. Он — перегрузкой. Шум шагов был, наоборот, мягким. Едва ощутимый. А вот голос... — ...и, конечно, праздник в Аллотере они превратили в очередной парад нелепостей.—Джон сделал паузу поудобнее устроившись в кресле рядом с Ло. — А Райя снова увлеклась исследованиями и пыталась сделать из гелия мыльные пузыри с голосовыми посланиями, но их засосало в вентиляцию и теперь ее надо чинить. Кареглазый сидел в кресле у койки и тихо говорил, почти шептал. Почти. Он будто знал, что каждое слово отдается в голове Ло как удар. И он не спрашивал, не требовал — просто говорил. Спокойно, медленно, как если бы они встретились на обеде. — Кофе, кстати, стал каким-то кисло-металлическим. Будто на складе специально перепутали упаковки с красящим пигментом для ткани и зернами. Лично я считаю, что это диверсия против меня. — Он усмехнулся — тихо, беззвучно почти. — Кто-то явно мстит мне за оранжевые кеды. Первый мироходец слушал. Он не мог сейчас говорить, на это просто не хватает сил, да и не слушается язык. Когда он очнулся, сказать словосочетание ему сложно далось, поэтому он так долго молчал, перед тем как ответить. Сейчас же язык казался ватным, но слышал он слишком хорошо. Даже слишком ясно. Казалось, звуки врезаются в череп. Но всё равно... Это был Джон. Он не жалел. Не сочувствовал. Он просто был. И это, чёрт побери, было лучше всего. "Ха... ну это же Джон!" — мысль пришла, как теплая волна. Усталая улыбка коснулась губ, натянув кожу на скуле. Больно. Но смешно. Он знал, что всё было не просто. Воспоминания текли, как ртуть — текучие, скользкие, отражающие только куски прошлого. Они с младшим шли куда-то... комната... Райя заглядывала? Или это был сон? Он шумно выдохнул, чувствуя, как грудная клетка дрожит, будто после пробежки. Рука дрожала, но медленно, через силу, всё-таки поднялась. Капельница. Хорошо. Жив. "Ладно... главное, что сейчас я ДОМА" — подумал голубой шарфик, грустно улыбнувшись. Шрам на переносице кольнул сознание, как маяк. Реальность была — настоящая. Слишком настоящая. Медицинский модуль бункера дышал равномерно. Словно знал, кого он держит. И не давил. В отличие от потолка. — А Окетра, между прочим, снова чуть не подожгла кухню. В этот раз она решила, что если сделать огонь посильнее, то приготовится быстрее. Я, честно говоря, был уверен, что Райя приглядывала за ней, но даже так она умудрилась почти сжечь пищевой модуль, — шептал младший, почти касаясь губами пространства. Он не смотрел на Ло — нарочито. Только иногда взгляд скользил — осторожный, мягкий. Медленно, но уверенно Ло начал возвращаться. В этот раз — окончательно. ________________________ Поздняя ночь. В лаборатории царила тишина, прерываемая лишь равномерным гудением резервных генераторов. За столом, освещённым холодным светом лампы, сидел ученый. Кареглазый психолог, облачённый в белый халат и уютный клетчатый шарф, дописывал последние строки в длинной последовательности формул и заметок. В одной руке у него дымился полупустой стакан с остывшим кофе, в другой — он сжимал мышь, строча что-то в ноутбуке. Дверь лаборатории открылась с лёгким шипением, и в помещение вошла учёная. Высокая девушка с ярко-голубыми глазами и синеволосым градиентом устало тёрла глаза. В руках она держала увесистую стопку бумаг, аккуратно перевязанную голубым шнуром. — Джон, ты тоже не спишь? — голос Райи был тихим, но не уставшим, скорее участливым. — Спасибо тебе за это тело. В нём я и правда ощущаю себя почти как полноценный человек. Хоть и с издержками. Благо, большая часть моего сознания всё ещё работает в Рехобоаме. Здесь же — лишь отдельный нейронный кластер, выделенный для удобства и адаптации. Но именно он даёт мне возможность быть... ближе. Учёный не оторвался от монитора. — Ага. Железяка, — пробурчал он с усталой усмешкой и сделал глоток кофе. Райя не обиделась. Напротив — слегка улыбнулась. В её мимике появилось что-то почти материнское. — Я всё равно за тебя волнуюсь. Ло ведь очнулся — уже как пару недель. Он всё понимает, ты сам это знаешь. Он может говорить, даже если путает кое-что. Но ты... — она качнула головой и поставила бумаги на ближайший стол. — Ты продолжаешь работать, как вахтовый синтет. — У меня расчёты. И переменные сдвинулись после его выхода. Я должен их проверить, — отозвался младший, снова не отрывая взгляда от экрана. — А ещё — составить рекомендации по его двигательной реабилитации. Ты же сама знаешь, Райя: восстановление после кататонии — как перекалибровка после перезагрузки. Всё вроде бы работает, но одна ошибка — и можно получить откат. — Джон... — она села на край соседнего стола, скрестив руки. — Ты должен спать. Ты сам это пропагандировал, помнишь? Когда Лололошки не было, ты почти насильно укладывал всех в "режим восстановления". А теперь? Он поднял глаза. В них сквозила усталость, но и лёгкая ирония. — Я просто адаптируюсь. — Ага. Путём полного игнорирования базовых биоритмов. Скажи спасибо, что твой организм ещё не сбросил тебе настройки. Или... ты, часом, не перенял от Ло его склонность к самопожертвованию? — Райя усмехнулась. — Вы с ним словно переместились характерами. Он стал тихим, вдумчивым, осторожным и темного острым на выражения. А ты — ну... Учёный чуть скривился. — Я просто беспокоюсь. — Мы все беспокоимся. Но ты — особенно. Ты ночуешь тут, Джон. Я проверяла журнал доступа. У тебя график сна — как у аварийного сервера. Он вздохнул. Тишина на секунду заполнила лабораторию. Где-то в углу мигнул свет сигнального монитора. Райя, как будто приняв решение, поднялась и подошла к одной из панелей. Пальцы коснулись сенсора. — Что ты делаешь? — насторожился младший. — Альтернативный путь. — Голос синеволосой девушки был почти весёлым. — Учитывая, что рациональное убеждение не сработало, приходится переходить к более действенным мерам. И тут — вспышка темноты. Лампы погасли. Вентиляция перешла в резервный режим. Экран ноутбука мигнул и отключился. Электричество в лаборатории пропало. — Я отключила питание, — спокойно пояснила она. — Не волнуйся, Ло спит. Всё, что нужно, работает от аварийных ячеек. Но ты — идёшь спать. Или я инициирую дозу седативного через твой имплант. Он откинулся на спинку стула и всмотрелся в тьму. — Знаешь же, я давно перепрошил свой имплант. Даже ты с прямым доступом к Рехобоаму не получишь доступ к моей фармакологической схеме, — он усмехнулся. — Но спасибо за заботу. Это... было по-своему трогательно. Райя фыркнула. — Всё равно ты идёшь спать. Ты же сам знаешь, что перегрев когнитивных модулей приводит к искажению логических конструкций. — Да, да. Нарушение гомеостаза, снижение КПД, когнитивное искажение второго порядка, — пробормотал он, вставая. — Всё знаю. Преподавал это. Он потянулся и зевнул. Райя наблюдала за ним с облегчением. — Вот и умница. Он взял с собой кружку, шарф поправил на плече. У двери остановился. — Но ты ведь знала, что я всё равно уже собирался. Ты просто захотела быть уверенной, что я уйду. — Он оглянулся и на лице его появилась усталая, но тёплая улыбка. — Ну, мамочка. Победа за тобой. Почти. Райя, стоя у панели, вздохнула с улыбкой, в которой читалась гордость. — Это не победа. Это забота. А завтра — возвращай свет сам, хакер. — Угу. Доброй ночи, Райя. Он ушёл. Лаборатория осталась в полумраке, среди бумаг, отключённых приборов и тихо мигающих индикаторов. А в воздухе — ещё витал еле уловимый запах кофе и упрямой нежности. _____________________ Комната, в которой находился младший учёный и первый мироходец, выглядела скорее как бледная пародия на лабораторию, чем как место для проживания. Серые стены, минимум мебели и звенящая пустота, в которой эхом отдавался каждый шаг. Джон потратил немало времени, чтобы переоборудовать её — не для себя, конечно. Всё в этой комнате было приспособлено под одного человека: старшего с дрожащими руками, который сейчас сидел на скамейке у одной из стен, ссутулившись, стиснув губы, но уже без пустого взгляда. Голубой шарфик чуть свисал с его плеч, сползая, будто собираясь упасть, и это, почему-то, тревожило младшего больше, чем дрожь в ногах Ло. Джон стоял рядом, почти не дыша, наблюдая, как тот медленно поднимается, одной рукой опираясь на скамейку, другой — ухватываясь за предложенную ладонь. — Осторожно, — пробормотал кареглазый, едва слышно, но его голос прозвучал с напором, — не спеши. Перила рядом. Перед ними были установлены два металлических перила — параллельные, надёжные, прочно вбитые в пол. Именно они были теперь его задачей: путь от одного конца к другому. Лололошка сжал перекладины обеими руками. Пальцы подрагивали, ладони вспотели. — Джон, — выдохнул он, не оборачиваясь, — ты уверен, что я вообще ходил, пока был в кататонии? Они меня плохо слушаются... Учёный вздохнул. Подошёл ближе, не касаясь, но так, чтобы всегда успеть подхватить. Его голос был чуть мягче обычного: — Да, Ло. Ты ходил. Более того, ты самостоятельно поднимался, даже двигался между комнатами. Но твои движения тогда происходили преимущественно за счёт автоматических моторных цепей — мышечной памяти. Голубоглазый на мгновение замолчал. Глубоко вдохнул. — Сейчас ты управляешь ими сознательно, — продолжил младший, — и это требует гораздо больше усилий. Так что не торопись с выводами, просто дыши. — Легко тебе говорить... — пробурчал Лололошка, но руки не отпустил. Кареглазый опустил взгляд на дрожащие ноги. Он видел, как суставы напряжены, как мышцы едва держат тело в вертикальном положении. Но и это было прогрессом. Несомненно. — А теперь давай, — сказал он, чуть весомей. — До конца перил. Ты можешь. — Что?! — взвизгнул Ло. — Я еле стою, а ты предлагаешь мне туда дойти?! Кареглазый усмехнулся. Немного по-доброму, немного по-нахальному: — Да, Ло. Иначе ты ещё месяц будешь путешествовать или в инвалидном кресле, или — у меня на руках. — Ты... — старший недоверчиво посмотрел на него, но, видимо, решив, что спорить бессмысленно, стиснул зубы и сделал шаг. Он пошёл. Медленно, криво, на подгибающихся ногах, словно всё его тело было сделано из пластилина. Но он шёл. Сосредоточено, с высунутым языком, и даже не заметил, как Джон, еле сдерживая улыбку, шагал сбоку, чуть наклонясь вперёд, как бы готовясь подхватить в любой момент. До конца пути оставалось всего пару шагов, когда одна нога резко дёрнулась, и Ло зашатался. Резкое движение — и вот он уже почти падает — но руки кареглазого мгновенно подхватывают, крепко, надёжно, как всегда. — Пожалуйста, Джон... — прохрипел голубоглазый, всё ещё дрожа от напряжения, — То есть... спасибо. Он до сих пор удивлялся, что смог тогда выговорить свою первую фразу, после выхода из кататонии, четко неперепутав слова, так как в последующие первые дни он не мог связать и двух слов. Простые фразы путались, звуки сливались. Это было похоже на старую плёнку, из которой вырезали фрагменты. Сейчас было уже лучше. Хотя слова всё ещё давались с трудом. Кареглазый только кивнул. Он понимал, даже когда Ло ничего не говорил. Это было одно из тех редких качеств, которое у него никогда не исчезало — бесячая проницательность. — На сегодня, — произнёс младший, — ты ещё походишь по комнате. И не забывай про тренировку моторики рук. Я оставил у тебя в комнате карандаши и альбом, рисуй лекгие фигуры или ещё что-нибудь. Ло тяжело вздохнул. — Отлично. Я словно снова в детском саду... — Да, но зато в компании симпатичного няня, — хмыкнул Джон и прежде чем тот успел ответить, подхватил его на руки. — ЭЙ! Я САМ МОГУ! — взвизгнул первый мироходец, вцепляясь в шею младшего и ощущая, как на щёки приливает жар. — Ты только что прошёл три метра, дрожа как листик на ветру. Серьёзно, красотка, кого ты пытаешься надурить? — Улыбка Джона была дерзкой, почти победной. Он чуть подбросил Ло, устраивая его поудобнее. — КОЗЁЛ! ИДИОТ! БЕЗМОЗГЛЫЙ НЕДОУТКА! — взорвался тот, хотя в голосе уже слышался сдавленный смешок. — ДУРАК! ПСИХОЛОГ С ПЛАСТМАССОВЫМ СЕРДЦЕМ! — Спасибо, ты всегда умеешь мотивировать, — сказал учёный, неся его обратно к кушетке. ___________________________ В комнате царила тишина, мягкая, как шерсть Унны, которая устроилась на коленях Окетры. Комната была тёплой — не столько по температуре, сколько по атмосфере. Пол тёмно-серый, стены в голубых тонах. Не стерильный модерн, а уютное смешение: будто из книги прошлого, которую случайно забыли в будущем. На стеллаже сбоку мирно дремали книги в потрёпанных обложках, одна была открыта — на полке её забыла Окетра. Косметический стол с зеркалом хранил порядок, а в шкафу чуть приоткрытая дверца показывала складки аккуратно развешанных платьев. Пахло чем-то травяным — Райя настояла на растениях, и теперь в каждом углу прятались крохотные зелёные пятна. Окетра сидела в розовой пижаме на кровати, занавешенной с четырёх сторон тонкими тканями, но сейчас они были распахнуты. Кровать утопала в мягких игрушках, как будто кто-то маленький и заботливый решил: «лучше пусть будет слишком много, чем слишком мало». Каждую игрушку она назвала. Сейчас одна из них, в виде розового совёнка, покоилась рядом с Унной. Райя устроилась в мягком пуфике, который недавно притащила сюда — странно удобный, он чуть проваливался под весом, позволяя как бы утонуть в себе. На ней были обычные шорты и футболка, ничего лишнего: ни импланта, ни браслета, ни даже носков. Она выглядела почти как человек, если не считать чуть неестественной грации в движениях. Улыбалась, слушая мурлыканье кошки. Прошла минута. Молчание не давило. Но всё же его первой нарушила девушка с золотыми серьгами. — Райя... как ты думаешь, он... изменился? — Голос был тихим, почти неуверенным. Она смотрела вниз, не на подругу, а на кошку. Синеволосая учёная посмотрела на неё с лёгкой улыбкой: — Окетра, из кататонии не выходят прежними. Биологически, нейросети мозга формируют новые связи после столь долгого сна. Но если проще: да, он изменился. Но ты не забывай — и спасённый, и спасающий проходят трансформацию. Окетра коснулась уха Унны и слабо улыбнулась: — Думаю, ты права... — помолчала. — С тобой, в отличие от жителей Мисра, можно говорить. Без попыток продемонстрировать свою правоту или превосходство. Спасибо. Райя моргнула. Это был откровенный комплимент. От Окетры. Такой простой и искренний, что на мгновение даже синеволосая автоматон почувствовала легкий сбой в алгоритмах. Но она быстро восстановилась: — Спасибо, Окетра. Ты тоже... замечательная. Готова меняться, умеешь признавать ошибки — это редкость. Я не уверена, каким станет Ло, но одно знаю точно: он не будет мстить. Он... добрее, чем может показаться. И когда увидит, что ты изменилась — по-настоящему — он даст тебе шанс. Слова прозвучали без утешения. Они были, как хирургический разрез — точные, болезненные, правдивые. Окетра опустила голову. Грусть проступила на лице. Её пальцы продолжали гладить кошку, но медленнее. — Я... знаю. — прошептала она. — Но осознание не делает боль легче. Райя встала. Подошла к кровати и села рядом. Унна, будто по команде, спрыгнула на пол и начала умываться. — Не делает, — ответила учёная. — Но боль — это индикатор того, что ты жива. И что тебе не всё равно. Окетра вдруг потянулась к ней. Райя обняла её без лишних слов. Объятие вышло неловким, но искренним. Девушка с золотыми серьгами опустилась на плечо подруги. Потом ниже. В итоге она лежала, положив голову на колени Райи, а та медленно водила рукой по её волосам. — Это странно, — тихо сказала Окетра, — я привыкла быть сильной. Холодной. А сейчас — хочется просто... так полежать. Рядом. — Не обязательно быть холодной, чтобы быть сильной. — Райя подчёркивает: эмоциональность не исключает устойчивости. — Иногда уязвимость — показатель самой большой силы. — Ты говоришь, как Джон. — усмехнулась Окетра. — Надеюсь, не слишком. — Райя тоже улыбнулась, но в её голосе прозвучала нежность. Ненадолго повисла тишина. За поверхности — тишина. Где-то дальше в бункере, быть может, Джон опять сидел у Ло, бросая на него взгляды, в которых скрывалось куда больше, чем он сам позволял себе осознать. Окетра вдруг прошептала: — А он... заботится, правда? Я... я вижу, как он смотрит на него. Я... никогда не видела, чтобы Джон смотрел на кого-то так. Это... — Он смотрит, — кивнула Райя. — И давно. Мы уже это с тобой обсуждали. Никто не стал говорить, что это за чувство между теми двумя. Но обе знали. Райя говорила, как математик, но чувства — это тоже формула, просто многомерная. Окетра чуть прикрыла глаза. Тепло, кошка рядом, подруга гладит по голове, и пусть всё сложно... но сейчас — спокойно. — Спасибо, — снова прошептала она. — За то, что ты рядом. Даже если я натворила делов в прошлом. — Ты не натворила делов. Ты... училась. Теперь ты другая. И я рада быть рядом. Мягкие игрушки тихо охраняли их покой. А внизу, в центре бункера, кто-то, у кого вновь заработал разум, пытался вспомнить, как это — жить. И, быть может, знал: что он не один. _____________________ Комната была тихой. Свет мягко ложился на поверхность стола, за которым сидел голубоглазый. Он слегка ссутулился, положив локти на деревянную столешницу, а спинка стула уверенно поддерживала его спину. Подлокотники были прохладными, и Лололошка то и дело касался их, как будто проверяя на ощупь границы этого нового пространства. Рядом лежал карандаш. Его пальцы сжимали его чуть крепче, чем следовало, будто боялся, что если отпустит — исчезнет не только предмет, но и ощущение контроля. Послышался мягкий, почти вкрадчивый стук в открывающуюся железную дверь. Голос, наполненный сдержанной теплотой, прозвучал: — Привет, Ло. Как дела? Лололошка медленно обернулся. Голова его двигалась чуть позже, чем глаза, но в зрачках на мгновение проскользнула искра узнавания, как огонёк в глубине моря, за которым вдруг открылась пещера. — Райя… — Радостно прозвучало. Он хотел было поднять руку, но карандаш выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим постукиванием скатился на пол. — Дырявые руки, — цокнул он, нахмурившись. Голубой шарфик чуть съехал с плеча, пока он порывисто дёрнулся вперёд, будто хотел сам поднять упавшее. Учёная мягко подошла, не делая резких движений, и подняла карандаш. Она положила его обратно на стол, аккуратно, чтобы не нарушить тот зыбкий порядок, который голубоглазый с таким усилием старался удержать. — Ты рисовал? — спросила она, переводя взгляд на листки. Они были разбросаны небрежно, но не хаотично. Как будто каждый из них успел стать маленькой победой. На некоторых были простые линии, едва наметившие форму. На других — угловатые, кривые очертания чашки, ручки двери, стоящей рядом лампы. В этих неровных мазках читалась настойчивость. Он боролся за каждую линию. — Джон говорит, что это помогает восстановиться двигательной системе моих рук. И чтоб я точно позанимался, оставил меня тут за столом, — жалобно, почти с интонацией обиженного ребёнка, сообщил первый мироходец. Но тут же спохватился, немного насупился. — Не движению, не так… Моторике — пробормотал он себе под нос и склонился над столом, положив щеку на прохладное дерево. Райя присела на корточки рядом, положив руку на край стола, чтобы её голос был на уровне его взгляда: — Прости, Ло, но это и правда тебе нужно. Также, думаю, тебе стоит почитать книги. Чтобы лучше концентрировалось внимание и чтобы твоя речь легче возвращалась. Лучше читать вслух. Он тяжело вдохнул, глядя в край стены. Казалось, он пытался смириться. Или — притвориться, что смирился. — Можно тогда только что-нибудь интересное, а не детские книжки, — буркнул он. — А то он настолько сильно печётся обо мне, что мне иногда начинает казаться, что я и впрямь ребёнок. Его взгляд — ироничный, колючий, и в то же время просящий — метнулся к ней. Он ждал поддержки, так как он уже немного устал от напора Джона. Синеволосая тихо посмеялась. Смех её был лёгким, беззвучным почти. Она понимала. Всё понимала. И не осуждала. — Хорошо, Ло. Я проанализирую библиотеки Аллотеры и найду что-нибудь подходящее. Потом отправлю в печать. Потому что перелистывание страниц — тоже хорошая тренировка. — Она говорила, как мать, которая обещает пирог после тяжёлого дня. Как друг, который знает, что не всё можно вылечить словами. Его глаза блеснули, но спустя секунду он снова вздохнул. Это было поразительно — как быстро вспыхивали и гасли его эмоции. Как будто в нём бушевал пожар, который он сам же и гасил. Они сидели так в тишине. Только тикание часов разрезало воздух, да слабое шуршание бумаги под пальцами. _________________ Комната для реабилитации была почти пуста. Было тихо, лишь мягкий гул вентиляции, сливающимся с ритмичным звуком беговой дорожки, рассекал воздух. На экране у панели высвечивались цифры: пройденное расстояние, время, пульс. Голубоглазый сидел на корточках прямо на беговой дорожке, обхватив дрожащие ноги руками, стараясь не выдать стонами, насколько сильно жгли мышцы. Он с трудом дышал: каждое вдыхание было коротким, поверхностным, почти болезненным. Над головой капля пота скатилась вдоль виска. Кожа, и без того бледная, казалась сейчас почти серой. Он всё ещё дышал тяжело, будто плыл под водой, и не знал, сколько ещё сможет терпеть. Но всё это было его решением. Он сам попросил усложнить программу. Сказал, что не будет жаловаться. «Я сам, Джон. Не надо облегчений. Я не ребенок.» И учёный — тот, что обычно сопровождал каждое его движение избыточной заботой, прикрывая её поддёвками и научной точностью — не спорил. Просто молча кивнул, установил средний темп и вышел. Без обычной колкости. Без напутствий. Просто тихо сказал: «Пять часов — лёгкая прогулка. Если что, держись за ручки. Я вернусь позже.» И ушёл, оставив за собой слабый запах мятного лекарства. Сейчас голубой действительно держался. Когда ноги подгибались — хватался за металлические крепления, когда начинало сводить — ставил на паузу, садился на корточки и, обняв себя, восстанавливал дыхание. Иногда просто сидел так с минуту или две, закрыв глаза, позволяя боли отыграться, чтобы потом снова подняться и начать заново. Он не хотел быть обузой. Он устал от беспомощности, от взгляда сочувствия в глазах, от тишины в собственной голове, где раньше звучал голос, а теперь — пустота. Эта тишина была страшнее любых шрамов. — Джон, ты тут? — Голос девушки с золотыми серьгами прозвучал мягко, но с ноткой обеспокоенности. Она заглянула в комнату, и голубоглазый, услышав её, обернулся. — Нет его тут. — Голос был хриплым, сухим из-за бега. — Он ушёл, сославшись на дела. Оставил меня тут бегать. Девушка с золотыми серьгами удивлённо вскинула брови. — Он совсем с ума сошёл?! — почти выкрикнула она. — Ты ведь только нормально передвигаться стал. Голубой не изменился в лице. Он только чуть плотнее сжал руками колени, словно пытаясь унять дрожь. — Окетра, я сам попросил его усложнить программу. Это была МОЯ просьба. Голос был спокоен, ровен. Неожиданно взрослый. И — с оттенком упрёка. Синеволосая девушка осеклась, сбившись с шага. Видела ли она раньше такое выражение у него на лице? — Прости за мой вспыльчивый характер. Я не имела ничего плохого в виду. Просто я волнуюсь за тебя, — сказала она, отступив на шаг и оставив между ними безопасное расстояние. Как будто бы боялась задеть — не только физически, но и эмоционально. Голубоглазый на мгновение посмотрел на неё, потом снова опустил взгляд. Дыхание сбилось. Он не знал, как реагировать на эту заботу. Она была… не вовремя. — Ты, наверное, не помнишь, — продолжила девушка, голос стал чуть тише, — но я просила у тебя прощения, пока ты был в кататонии. Я готова сделать это и сейчас. Он не успел даже поднять взгляд, как она неожиданно опустилась на колени, прямо в проходе. Словно забыв, зачем пришла. Ло чуть пошатнулся от неожиданности. Эта поза... слишком резкая, слишком уязвимая. — Прости меня, Ло. Я была много где не права. Ты никогда не был моим абдом, а я никогда не должна была быть твоей госпожой. Прости за то, что я сделала с Джоном. Я... я была глупа. Голубой моргнул. Один раз. Второй. Словно не верил в происходящее. Он попытался что-то сказать, но дыхание всё ещё не восстановилось. Потом наконец выдавил: — Я... Пауза. Слишком длинная, чтобы быть удобной. — Я не знаю, могу ли я простить тебя. Но я обещаю об этом подумать. И быть терпимее. Хотя бы чуть-чуть. Ради здравого смысла и минимального цивилизованного взаимодействия. Он звучал чужим. Отстранённым. Даже интонации были не его. Мироходка с золотыми серьгами на секунду замерла. В этом голосе она слышала не Ло. А учёного в белом. И от этого её передёрнуло. Как будто кто-то внутри него говорил чужими словами, чтобы не позволить настоящему Ло вновь стать уязвимым. Она молча кивнула, поднялась, отряхнула колени. В горле стоял ком. Её миссия была забыта. — Спасибо, что выслушал. Я пойду. И, не оборачиваясь, покинула модуль. Бесшумно. Почти по-кошачьи. Голубой остался сидеть, всё ещё обнимая ноги. Он не смотрел ей вслед. И не включал беговую дорожку. Он просто сидел. В полной тишине. В груди что-то медленно, но уверенно раскалывалось. Возможно — старое, забытое. А возможно, просто мышцы. _____________________ Так и прошли два с половиной месяца реабилитации первого мироходца. Он двигался теперь уверенно, спокойно. Не было ни следа кататонической зажатости, он больше не спотыкался в дверных проёмах и не просыпался в три утра в панике. Во внешности голубоглазого не было видно перемен, но внутри что-то перекроилось окончательно. И это ощущалось каждым, кто его знал. Сейчас он стал говорить иначе. Его речь порой была почти зеркалом речи младшего учёного. Простые термины, но с определённой научной структурой, с той самой особенной ритмикой. Он по-прежнему оставался собой — сдержанным, уравновешенным, но теперь под спокойствием чувствовалась глубина, сформированная болью, одиночеством и — новой близостью. В его глазах теперь сидел другой свет. Более тяжёлый. Более взрослый. Он часто рисовал, это помогало ему справляться с эмоциями. И рисовать Ло стал настолько часто, что некоторые стали осторожно обходить его в коридорах, если он сидел на полу с планшетом и скетчем в руке. Казалось, в эти моменты его трудно было отвлечь — даже Райя, знающая, как говорить с ним мягко и точно, получала от него лишь кивок в ответ. Он рисовал пальцами, рисовал стилусом, рисовал даже ногтем на пыльных панелях, и никто не осмеливался это стирать. Другой его привычкой стало исчезновение в технических модулях. Первый мироходец теперь был частым гостем в мастерской, где разбирал и собирал всё подряд. Иногда Райя с лёгким вздохом находила разбросанные схемы, переработанные аккумуляторы или странные комбинации из старых приводов и лома. Она не ругала его — просто методично собирала всё в коробку «Ло-творения». Позже Окетра нашла её и молча подписала коробку золотыми буквами. В этот день голубой был в спортивном модуле. На нём — простая серая футболка и чёрные тренировочные шорты. Никакого шарфа. Только кроссовки и пот. Мягкий свет ламп падал на его фигуру, пока он бил грушу — ровно, методично, без излишней агрессии, но с чётким ритмом, который мог бы напомнить кому-то сердце, если бы кто-то слушал внимательно. Учёный зашёл в модуль, уткнувшись в планшет. Его голос прозвучал немного рассеянно, когда он поднял взгляд: — Как продвигается тренировка? Кареглазый наконец посмотрел на собеседника, и дыхание у него сбилось, на мгновение слишком резко. Первый мироходец был повернут к нему полубоком, волосы зачёсаны назад от вспотевшего лба. Одна тонкая прядь, упрямая, торчала вперёд. Лицо суровое. Даже не гневное — просто сосредоточенное, с прищуром и сжатыми губами. Дыхание тяжёлое, грудь поднималась прерывисто. Он выглядел... сильно. Цельно. И — красиво. Слишком красиво, чтобы это не мешало мыслить. — Джон, — выдохнул голубой, глядя на него с прищуром. — Ты чего залип? Нормально же всё. Кареглазый кашлянул, стряхивая наваждение: — Рад это слышать, — произнёс он, стараясь сохранить нейтральный тон. — По показателям ты уже почти полностью восстановился. Поздравляю. Голубой чуть отступил от груши, вытер пот с виска тыльной стороной ладони: — Да. Мы много ради этого сделали. Спасибо тебе. И Райе. Без вас бы не справился. Младший слегка улыбнулся. Не той насмешливой улыбкой, которой он часто прячется, а настоящей — тихой, тёплой, почти неуловимой. Но быстро вернул привычное выражение, подняв подбородок: — Естественно. Я ведь великий Джон Дейви Харрис. Голубоглазый хмыкнул, и впервые за долгое время его улыбка была живой: — Конечно, Джон. Конечно. Он опустился на скамью, потянулся за бутылкой с водой. Учёный молчал, разглядывая его — слишком долго, чтобы это можно было оправдать профессиональным интересом. Ло слегка повернул голову: — Ты хотел что-то сказать, или ты просто пришёл смотреть, как я потею? Кареглазый хмыкнул: — Вообще-то, второе. Голубой приподнял бровь: — У тебя странные хобби, Джон. — Нормальные у меня хобби. Просто специфические. Как и у тебя. — Я не наблюдаю за тобой, когда ты бьёшь грушу. — Потеря для науки, — отозвался младший, и взгляд у него на секунду стал другим. Почти тёплым. Почти нежным. Молчание между ними было... не неловким. Оно было чем-то, что могло бы быть домашним, если бы у кого-то из них была настоящая домашность в памяти. Вместо этого была только близость, рождённая из выживания и заботы, которую один стеснялся, а другой принимал молча. — Райя говорила, ты теперь половину времени проводишь с паяльником, — сменил тему учёный. — Не половину. Только когда есть, что собрать. Или разобрать. — Терапия? — Наверное. Или привычка. — Или способ не думать? — тихо спросил младший, глядя в бок, будто не хотел встретиться глазами. Ло не ответил сразу. Он просто смотрел на стену, затем перевёл взгляд на Джона: — А если и так? Кареглазый пожал плечами: — Тогда главное — чтобы работало. И снова молчание. Но оно стало легче. Теплее. Как весенний воздух, натянутый между двумя разными, но похожими по-своему людьми.