Лицейские дни

Ваня страдал от кошмаров. Жуткие сновидения постоянно догоняли, заставляли то прослезиться, то резко проснуться в холодном поту страха прямо посреди ночи. У него не было множества фобий: кошмары снились по-обыкновению, и из-за этого парень даже не хотел отходить ко сну, боясь возвращаться в самые страшные исходы собственного подсознания. Он всегда видел примерно одно и тоже, что заставляло только больше шугаться; засыпать беспокойно и тревожно, пытаясь поглубже засунуть голову между подушкой и простыней. Иван только успел прикрыть глаза как снова видит свет, размытый силуэт, до боли знакомый смех и причёску. Небрежные темные кудри топорщатся, щекочут ему пальцы. Кажется, он даже успел услышать запах: легкий, едва уловимый, родной. Так пахнет пергамент и чернила, булки со столовой, свежесть и приятный летний ветер. Но тут человек медленно меркнет, звонкий хохот сменяется на крик о помощи, Пущин успевает узреть только ужасную гримасу боли и... Он ошарашенно вскочил, присаживаясь на край собственной кровати в совершенно растрепанном виде. Чересчур яркий свет луны озарял всю небольшую комнату, и не стесняясь, одаривал свечением прямо в глаза парнишки. Свеча при которой он засыпал давно догорела, накапав воском прямо на паркет. Шустрым взглядом убедившись, что вокруг все так же за исключением тёплого света лампады, он завернулся в тяжелое, пуховое одеяло и забрался на постель с ногами, прижимаясь сильной спиной к стене. В голове проскользнула мимолетная мысль, просто воспоминание: кажется, несколько месяцев назад они с Сашей придумывали язык перестукиваний, дабы общаться не через открытые окна или письма, а просто глухим звуком, издающимся от стенки. Ваня не помнил что же они там накуралесили, да и сомнения были, держит ли Пушкин в голове такие, вроде бы, мелочи? Ещё холодными пальцами он скурпулезно выстукал три раза по стене, поджимая губы. Может, поэт и вовсе спит, забывшись во всех эпиграммах и тонны долгов по учёбе? Пущин едва успел представить сопящего Александра в груде бумаги и писательской волокиты, как сердце налилось чудным теплом, захотелось больше. Стало спокойнее, но желание видеть рядом с собой парня разгорелось как чудное пламя; обнимать, вдыхать знакомый аромат, ощущать текстуру волос - все это росло и росло, и теперь Ваня ощущал не только тревогу, но и невыносимую тоску от разлуки. Ответ не заставил себя долго ждать: Пушкин ответно постучал три раза и Ваня, с сжатыми зубами, представил его милую, обворожительную улыбку. И что теперь? Ну постучал он, как же Саша поймёт что сейчас Пущин как никогда нуждается в его тепле. Ваня, поразмыслив минуту, постучал ещё раз. Ответа не последовало. Забыл, наверно, или уснул. Мальчик раздасованно вздыхает, падает на подушку и снова готовит себя морально к этому реквиему по ужасным снам. Тонкая, бледная нижняя губа треснула, и теперь все кошмары будут скрашены привкусом крови. Блеск. Тот же сон. Тот же силуэт. Те же ощущения. Иван беспокойно дышит, пытается поймать руками проекцию света, но все тщетно: фигура мальчика плывёт как разводы акварелью, остаётся неприятным чувством на ладонях. Пущин уже готовится расплакаться: к носу прилипает ужасное жжение, грудь распирает от боли. –Ваня? Он резко открывает глаза, и видит перед собой Сашу. Живого. Румяного, озорного. В полном порядке. В ночной рубашке и со свечой. Как он только... –Мой Пушкин.–Ещё не до конца очнувшийся от кошмара Пущин шепчет, медленно расплываясь в самой нежной, что ни на есть, улыбке. Александр ставит лампаду на тумбочку и присаживается, почти незаметно забирая часть одеяла у Ивана: ну а что, холодно ещё в одной рубахе! Пущин радостно обнимает его, крепко сжимая хорошо сложенные плечи, касается носом завитков на его голове, расслабляется. Александр не забылся: он с большим счастьем одаривает шею Вани лёгким поцелуем, и валит парня назад, дабы оказаться в лежачем положении. –Кошмары, Mon petit–Прорезает достаточно долгую, но зато невероятно спокойную, тишину голос Саши. Пущин коротко кивает, и жмется ближе, будто боясь снова ощутить Пушкина нереальным. Саша разворачивается боком, так, чтобы смотреть прямо на него, и утыкаться носами друг друга. В голубых глазах отражалось все: счастье, смирение, волнение, нежность. Любовь. У Пущина что-то екает внутри, и он уже не может сдержать порыва всех чувств, что испытывает - вот-вот и наброситься с самыми жаркими ласками. Но Пушкин расторопен. Александр что ни на есть аккуратно льнет к губам друга, медленно открывает и свой, и чужой рот. Они целуются скромно и неловко, зато полностью отдавая себе отчёт в том, что это лучшая профилактика плохих сновидений. Руки обоих не спеша исследуют чужие тела, где-то сжимают, но все равно прикосновения остаются самыми нежными и любовными. Глаза начинают слипаться: Пущин немного отклоняет голову и прикрывает взор, обхватывая юношу за талию. –Не торопись уходить, пожалуйста.–Он меланхолично шмыгает носом, прося так жалобно, как Пушкин от него никогда не слышал. Саша улыбается, и едва уловимым прикосновением убирает спавшую на нос друга, прядь медных волос. –Я останусь здесь сегодня, просто придётся немного потеснится, Prince charmant de mes durs jours. Он впервые заснул так быстро, и впервые за всю эту ночь он не увидел ни одного плохого видения. Только Пушкин все равно оставался главным героем: но это уже были не кошмары, а сладостные, приятные и самые что ни на есть, влажные сны.