Лицейские дни

Парень набрасывается на одноклассника всем телом, давит, душит, оставляет на лице и теле столько увечий, на сколько только сил хватит. Ярость опьянила, не дает даже намёка на здравое мышление, не смеет позволить Пушкину поразмыслить и дать слабину. Костяшки пальцев ужасно саднят, начинают неистово кровоточить, но это неважно. Все слова, что могли промелькнуть в мыслях в мгновение ока становятся синонимами к «отомстить», «сделать больно», «унизить», «размазать блондинистую голову по траве алым желе и заставить извиниться». И кажется, пути обратно нет. Сердце норовило выпрыгнуть из груди, взгляд давно не фокусировался, глаза застилала белая пелена ненависти. Правая рука дрогнула на секунду, опасно застывая прямо в разгар сражения, явно не в свою пользу. Это было совершенно зря. Худощавый парнишка сразу перехватил одеяло на себя, оглушив одной только пощечиной из-под изящных рук. Это отрезвило, но слишком поздно: голова пошла кругом, они поменялись местами. Теперь кудрявая шевелюра подметала рыхлую землю, собирая всю грязь, что ещё мгновение назад месилась под ботфортами конфликтующих. Клинки сабель опасно блеснули рядом, Саша вцепился зубами в собственную губу и закрыл голову, но это не помогло. Сильные удары пришлись по скуле, глазу, голове и животу. Сил на сопротивление почти не оставалось, он с трудом дышал, пытаясь сопоставить картинку окружающего мира, и дрыгал ногами в пространство, мечтая нанести ещё больший ущерб второму. Однокурсник отполз от его злобных пинков, держится за висок — видно что сделать больно он явно смог. Пушкин, несмотря на то, что прямо сейчас окажется избитым до бессознания прямо перед возникшим Пилецким, слабо улыбается и победно вскидывает окровавленную руку. Лазарет — такой же карцер, только там тебя могут посетить друзья. Ну, по-крайней мере, так описывал больничное крыло Александр. Мадам, что любезно его лечила, уже давно не ласкала и не жалела, а лишь с привычным учительским презрением осматривала лицеиста, а затем перебинтовывала и промывала раны, охая и повторяя незаурядные и самые обыкновенные оскорбления. Оказывается, у него был сломан нос, а один из пальцев на правой руке выбит. Во всяком случае боль он почувствовал, только очнувшись от резкости нашатырного спирта, который ядовитой дымкой проекции реальности соизволил показать наистрожайшего вида Пилецкого. Серое исхудавшее лицо в очках-половинках заставило почувствовать Пушкина только тошноту и боль в голове, причём, вызванных отнюдь не сотрясением опилками в пустом, по мнению педанта, мозге. Саша даже поклялся: если ещё хотя бы раз после пробуждения он увидит лицо этого оленя, то точно не захочет возвращаться к жизни и встречать следующий рассвет здоровым. –Il est conscient. - Совершенно не очевидно отчеканил мужчина, и встал в полный рост, оставляя Пушкина униженно лежать пластом на койке, - Вернётся отсюда — будет отбывать срок в карцере. Bonne soirée, madame. Он горделиво прошагал по коридору, да так, что мальчик сумел закатить глаза даже в таком уязвимом положении — ничего нового эта глупая походка не вызывает в душе юноши. Лекарь раздасованно закачала головой, вглядываясь в уходящую фигуру. "Лежать здесь — ад для благоверных. Вот бы в тень лесов, где шепчет ветер, Позову я думы, светлые мечты, Мой Пущин, спаси меня от темноты. " Чернила капают на простынь, растекаясь грязной кляксой на белой ткани. Пушкин шикает, и нервно озирается: если это увидит многоуважаемая медсестра, то кажется, почти заживший нос снова окажется сломан. Он подворачивает испорченный фрагмент под свою спину, и комкает пергамент, держа перо зубами. Раньше Ваня часто его навещал и в более бунтарские времена. А сейчас: пострадавший еле держит перо, а подлый даже не отправил весточки. Голова гудела всю неделю, юноша пытался понять, почему его милый друг так поступает? Совсем не жаль что ли? Пущин вряд-ли хотя бы вспомнил о своём друге. Саша опечаленно сунул записи в карман, укалдываясь на подушку удобнее. Знойная духота просто не давала спокойно отойти ко сну, поэтому ночные приступы писательства усилились вдвое. Царское село давно покинуло солнце, на дворе стоит тёплая и немного душная майская ночь со сверчками, а Пушкин лежит на грязной простыни, вероятно, уже испачкав кляксой и свою спальную одежду. Бледная луна внезапно налилась светом, когда помешав тишине томной, скучной и в ничем не предвещающей ночи, раздался стук. Стекло раздражённо застучало, подоконник из дерева заскрипел. Александр едва успел прикрыть глаза, пытаясь не обращать внимания на ужасные терзания под ложечкой, как сразу же вскочил. И так всегда неопрятного вида кудри растопорщились ещё больше, превратившись в спутанный ворох волос над головой. Огромный коридор больничного крыла оказался размыт. Пушкин сонно покачнулся, хмуря брови, явно пытаясь понять послышалось ли ему. Но нет. По окну затарабанили с ужасной силой, да так, что Саша моментально проснулся и подорвался, несмотря на жуткое головокружение: последствия от драки ещё долго будут давать знать о себе. Босыми ногами по холодному паркету он подошёл к источнику шума, параллельно гадая, кто же это может быть. Страха не было. Для него Пушкин был слишком уставший. Не уж то это тот самый драчун, конфликт которого довёл Сашу до лазарета, а позже приведет и к карцеру? Тогда ему нужно совладать с собою и ответить на издевательства речью, а не кулаками. Второго такого состязания так скоро юноша не переживёт. Шатаясь из стороны в сторону он прислонился к подоконнику, чувствуя длинными пальцами лёгкий сквозняк. За стеклом не было ничего видно: темнота, трава, деревья. В общем-то, всё, как всегда. Пушкин совершенно расслабился, уронил голову в руки и, молча, стал всматриваться в сонные горизонты Царского села. Веки не слушались, наливались свинцом, поэтому Саша едва не заснул стоя. Ужасающе вытянутый силуэт быстро возникает перед его почти сомкнутыми глазами, существо неустойчиво и противно расплывчатое в ночном свете. Воображение тут же рисует самые страшные сюжеты, сердце уходит в пятки. Саша от шока вскрикнул и отпрянул, падая прямо на пол. Жуткая боль пронзает весь позвоночник, пока взор просверливает дыру в неизвестной фигуре. Монстр улыбается, машет бледной кистью, но Александр благодарит Господа, что не видит его лица: вероятно, это самая страшная гримаса какую он бы увидел за все свои скромные шестнадцать зим. Щуплая рука теперь нежно и медленно касается стекла, касается худыми пальцами и провоцирует самые холодные и пробирающиеся в душу нательные мурашки поэта. –Саш.. - Глухо раздаётся еле слышный выдох, – Если ты не впустишь меня, то я всё-таки упаду. - Доносится до Пушкина, и юноша окончательно оказывается в ступоре. Вставая лишь при помощи тумбочки, чудом оказавшейся около кровати с помятой простыню, парень снова прислонился к окну. Силуэт по-прежнему тёмный и нечуткий, однако узел, завязавшийся в груди, толкает Сашу на то, чтобы открыть окно. Дрожащими пальцами он открывает форточку, что разделяла их с загадочным монстром. Впуская нагретый весенний воздух, Пушкин впервые расплывается в такой глупой, но уместной улыбке. Здесь стоит Пущин. Румяный, слегка взволнованный, чуть взъерошенный, но Пущин. Рыжие волосы спутались, попали на лицо, веснушек из-за ночного неба не видно. Он еле видит его нос, глаза, сверкающие даже в полной темноте двумя звёздными бликами, смеётся, чувствуя невероятное жжение в спине. –Je pensais que tu ne viendrais pas.- Срывается с пухлых губ поэта хриплый шёпот, а Ваня расторопно перелезает в покои, спуская каждую ногу по очереди, – Я думал, ты на меня обижен. Гость безразлично оглядывает лазарет: стерильный огромный коридор никак не поменялся с прошлого визита. Всё так же напыщенно чисто и бессердечно занудно. –Так ты все равно надутый? - Выгибает тёмную бровь Саша, и сводит плечи назад, держит грудь колесом, превозмогая боль,–Если да — иди-ка отсюда! Пришёл он другу помо- Ваня не слушает: он нежно прижимает к своей груди друга и ластится к чужой горячей шее, вдыхает чужой аромат, легко касается губами невзначай. Пушкин вздрагивает, однако аккуратно приобнимает того за плечи. –Может, я и обиделся, но лишь потому что не желал тебя терять, Mon chéri. –Щебечет парень, взъерошивая кудри Александра на затылке. Такие родные, безалаберные и совершенно потрепанные даже без стараний одной тонкой руки. Саша млеет в одном прикосновении, плавится под огнём самых настоящих, пламенных и при этом невинных чувств, крепко жмурится. Этот момент так хотелось растянуть, запомнить, описать самыми дорогими эпитетами в коллекции, сохранить, как самый первый неумелый стих и детский рассказ. Каждое касание сопровождалось лёгкой щекоткой, каждая морщинка на чужом лице заставляла забыть самого себя, для чего здесь, и что вообще творят эти двое. Иван ласково держит смуглое, округлое лицо в ладонях, не может налюбоваться. Всю тоску, что он испытал, могут заполнить лишь такие мгновения. Лишь он. Лишь этот бунтарь-поэт. Голубые глаза Пушкина пылают желанием, говорят о чувствах, выражают нежность, олицетворяют красоту. Пущин ловко отодвигает завитки на лбу, прижимается губами к голове поэта и спокойно мычит в поцелуе. –Ягоды будешь? Они лежат, хотя рассвет вот-вот озарит тихие улицы. Лежат, едят землянику, параллельно целуясь, обнимаясь, и молчат. Вот так просто исчезла потребность в каких-то словах. Ваня не мог нарадоваться что друг идёт на поправку, а Пушкин не мог быть не очарован таким вниманием к себе. Очерчивая взглядом чужой статный профиль, он очередной раз притягивает к себе отвлекшегося парня и жарко выхватывает новый поцелуй, вовсе не желая оканчивать. Руки нежно проводят по чёткой линии челюсти Пущина, взор не может остаться прикрытым: Саше было его мало. Он хотел наглядеться, наесться, вкусить, раствориться. Спускается ниже, чуть прикусывает участок бледной шеи, греет нежную кожу горячим дыханием. Парень в ответ вздрагивает, тем не менее млеет от каждого касания. Ваня, аккуратно поглаживая его по спине, едва отстраняется. –Куда тебя потом отведут? - В глазах блестнула тревога. Еще одно расставание. – Разгоряченный и лохматый Пущин, ныне с засосом на шее, заставил Сашу внутренне проскулить от наплыва чудодейственных чувств. – Не уж то с сотрясением в карцер заберут? Пушкин легко хохочет и попадает вновь в чужие объятия, наконец поддаваясь тяжёлой дреме. Иван тяжело вздыхает, но не от тесного контакта: даже наоборот, с радостью притягивает к себе, улыбается уголками губ и чмокает в макушку. –Если будешь приносить землянику в карцер, то да. Без тебя и ягод не пойду. –Просопел тот, не успевая дорассказать, чем так хотел поделиться. Пущин саркастично качает головой и устраивается удобнее, крепче обхватывая крепкие плечи возлюбленного. Поэт уже спит. Мадам лекарь совсем скоро должна была оглядеть пациента, но сейчас бы это случилось совсем не кстати. Солнце давно взошло, проснулись птицы, лицейская жизнь забилась ключом. По расписанию должен быть обход. Пышногрудая женщина своим привычным мелким шагом простучала небольшими каблуками, отворила дубовую дверь в потолок и застыла. Счастливый до такой степени, что аж улыбался прямо во сне, Пушкин рьяно прижимал к себе такого же спящего рыжего друга, который явно отошел в царство морфея только недавно. На тумбочке валялась недоетая земляника, губы обоих оказались страшно зацелованными, окно уже долгое время оставалось открытым нараспашку, а на лицах юношей застыла неподдельная лёгкость и спокойствие.