О природе творчества

– Становись! – рявкнул физрук – коренастый мужчина лет тридцати, суровый и краснолицый. Генрих сразу понял, за что его прозвали Сержантом. Все засуетились, выстраиваясь в линию. Равняйсь-смирно-вольно… Во время переклички, назвав фамилию Генриха, учитель встал прямо перед ним. Хоть он и был ниже почти на голову, но смотреть ухитрялся свысока. – Новенький? От его тона Генрих опять вытянулся по стойке смирно и рапортовал, как в армии: – Так точно! – Ограничения есть? Болезни, травмы… купленные справки? – физрук криво усмехнулся. – Нет. – От уставного ответа Генрих всё же удержался. – Спортсмен или как? – Да, танцор. Физрук издевательски хохотнул: – Считай, шахматист! Генрих не стал ничего объяснять – смысла в этом явно не было. – Ну что, хоть два круга продержишься, шахматист? Не сдохнешь? У меня, если что, нашатырь есть. Круг на этом стадионе был метров на двести пятьдесят. – Продержусь. Физрук махнул рукой и отошёл, продолжил перекличку. Парень слева от Генриха – тот ещё не успел выучить всех новых одноклассников – шепнул: – Ставлю на три круга, я в тебя верю! – А я не верю, – подхватил парень справа. – Полтора! Народ, кто ещё хочет поставить на эту лошадку? – Эта лошадка сейчас тебя лягнёт под колено, – спокойно пообещал Генрих. Такие слова, конечно, никого никогда не пугают, но зато потом можно сказать: вы были предупреждены. – Р-разговорчики! Напра-во! Бежим в комфортном темпе, разогреваемся. Бегать Генриху нравилось. По утрам он наматывал круги в парке рядом с домом, тренируя дыхание и выносливость. Разумеется, и два, и три круга он пробежал влёгкую, даже не запыхавшись. После шести кругов смеяться над «лошадкой» уже никто не хотел. – Выносливый, беговые упражнения выполнял отлично… Лёгкой атлетикой не занимался? – спросил физрук в конце урока. Генрих покачал головой: – Только танцами. Правда, старший брат ещё учил его самообороне… но это детали. – Что за танцы-то? – Спортивные бальные танцы. – Прям спортивные? – Да, относятся к министерству спорта. Вас удивляет, что я не совсем дохляк? Под мешковатой спортивной формой разглядеть физическую форму Генриха было непросто: выглядел он как обычный худощавый парень шестнадцати лет. Но под одеждой скрывались тренированные сухие мышцы, а также незаметная сила и выносливость опытного танцора. – Вроде того, – признал физрук, почёсывая бровь. – Ладно, я понял. За «шахматиста» извини. Пойдёшь, если что, бегать за школу? – Вряд ли. У меня свои соревнования почти каждые выходные.

***

– Ну, как тебя в классе приняли? – поинтересовалась Юля в конце первого дня. – Как обычно, – пожал плечами Генрих. (– Да все танцоры пидоры, – донеслось с другого конца раздевалки. – А ты всех перепробовал? – поинтересовался Генрих, чётко осознавая, что сейчас – или после уроков – его будут бить. А ведь обещал себе быть сдержаннее…) – Это хорошо или плохо? – нахмурилась Юля. – Это как обычно. Всегда найдётся кто-то, кому мои танцы покоя не дают. (– А чего вы вчетвером на одного? Поодиночке боитесь отхватить? Я же слабак, как вы тут заявляете. Или вы ещё большие слабаки, если на меня одного нужны четверо? После того раза Генриху дали пожить ровно до конца учебного дня. По дороге домой его встретили уже пятеро.) – А что не так с танцами? – Юль, ты из какого вакуума вылезла? – удивился Генрих. – Танцы – это не для мужчин. Для мужчин – бокс и хоккей, и что там ещё есть брутальное, про грубую силу. Вот и вся суть претензий. – Да дай ты им по роже, господи… – А потом получи проблемы с полицией? Нет, спасибо. Танцы были только поводом докопаться, и к тому же не единственным. Танцы, внешность, воспитание, доходы родителей, дружба с девочками, оценки, задранный нос (кто же виноват, что равнодушие Генриха кто-то воспринимал как вызов). Список можно продолжить. В этот раз обошлось без эксцессов: докопаться до Генриха хотелось пока только одному человеку и его шестёрке. Остальные их быстро приструнили, а Генриха пригласили в свою компанию трое вполне приятных ребят. Вот это уже было необычно.

***

Свидания с Юлей проходили волшебно, а вот тренировки – не очень. Юле нравилось своевольничать, особенно когда тренер не видел. – Ты опять пытаешься вести. – И что? – Вообще это моя задача, как партнёра. Это очень странно будет смотреться на паркете. Либо я веду, а ты слушаешься, либо мы просто будем перетягивать одеяло, и в итоге ничего не получится. Тут Юлю осенило: – А давай я буду вести, а ты слушаться? И одеяло перетягивать не придётся. Генрих закатил глаза. – Феминизм – это, конечно, здорово, но в танцах давай без «давай». Если тебе прежнего партнёра приходилось на себе тащить – сочувствую, но нам нужна нормальная пара. Есть предложения, критика по делу – хорошо, обсудим и придём к компромиссу. Или прямо сейчас разойдёмся, пока не станцевались, и ищи того, кто согласится тебя слушаться. Удивлюсь, если найдёшь. На попытках ведения в паре Юля не останавливалась. Она порой выкидывала фортели во время тренировок, меняя вариации по своему усмотрению, когда Генрих меньше всего этого ожидал. При тренере она ещё держала себя в руках, но сейчас они ставили показательный номер для школьного концерта – сами… На очередной счёт Юля вдруг шагнула не туда, выполняя абсолютно другое движение. Развернулась к нему, протянула руку, ожидая поддержки – но Генрих остался на месте. Смерив Юлю тяжёлым взглядом, он пошёл выключать музыку. – И что это было? К чему эта внезапная импровизация? – По-моему, так лучше. Генрих глубоко вздохнул – это всегда помогало оставаться джентльменом. – Кажется, мы это уже обсуждали: если ты хочешь возразить, делай это словами через рот. Так нам обоим будет намного проще. – А тебе обязательно надо, чтобы было проще? – А тебе обязательно всё усложнять? Мы вообще-то в паре работаем, мы должны быть союзниками, а не соревноваться, кто кому больше вставит палок в колёса! Юля смотрела на него без капли дружелюбия. – Может, тебе не танцы нужны, а какие-нибудь единоборства? – предположил Генрих то, что уже давно вертелось на языке. – А может, это тебе надо платье надеть вместо фрака? – Так. Давай ещё раз отработаем то, что уже готово, и пойдём отдыхать. «Друг от друга. Иначе прямо сейчас и рассоримся».

***

– Юль, по-человечески прошу: сделай что-нибудь с волосами! Мне надоело получать твоей косой по лицу! И ладно бы только косой… Юля как назло носила объёмные резинки со всякими побрякушками – крупными стразами, бусинами, чёрт знает какими подвесками – чем массивнее и тяжелее, тем лучше. В итоге из густых волос и груза получалось некое подобие кистеня, от которого Генрих вынужден был то и дело уклоняться. Разумеется, на пользу танцевальной технике это не шло. Юля согласно кивала – и не меняла ровным счётом ничего. Генрих уже заметил тенденцию: чем тяжелее был груз на её косе, тем серьёзнее была претензия, которую Юля выражала простым и ёмким «по лицу». Но с женской деликатностью, щадя свои нежные ручки. И, разумеется, ничего не объясняя. После второго удара по переносице из носа хлынула кровь, и Генрих надолго застрял над умывальником. Затем в дверь туалета нетерпеливо постучали. – Ты там живой? – поинтересовалась Юля. – Агонизирую, – ответил Генрих с очаровательным прононсом, зажимая платком левую ноздрю. – Можешь зайти, тут никого нет. Прислонившись к косяку, Юля без выражения наблюдала, как он свободной рукой смывает кровавые брызги с раковины и зеркала. – Больно? – Уже нет. Юль, давай договоримся: хочешь мне врезать – хотя бы объясни, за что. – А сам не догадываешься? – За эту фразу пора ввести административную ответственность, – простонал Генрих, запрокинув голову. Но тут же опомнился, снова наклонился вперёд. – Не знаю, как у вас с этим обстоит, но поверь мне: ни один мужчина мысли читать не умеет. – А ты мужчина? А вот и суть претензий. И причина избиения: так Юля выражала своё презрение тому, кто не только отказался идти на стрелку, но и донёс на своих обидчиков директору. (– Я не собираюсь с вами драться. – А тебя никто и спрашивать не будет. – И что вы сделаете? Наброситесь на меня толпой? Изобьёте? И что, вы думаете, это вам сойдёт с рук? Размечтались. Я обращусь в полицию, и там, уж поверьте, будут на моей стороне – если не ради справедливости, то ради денег. Забыли, что я мажор? И чем серьёзнее будут мои травмы, тем хуже будут последствия для вас.) Генриху просто надоело решать вопросы на дворово-гопническом языке. – Скажи честно: тебе очень хочется, чтобы я загремел в реанимацию? – поинтересовался он у недовольного отражения Юли. – Да ты параноик просто, какая реанимация? Взял своих друзей, пришёл – и всем навалял, и проблема решена. Сказал бы мне, я бы брата попросила за тебя вписаться… – Юль, в цивилизованном мире вопросы решаются не так. – Ты не в Швейцарии своей, алё, гараж! Здесь вопросы решаются так! – А потом те, кто так решают вопросы, получают проблемы с законом. Нет, спасибо. Юля фыркнула не хуже породистой лошади и ушла, хлестнув напоследок косой по плечу Генриха. Этот разговор они повторяли уже не первый раз. – Тебе что, слабо ему по роже дать или обматерить хотя бы? – возмущалась Юля по дороге домой после очередной попытки того придурка докопаться до Генриха. – Язык в жопе, руки в карманах? Так и будешь молча терпеть? – Да, буду! Это ты можешь врезать парню вдвое больше себя и не огрести ответку, потому что девочек не бьют. Хотя тоже имеешь все шансы однажды нарваться – джентльмены теперь вымирающий вид. Юля не слушала – гнула своё: – Научить тебя сжимать кулак? Генрих подавил желание закатить глаза. – Думаешь, я не умею? Но желающие докопаться поодиночке не пристают – так же не интересно. У этого, например, куча дружков в соседней школе учится. С одним поцапаюсь – потом встретят толпой. Ну врежу я одному, ну, больно врежу. Могу что-нибудь сломать. А их, допустим, пятеро. Четверо оставшихся – да даже трое, да даже двое – мне так наваляют, что мало не покажется. Хорошо, если не покалечат. – Можно подумать, тебя уже калечили. Знаток нашёлся. – Ох, Юля, если бы ты знала… – По-твоему, все подобные уроды – каратисты с чёрными поясами? Перед какой-то швалью трясёшься, как… – Швали не нужно иметь чёрный пояс, чтобы толпой забить кого-то до смерти. Мне ещё хочется пожить. Презрительно фыркнув, Юля забрала у него свою сумку и пошла вперёд быстрее, всей спиной выражая: «Не ходи за мной. Недостоин». Генрих попытался представить, каким она видит мужчину своей мечты: авторитарным и грубым чемпионом по боям без правил? Как хорошо, наверно, жить в сияющем розовом мире, где внешние обстоятельства – ничто, человек может добиться всего, если только приложит усилия, а его действия не порождают противодействие. Генрих от всей души пожелал Юле не оказаться однажды лицом к лицу с суровой реальностью. В восьмом классе он тоже думал, что показать зубы в ответ на оскорбление – хорошая идея. Как и пойти домой в одиночестве, хотя ему, такому языкастому, пообещали горячую встречу после уроков. Тогда его избили не слишком сильно: едва успели войти во вкус, как их разогнали, но Генриху и этого хватило. Потом он перевёлся в другую школу. Лёгкого сотрясения и пары трещин в рёбрах было достаточно, чтобы у него пропало желание отвечать на нападки в свою сторону. Зато возрождение дуэльной традиции Генрих полагал не романтической блажью, а насущной необходимостью.

***

К счастью, у Юли было одно несомненное достоинство: отходчивость. Правда, чтобы его обнаружить, Генриху приходилось идти ей навстречу первым. Извиняться, даже не будучи виноватым, и предлагать мир. Юля всегда соглашалась. Но вот поссориться с ней было гораздо легче, чем помириться. Порой Генриху казалось, что она специально ищет повод для конфликта – то ли чтобы как-то «проверить» Генриха, «продавить», то ли по-другому ей просто скучно жилось. – Самое обидное – это когда слышишь русские имена и фамилии, а оказывается, что эти чемпионы выступают не за Россию. Кто за Италию, кто за Германию… – Большинство таких просто встают в пару с танцорами из других стран, это естественно. – Ага, а нейтральная зона для них – Америка. Вон, Загоруйченко со своим итальянцем танцует в США. Демидова с литовцем, или кто он там – тоже в США. И вообще я не помню иностранцев в таких вот парах с нашими, которые выступали бы за Россию. – Надо посмотреть… – А мне даже смотреть не надо, тенденция и так ясна: все отсюда свалить хотят. Один ты чокнутый, променял благословенную Швейцарию на наши дороги. Строго говоря, чокнутой стоило назвать маму Генриха – это она захотела вернуться на родину ещё до того, как её сын пошёл в школу. Но когда Юлю волновали такие мелочи? – Я не понимаю, на что ты злишься? – вздохнул Генрих. – Обидно за страну? А я здесь при чём? Хочешь, чтобы я увёз тебя в Швейцарию или ещё куда? – Да ничего я не хочу, – отмахнулась Юля. – Только поссориться, – кивнул на это Генрих. – Опять. Юля обиженно отвернулась. Генрих беззвучно вздохнул. Ну сколько можно? И нежно взял её за руку: – Прости меня. – За что? – Юля вскинула на него свои разноцветные глаза. – За что угодно. И за то, в чём я сам провинился, и за твоё плохое настроение. Только не злись больше, пожалуйста. Тихонько фыркнув, Юля кивнула – и позволила себя обнять.

***

Танец был многократно отрепетирован, каждое движение доведено до автоматизма, но всё же перед выходом Генрих нервничал – сильнее, чем на любом из турниров. Юля же была спокойна, как сытый удав, только посматривала на Генриха насмешливо. Она уже давно решила для себя, кто на самом деле ведёт в их паре, и не упускала возможности показать своё превосходство. Да, на паркете она поддавалась Генриху, понимая, что он опытнее и выше уровнем. Будучи вовсе не глупой, она сдерживала своё безразмерное эго и слушалась, училась, тянулась за ним – чтобы догнать и наконец-то полностью отвоевать себе лидерство, завладеть абсолютной и безграничной властью. Пока что Генрих мог – совсем немного – ею управлять, постоянно доказывая своё право на главенство в паре. Но как только музыка смолкала… Даже этот танец – не конкурсный, показательный, с огромной долей игры и театра – был словно издевательством. Юля, неужели ты действительно хочешь примерить роль наивной девочки, попавшей из-за собственной неосторожности в колдовской Лабиринт и едва не проигравшей могущественному и опасному Королю? Неужели ты сама предложила этот сюжет? Конечно, сама: чтобы посмеяться над Генрихом, сдержанным и слишком, на её взгляд, нерешительным. Или чтобы показать, каким она хочет видеть своего партнёра? Вот таким – сильным, авторитарным, который сделал бы её своей королевой, сам оставшись королём? Который управлял бы ею, не давая и глотка свободы, решая за неё – за двоих – и ни в чём не сомневаясь? Но Генрих слишком уважал Юлю, чтобы играть такую роль. И в то же время, хоть он и был по уши влюблён, хоть и восхищался внутренней силой Юли, Генрих не желал становиться её рабом. Для этого он слишком уважал себя. – У тебя такое сложное лицо, – хихикнула Юля, внимательно наблюдавшая за ним. В её колдовских разноцветных глазах плясали насмешливые искры. – Логарифмы в уме вычисляешь? – Вывожу формулу любви, – холодно ответил Генрих. – И как? Выводится? – Со скрипом. – Это потому что у тебя трояк по химии, – припечатала Юля. В её улыбке – вызов. Она готова к борьбе за своё первенство и превосходство, она не собирается сдаваться тому, кто слабее и мягче её. – Гораздо важнее то, что у меня пять по физике, – парировал Генрих. Рядом очень вовремя возникла организатор школьного концерта: – Генрих, Юля, ваш выход. Сейчас погасят свет… В затемнённом зале, пойманная лучами прожекторов, Юля сияла в своём летящем белом платье. Юная, прекрасная, восхитительно – возмутительно! – органичная в этой роли и совершенно на себя не похожая. Она искала Генриха, боялась его и тянулась к нему, трепетала перед ним, сопротивлялась, но подчинялась его воле, податливая, как нагретый воск. Отдавалась ему. Избранница Короля Гоблинов, противящаяся своей судьбе, но в то же время тайно желающая покориться. Под тёплый баритон, выводящий балладу-признание, Генрих вёл Юлю в чувственном танце, направляя её, играя ей; скрываясь, чтобы она его искала, испуганная внезапной потерей; отпуская её, чтобы в решающий миг встать у неё на пути. Восхищаясь ей. Возводя её на пьедестал. Любя её. Wasn't too much fun at all… Почему-то эта строчка стала его любимой. Впрочем, понятно – весёлого в их отношениях не так уж много. Дёргая за незримые нити, он управляет Юлей: лёгкое движение руки, короткий шаг, наклон, баланс, перенос веса – то, чего не заметит непосвящённый. Не очевидно и другое: какую бы роль ни играл Генрих, каким бы сильным партнёром он ни был, в этой паре всё равно ведёт не он. Это Юля им играет, дразня и проверяя на прочность. Это он – её марионетка. Falling… Но как же его это бесит. Falling in love. Танец был многократно отрепетирован: каждый шаг выверен, каждое движение доведено до автоматизма. Затихающая, умиротворяющая плавность перед последним рывком. Сейчас марионетка должна опомниться, оборвать свои нити, сбежать. Она уже убегает. Несколько сильных, резких поворотов под угасающую музыку; Генрих должен остаться на месте, глядя ей вслед, потеряв всякую власть над ней… Он бросается следом, ловит её за руку, разворачивает и прижимает к себе – разгорячённую, с бешено колотящимся сердцем и распахнутыми от удивления разноцветными глазами. Юля этого не ждала; у неё сбивается дыхание, она хватает воздух приоткрытым ртом – и Генрих пользуется её замешательством. «Не ты одна умеешь импровизировать и сбивать с толку». Губы Юли мягкие, с восковым привкусом помады, оседающим в носу и горле. Почему эти отдушки так липнут к задней стенке глотки?.. Губы Юли мягкие и податливые, она отвечает на поцелуй, едва проходит шок. Льнёт к Генриху, обвивает руками его шею, а он, еле осознавая происходящее, пытается отделить шум крови в ушах от грома аплодисментов. Слишком много, слишком сильно. Он столько раз представлял этот момент, рисовал у себя в голове в мельчайших деталях, но теперь даже не мог понять собственные чувства. В нём дрожало и радужно переливалось нечто эфемерное, похожее сразу на магический шар и мыльный пузырь, легко щекочущее за грудиной и одновременно почти болезненно распирающее изнутри. Хорошо ему, плохо? Генрих не знал. Останавливаться не хотелось, но он заставил себя отстраниться первым – так было нужно. Нужно прийти в себя, вернуть самообладание, сбежать подальше от чужих глаз и там, в умиротворяющем одиночестве, разобраться в себе, разложить эмоции по полочкам, вычислить, назвать и рассмотреть каждую составляющую той самой пресловутой формулы любви. Генриха ещё хватило на отточенный поклон – несколько поклонов. Уводя Юлю со сцены, он ничего не видел и не слышал; всё его внимание сосредоточилось на соприкосновении их рук. За сценой он не задержался – провёл Юлю дальше, в коридор и на лестницу. Хотя больше всего ему хотелось упасть на стул и долго сидеть в тишине, закрыв глаза, Генрих понимал: если сейчас он покажет, как его обессилила эта неожиданная даже для него выходка, Юля уже никогда не будет его уважать. В её глазах – ожидание, вопрос и снова вызов. На этот раз он целует ей руку, не отводя взгляда, и Юля задыхается поражённо, её рука едва дрожит. – Меньше всего я хочу, чтобы ты мной управляла, – произнёс Генрих своё главное условие. – Либо мы равны, либо нам с тобой не по пути. Юля пытается улыбнуться так же высокомерно, как и десять минут назад – но лёгкий трепет выдаёт её волнение. В глазах у неё – искрящееся торжество, праздничный фейерверк: – Ты всё-таки умеешь проявлять характер. Какие всё же колдовские у неё глаза… Может, он ошибался? Может, она испытывала его, чтобы понять, есть ли в нём самом такой же стержень, как и в ней? Понять, достоин ли он её, равен ли ей? Достаточно ли смел? Его не оставляло ощущение, что он снова ей проиграл.

***

В клубе частенько приходилось обсуждать другие пары: сильные стороны, ошибки, общее впечатление от танца. Со стороны виднее. – Генрих под конец начал выдыхаться… – Зато Юля – как огурчик, последние секунды на себе вытянула. – Я бы сказала, Генрих больше стандартист, ему в латине не очень комфортно. Ребят, вы шикарная пара, но вот в этом как-то не совпадаете. – Темпераменты разные. – Да, Генрих более техничный, Юля более эмоциональная… Ну, она девочка, ей положено. Комментарии ребят не удивляли. Примерно то же самое говорил тренер, примерно то же Генрих видел и понимал сам. Танец – не всегда аллегория жизни, но, кажется, в их с Юлей случае дело обстояло именно так.

***

– Генрих, ты же спортсмен! Опять двадцать пять, да что ж такое. Генрих сам себе поражался: как у него до сих пор хватало терпения гонять одно и то же по кругу? – И что? – Ну как что? Спортсмен должен быть решительным, пробивным! – По-моему, в правилах спортивных танцев это не прописано. – Я серьёзно. – И я серьёзно. Я что, недостаточно решителен на паркете? Недостаточно целеустремлён? Так недостаточно, что дошёл до А-класса в семнадцать лет и у меня весь шкаф забит медалями и дипломами? – А ты не пробовал всё то же самое проявлять в жизни? В отношениях? – Юль, как бы тебе объяснить… Я не хочу превращать всю свою жизнь в бесконечное соревнование. Иногда проще принять ситуацию как есть, чем трепать себе нервы. Не хочу свалиться с инфарктом в сорок лет. – То есть ты готов упускать возможности и шансы? – Я этого не говорил. Но могу я хотя бы иногда расслабляться? Жажду достижений я оставляю для спорта и карьеры, а в жизни, в отношениях мне хочется спокойствия. Чтобы я мог отпустить контроль и хоть пару часов ни о чём не думать. Не быть лидером двадцать четыре на семь, не решать сразу за двоих, полагаться на партнёршу, позволять ей вести там, где у неё получается лучше – это же не танец, где всё регламентировано. – Какой-то это не мужской подход. – Не домостроевский? Пожалуй. Но и мы не в шестнадцатом веке живём. – Хорошо, что тебя папа с братом не слышат. Сказали бы, что ты тряпка и подкаблучник, испорченный «голубой» Европой. – Ты тоже так считаешь? Юля отвела глаза. – Нет. Но мне кажется, ты выгораешь. Отсюда желание расслабиться и ничего не контролировать: ты просто устал. – Похоже на то. – Может, тебе взять перерыв на недельку? – Не вижу смысла. Юль, я много об этом думал и… скорее всего, после школы я уйду из танцев. Хочу сосредоточиться на учёбе. Всё равно я не планирую всю жизнь только танцевать и сделать спорт профессией, мне нужен хороший старт во взрослой жизни. – И ты вот так легко всё бросишь? Все достижения, навыки, весь этот кайф? – Не легко. Возможно, потом я вернусь – только ради удовольствия. Мне в любом случае нужен перерыв, но неделя тут не поможет. – Ты потеряешь форму. – Но, кажется, Юля уже приняла неизбежное. – Знаю. Но я и не собираюсь становиться чемпионом мирового уровня, у меня это просто не получится. А-класс – мой предел. Лучше остановиться на достигнутом, это не такой уж и плохой результат. Я буду совершенствоваться в профессии – там, знаешь ли, тоже нужно попотеть, чтобы что-то из себя представлять. А учитывая специфику работы переводчика, если придётся постоянно мотаться по командировкам, никакие танцы для меня не будут возможны. Ну, разве что несколько занятий в месяц просто ради того, чтобы держать мышцы в тонусе и как-то отвлекаться от всех этих бизнес-трипов и переговоров.

***

Юля продолжала танцевать – уже с другим. Генрих смотрел на неё с трибун и из зрительных залов, дарил цветы и поздравлял с очередной победой. Сердце уже не ёкало, как тогда – в шестнадцать лет. Дома Генриха ждали сразу две любви: старая – в лице мурлыки Уве – и новая, которую Уве всё же научился принимать и терпеть.

***

Генрих (тот самый): Слегка неровно, я бы сказал, и не очень ясна хронология, но это же черновик. Танец прекрасен)) Итоговая версия, думаю, будет интересной. Генрих (тот самый): Но у меня есть одна просьба. Милена (подруга/сестра В.): Излагай. Генрих (тот самый): Если соберёшься это где-нибудь публиковать, измени, пожалуйста, имена. Милена (подруга/сестра В.): Боишься возмездия от известной персоны? Генрих (тот самый): Возмездия? Кто знает. Но ты на всякий случай тоже бойся. Милена (подруга/сестра В.): Трепещщщууу!

***

@rainbowie: Тебе реально понравилось, чего там Мила про тебя понаписала? @totentanz: Ну, во-первых, не про меня, а художественно обработала мою историю. Мне не жалко. А во-вторых, по её милости у моего персонажа есть милейший котейка – а за это я мог бы простить и бОльшие вольности. @rainbowie: Только ей об этом не говори, она ж всерьёз воспримет

***

Виталь: Слиплось, молодец. И Генрих доволен. Возьми с полки пирожок.