маленькие радости

Геллерт заходит в съёмную квартиру – совсем маленькую и ничем не примечательную, кроме её вида. Эйфелева башня была отголоском его любимого лета настолько, что проигнорировать возможность притворить детскую мечту в жизнь он просто не мог (даже если он сделает это один). Слегка промокшее от резкого моросящего дождя пальто было отставлено на плечиках, что мирно покоились на ручке деревянного шкафа, в то время как светловолосый подходит к окну с самым лучшим видом. Глаза сразу падают на рамку, которую Альбус, буквально умолял сделать, чтобы «сохранить память», и несмотря на все тогдашние отмашки от этого, сейчас он действительно рад, что у него есть не только воспоминания, но и что-то, что можно потрогать (тактильность Гриндевальда со временем так никуда и не делась). Телефон неприятно вибрирует, заставляя достать его из кармана брюк и взглянуть на уведомление. Sonnenschein : «Нам нужно встретиться. Сегодня в 18:00 на Турвиле 22» Геллерт сводит брови к переносице, удивляясь тому, что этот номер всё ещё активен. «Захвати клятву» Приходит спустя пару секунд, отчего сердце пропускает несколько гулких ударов. Из головы вылетают все мысли, а разум совершенно отказывается создавать новые, пока глаза разглядывают маленькие алые капельки, медленно крутящиеся в клятве, что приковала к себе всё внимание разномастных стекляшек. Может оно и к лучшему, если обещание перейдёт в другие руки? Светловолосый бездумно запирает дверь, ощупывая портупею с палочкой под высохшим (Слава Мерлину) пальто. Осторожность лишней не бывает, хотя очень хочется верить, что она ни к чему. Геллерт неуверенно открывает дверь кафе, перед этим долго раздумывая у входа – он просто косился на посетителей и бегающих от столика к столику официантов сквозь прозрачные двери. Жизнь в помещении кипела и Гриндевальд хотел бы верить в то, что его там не остановится. Альбус уже сидит за одним из столиков – разглядывает, вероятно, чайную гладь, пытаясь найти ответы на вопросы на дне тёплой чашки, от чего Геллерт невольно улыбается – в этом он совершенно не изменился. При этом на каждое открытие двери рыжеволосый медленно, но с глубоким интересом разворачивается, делая это снова и снова. - Что-то случилось? – Геллерт наконец выпустил из рук клятву, оставляя её в кармане – подальше от маггловских глаз – и опустился на небольшой диванчик напротив. - Мне нужна клятва. – коротко отзывается Альбус, неспешно оставляя светлую чашку на столе, нарочно не задерживая взгляда на приглашённом. - Хочешь попытаться её уничтожить? – порой видения были полезными, но, к глубокому сожалению светловолосого, не измеримыми – видеть то, что произойдёт и одновременно то, что ты не можешь изменить – самое отвратительное проклятие из всех. Дамблдор лишь опускает взгляд медля несколько мгновений, будто набираясь решительности. Вот такой – потерянные и безоружный, он всегда нравился Гриндевальду, который с тоской подмечал, что ему до сих пор позволено видеть его таким. - У меня нет другого выбора. – поджав губы, Дамблдор впервые за разговор посмотрел прямо в разномастные стекляшки. - Всегда есть выбор. – небрежно бросает Геллерт, переставая держать осанку и откидываясь на мягкую спинку. - Я не могу предать их, ты же знаешь. – в голубых глазах вновь мелькают сомнения, что зарождает в Гриндевальде стойкое желание обнять этот потерянный комочек и помочь ему согреться в своей темноте. Их – людей, которых обязан защитить. Только что выпустившихся волшебников, которые ещё не успели найти работу или обзавестись семьёй. Детей, у который безжалостно забирали детство. Магглов, которые даже не осознают весь масштаб проблемы и, когда они всё-таки это сделают, будет слишком поздно. И жертвовать ни в чём неповинными Альбус просто не может. - Они дороги для меня. – добавляется он, вспоминая Ньюта, которого помнит ещё робким студентом, Литу, проводившую безмерно много времени с пуффендуйцем. Ему совершенно не обязательно знать всех людей, что он хочет защитить, чтобы убедиться в искренности своего желания. - Дороже меня? – Геллерт как-то тоскливо, но в тоже время самоуверенно выгибает бровь, чуть оживившись. - Нет, - тут же отзывается Альбус, - не дороже тебя. – уверенно отвечает Дамблдор, к сожалению которого эти слова не имеют ни малейшего значения. Геллерт аккуратно вынимает из кармана клятву, которая сразу же, уже привычно, обвивается вокруг его запястья, покручиваясь. Волшебник с грустью кладёт её на стол – слишком уж долго он всюду таскал её за собой. Больше он не ощутит, как эта клятва впивается в светлую кожу в попытке вразумить своего обладателя. Больше она не будет лежать у него на столе, напоминая обо всё том, чему он научился самым лучшим летом своей жизни. Больше он не увидит её, и сердце болезненно сжимается от мысли, что, возможно, уже никогда. - Приятного чаепития. – сухо бросает светловолосый и опускает взгляд, спешно покидая кафе. Альбус тупит взгляд о заветную клятву, понимая, насколько бессмысленно сейчас отдёргивать Геллерта – эмоционального настолько, что может причинить вред не только себе, но и другим (Альбус хочет верить, что он не сделает ни того, ни другого). Геллерт пытается сдержать резко накатившие слёзы, когда широким шагом покидает проспект. Только бы не дать слабину, только бы – только бы… Геллерт судорожно тянется к лаконичной ручке, прикрывая дверь, даже удосужившись запереть её на ключ, и медленно сползает по ней вниз. Хотелось просто исчезнуть – раствориться как сахар в чае Альбуса и перестать существовать. Внутри всё было не на месте – Дамблдор слишком открытый, слишком плохо пытается скрыть свои чувства от человека, с которым, возможно, должен будет однажды сразиться. И от этого обессиленного и измученного взгляда голубых глаз хочется взвыть, как оборотень на луну, а от поминания немощности перед ситуацией – разорвать своё же сердце в клочья. Геллерт проходит обе эти стадии. Сначала он пытается перестать царапать сухую кожу рук, потом постукивать затылком о дверь, а затем смотреть на колдографию, где Альбус лучезарно улыбается, заражая смехом. Следующее на очереди – раны на сердце. Мысль трансгрессировать, даже в таком состоянии, была глупой, но настолько желаемой, что после десятиминутной попытки хотя бы просто восстановить дыхание, светловолосый делает это без лишних раздумий.

«Надеюсь, ты получишь то, чего хочешь»

Сидя на верхушке Эйфелевой башни, с которой открывался слишком чудесный вид на город, для чтобы созерцать его в одиночестве, напечатал Гриндевальд, тут же выключая звук – ещё одно уведомление и он точно что-то вытворит. - Тогда можно я действительно сделаю то, что хочу? – слова слышатся из далека, но этот голос Геллерт узнает из тысячи (на самом деле из миллионов и миллиардов, только дайте ему его услышать). Гриндевальд не отвечает, лишь вытирает надоедливые слёзы и криво улыбается, так и не разворачиваясь к источнику звука. Дамблдор подходит ближе, сменяя улыбку (слишком предсказуемо найти Геллерта именно здесь) на тоску в глазах – видеть такого Геллерта было для него больно, но естественно (и так было всегда). Только Альбусу всегда можно было видеть Гриндевальда, вне зависимости от его состояния – будь то приливы искренней радости, разъедающего изнутри горя или монотонной апатии. Дамблдор знал каждую эмоцию на его безэмоциональном лице, каждое слово в его тишине, и не улыбнуться от того факта, что он может делать это до сих пор было выше его возможностей. Альбус садится рядом, нежно приобнимая светловолосого, тут же опустившего голову на чужое плечо – сил не было совершенно. - Спасибо тебе. – мягко шепчет Геллерт, точно зная, что его услышат. И он действительно благодарен Дамблдору. За всё. За то, что научил его любить. За то, что показал тепло и заботу – чувства, полностью отличные от раздражения и злости. За то, что стал единственным, кто всегда был рядом, несмотря ни на что. За то, что сейчас сидит здесь рядом с ним – не так, как они себе представляли заветным летом, но лучше так, чем в гордом, но жестоком одиночестве. И Геллерт не знает, к чему приведёт эта переписка, но сердце чётко твердит, что он всё сделал правильно. Хотя бы сейчас, когда оставляет на тонких губах лёгкий поцелуй, невинно поглядывая на мягкое удивление голубых стекляшек. Он снова дома.