Обещанные

Мягкий утренний свет лишь едва коснулся каменных стен Раттае, но весь город уже был на ногах — улицы полнились шумом и суетой, запахами и голосами, пекари и повара трудились у печей, а стража зорко охраняла подступы к замку, готовившемуся к сегодняшнему торжеству. Верхний замок блистал излишней торжественностью: внутренние стены залов были увешаны ало-белыми и золотисто-чёрными тканями — знамёна панов из Липы реяли рядом с гербами Скалицы. В воздухе стоял густой аромат розмарина, мёда и сдобной выпечки, смешиваясь с восковым дымом свечей, расставленных вдоль пиршественных столов. Ян нервно переминался с ноги на ногу, стоя перед резным старым зеркалом в собственных покоях. Портной аккуратно помогал господину натянуть на плечи расшитый дублет из добротной флорентийской ткани, а две служанки, уже уложившие светлые волосы шляхтича, теперь возились с замудренной застёжкой цепочки — подарка от Гануша в честь помолвки. Но, несмотря на всё великолепие образа, Ян глядел на копошение вокруг себя словно бы издалека. Его тело пробивала лёгкая дрожь, а в голове роились с полсотни мыслей, не давая вдохнуть полной грудью. Гануш, стоявший чуть поодаль и подгонявший слуг, уловил напряжение в плечах племянника. Его тяжёлая рука мягко легла Яну на плечо — надёжная, как якорь в бушующем море. — Переживаешь? — усмехнулся Гануш, голос мужчины звучал с лёгкой насмешкой, но без тени осуждения.— Что ж, это добрый знак. Значит, осознаёшь, что с сегодняшнего дня твоя жизнь уже не будет прежней. Ян криво усмехнулся, махнув рукой, словно отгоняя ненужные сомнения. — Разумеется, понимаю... — он выпрямился и медленно выдохнул. — Только не дай мне пить перед церемонией, иначе я всё испорчу. — Не испортишь, — уверенно отозвался Гануш. — Я в тебе не сомневаюсь. *** Тяжёлые двери церкви святого Иакова с глухим скрипом распахнулись, пропуская во внутрь гостей. Резкий скрип петель разнесся эхом по каменным стенам, а сквозняк чуть не потушил пламя многочисленных свечей. Аромат ладана густым облаком висел в воздухе. Где-то в глубине церкви слышится тихий шёпот — священник и его помощники готовились к церемонии, перебирая страницы молитвенников. Ряды знатных гостей выстроивались вдоль длинного прохода, ведущего к алтарю, словно неподвижные статуи, облачённые в парчу, меха и тяжёлые цепи. Слышался легкий шелест одежды, редкие перешёптывания. Радциг стоял за спиной сына, а взгляд его был сосредоточенный и спокойный. Ян переводит свой взгляд и наконец видит Индржиха. Что-то внутри стягивается, накатывая тревожное волнение. Омега медлит, делает ещё несколько быстрых шагов до алтаря, а затем, словно поддавшись неизбежности, вновь поднимает взгляд. И в тот же миг будто ком подкатывает к горлу Птачека. Индржих облачён в изысканный кафтан цвета выдержанного вина, расшитый серебряными узорами, что мерцают от света свечей. Через плечо альфы был перекинут белый плащ, подбитый тонкой овечьей шерстью, с такой же серебряной вышивкой, элегантной, но не вычурной. Он выглядит статно, гордо — как подобает настоящему шляхтичу. Но Ян оценивал не наряд. Главное — это глаза. В них нет ни надменности, ни холодной сдержанности, как у многих гостей. Лишь тепло и неизменная искренность, от которой по спине пробегает лёгкий разряд. Ян чувствует, как сердце вновь даёт о себе знать, но уже иначе — не резким страхом, а чем-то более глубоким, тревожно-сладким. Когда Ян ровняется с женихом, тот чуть склоняет голову, тихо произнося: — Ты так славно выглядишь, но выражение твоего лица говорит само за себя. Ян фыркает, закатывает глаза, качая головой, но не отвечает. Священник наконец начинает молитву, его голос звучит торжественно и размеренно. В высоких сводах церкви разливается пение хора, чистые голоса послушников переплетаются с глубокими переливами виелы, создавая почти неземную мелодию. Птачек ощутил тепло чужой ладони — твёрдой, уверенной, когда Индро тянет его вниз, вынуждая встать на колени. Они опускаются вместе, и в этот момент священник берёт длинную белую ткань и продолжая читать молитву, бережно обвязывая их запястья — символ единства и нерушимого союза. Ткань прохладна, но прикосновение к коже Индржиха — живое и тёплое. — Господи Всемогущий, да снизойдёт Твоя милость на сих двоих, что ныне пред Тобою единой клятвой соединяются. Даруй им здравие крепкое, мир в доме их, а благодать супружеская да пребудет с ними во все дни жизни. Наполни сердца их верностью и преданностью, дабы в испытаниях не пали духом, но шли рука об руку, ведя друг друга стезёю праведной. Огради их союз от козней лукавого, от зависти людской и напастей всяческих. Да будет их дом исполнен благости и чести, дабы чада их росли в страхе Божьем и любви супружеской. Силою власти Твоей неразрушимой скрепи их руки, дабы никто и ничто не могло их разлучить. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Священнослужитель воздевает руки, и касается их макушек, благословляя союз и скрепляя их судьбы. Когда они поднимаются, наступает момент, которого Ян ждал с лёгкой настороженностью. Формальность. Обычай, которого все ожидают. Он готовится к лёгкому, почти безэмоциональному касанию губ… но Индро задерживается. Всего на мгновение, но достаточно, чтобы воздух между ними сгустился. Тёплые пальцы скользят по запястью омеги— несмело, словно проверяя, позволит ли Ян этот контакт. Приятное прикосновение, отдающее жаром. Где-то раздаются возгласы, смех, слова поддержки, но Ян слышит лишь одно — гулкое, мерное биение собственного сердца. Мир размывается, растворяется в шуме толпы, в звуках чужого веселья. Омега осознает ощущение чего-то неуловимо нового, пугающе искреннего, пробуждающего эмоции, которые он так долго гнал от себя. *** В большом зале Раттая гудит пир, достойный знатного торжества. Гости стекаются под своды замка, скидывают плащи, рассаживаются за длинными деревянными столами, накрытыми богатыми угощениями. В воздухе завис тягучий аромат жареного гуся, пропитанного пряностями и яблочным соком. На массивных подносах высится туша кабан, покрытого румяной медовой корочкой и сдобренного чесноком. Свежий хлеб с тмином и мягкое масло стоят в изобилии, а между блюд расставлены чаши с нежным грушевым кремом, тарелки с запечёнными яблоками, сочащимися сладким сиропом. Слуги снуют между гостями, наполняя кубки тёмным моравским вином и светлым пивом. Раттае этой ночью ликует. Тосты звучат один за другим, слышится звонкая суета праздника. Музыканты, усевшиеся на возвышении, играют без устали, их мелодии вплетается в общий ритм веселья, задавая праздничный темп. Шляхта, охмелев от вина и беззаботности, уже весело танцует между столами. Гул голосов, смех, звон кубков — всё превращается в радостный хаос. Ян, впервые за долгое время, позволяет себе просто расслабиться. Он сидит рядом с Индро, допуская небрежную близость —закидывает ладонь по бедро альфы, словно той там и положено быть. Индржих не возражает. Наоборот, альфа порой наклоняется ближе и шепчет на ухо то язвительное комментарии о каком-то напившемся шляхтиче, то лукавую шутку, заставляющую омегу лишь закатывать глаза, но тот всё равно улыбался. И в этот момент всё кажется удивительно… естественным. — Сколько ты выпил? — спрашивает Птачек с усмешкой, ощущая от супруга запах сладких винных паров. — Достаточно, чтобы думать лишь о тебе, — голос юного Кобылы хрипловат и тягуч. Ян прищуривается, уголки губ поднимаются в хитрой усмешке, обнажая край острых зубов. — Не налегай больше. Ты мне сегодня ещё пригодишься. Альфа медленно сглатывает. На мгновение замирает. И понимая намек, отодвигает от себя кружку. Толпа словно на миг замирает, когда менестрели меняют ритм музыки— быстрые, шутливые мелодии угасают, уступая место глубоким, раскатистым нотам лютни, перетекающим друг в друга, словно медленный прилив. Индржих, усмехаясь своей идее, наклоняется к Яну: — Думаю, пора тебя уже вывести. Ян бросает заинтересованный лукавый взгляд: — Неужто тебе так не терпится? Альфа посмеивается и перехватывая чужую ладонь, тянет её на себя, призывая подняться: — Скорее не терпится вечно именно тебе. А я, между прочим, о танце, Ян. Альфа ведет Яна в круг, обращая на себя взгляды гостей. Те, кто ещё секунду назад увлечённо спорили, пили, смеялись, теперь наблюдали, как господин Раттае, ведомый супругом, присоединяется к общему танцу. Ян не успевает и возразить — тело само подстраивается под ритм . Он прекрасно знаком с этим танцем. Они оба знакомы. Птачек никогда не был любителем плясать, особенно перед другими, за исключением только, если компанию ему составляла симпатичная девица, но сейчас, когда Индржих вел их обоих, направлял, позволяя негодованию и волнению исчезнуть из тела. — Просто следуй за мной, — шепчет альфа. Их шаги, вплетаясь в музыку, двигаются в унисон с её ритмом. Они скользят по залу, окружённые другими парами — альфами, женщинами, даже парой омег, но Индро следит только за Яном. Его взгляд цепко держится за каждое движение супруга, за лёгкий поворот головы, за его учащающиеся дыхание. В подходящий момент Индро, разомкнув их сцепленные ладони, уверенно перехватывает талию Яна. Усилие — и омегу подбрасывают в воздух, лишь на секунду, прежде чем его ноги вновь касаются деревянного пола. Если бы Индро был честен с собой, то признал бы: подбросить Яна оказалось не таким уж простым делом, как казалось со стороны. Омега был крепким, рослым, да и сам Индржих уже успел захмелеть. Но он славно справился. Музыка замедляется, мелодия растворяется, и альфа решается наклониться чуть ближе, чтобы оставить едва ощутимый поцелуй на вспотевшем лбу Яна. Зал поддержал их аплодисментами, кто-то засвистел, вновь поднимается тост. Когда они оборачиваются, Птачек натыкается взглядом на Гануша и Матея. Дядя сидел, одной рукой опираясь на подлокотник, пока его сын светился от радости, что его взяли на праздник. Выражение же лица старшего мужчины было непроницаемым, но в глазах таилась удовлетворённость. Ян сделал шаг вперёд и, держа Индро за руку, плавно поклонился опекуну. Затем омега перевёл взгляд на Радцига, сидевшего рядом. Тот смотрел на них внимательно, с тем же выражением, что и всегда — оценивающе, слегка отстранённо. Индро первым склонил голову перед отцом, а Ян последовал его примеру. — Пан Радциг, — Ян чуть приподнял голову, встречаясь с взглядом нового тестя. — Мы надеемся на ваше благословение. Радциг не дал ответ сразу. Он внимательно посмотрел на сына прежде чем кратко кивнуть. *** Гости всё чаще стали оставаться за столами, лениво переговариваясь и потягивая вино, а танцующих становилось всё меньше. Гануш понимал, что сегоднешний пир подходил к своему завершению. Мужчина поднялся с места, громко хлопая в ладоши, привлекая внимание, и объявляя провожание молодых. Зал тут же оживляется, разговоры вспыхивают с новой силой, люди поднимаются со скамеек, окружая молодожёнов. Кто-то шутит, кто-то даёт глупейшие советы, а менестрели подхватывают весёлый ритм. Когда Ян и Индро направляются к выходу, в их сторону летят горсти зерна, а за ними звонко осыпаются медные и серебряные монеты, которые тут же начинают подбирать самые расторопные слуги. У самых дверей покоев их вновь обступают — кто-то хлопает по плечу, кто-то желает крепкой любви, а кто-то многозначительно подмигивает. Когда двери наконец закрываются за их спинами, в зале ещё слышится смех. Гануш поднимает кубок, ухмыляется и громко бросает в сторону Радцига: — Ну что, нам с тобой каждому по внуку и по внучке? Чтобы честно! Гости встречают его шутку гулом смеха и одобрительных выкриков, а сам праздник продолжается, хоть и в более спокойном, неторопливом темпе. *** В покоях царил полумрак. Тёплый свет свечей, потрескивание углей. В воздухе смешались ароматы лаванды и свежего ночного ветра, пробравшегося сквозь приоткрытые ставни. Ян, слегка пьяный, встал у окна, опираясь ладонями о холодный каменный подоконник. Внизу, во дворе, пиршество не утихало — доносился смех, звон кубков, дробный ритм музыки. Казалось, весь мир продолжал кружиться в празднике, в то время как здесь, наверху, время словно вязло в тишине, замедляясь с каждым их вздохом. Альфа подкидывал свежие бревна в камин, не сводя цепкого взгляда с омеги. Тот мерно снимал украшения, цепи и кольца, все кроме обручального, затем расстегнул дублет, позволяя тяжёлой ткани соскользнуть с плеч и упасть на пол. В паху Индржиха сладко заныло. Ян медленно отступил назад и опустился на край кровати. Тишина сгущалась, словно плотный туман, накрывая его, отрезая от внешнего мира. Напряжение долгого дня медленно уходило, но вместо облегчения оставляло после себя лёгкое головокружение и тягучую тяжесть мыслей. Альфа подкрался сзади, бесшумно, почти по-звериному, и заключил омегу в мягкое кольцо тёплых рук. Его губы скользнули по шее Яна, от уха до самой ключицы. Ян лишь прижался плотнее. — Я надеялся, ты будешь более тороплив, как и подобает молодому мужчине в брачную ночь— пробормотал он лениво, поддаваясь незатейливым ласкам. — Ожидание делает момент только слаще, — отозвался супруг.— Выпусти аромат, — тихо попросил он, голосом, полным мольбы. Ян на миг напрягся, склонил голову набок. — Для этого тебе придётся меня напугать, — выдохнул Птачек с лёгкой усмешкой. — По заказу я этого делать еще не умею. Индро тихо заскулил, но взяв себя в руки, пробормотал: — Я поклялся перед Богом, что рядом со мной ты не будешь бояться. Грешно нарушать клятву в первый же день. Ян улыбнулся, а пальцы его не медлили, скользнув по груди альфы, расстёгивая застёжки кафтана. Ткань поддавалась, открывая тепло живого тела под ней. Они сидели так — близко и достаточно долго, чтобы тишина между ними приобрела особую, наполненную значением тяжесть. Юный Кобыла решил нарушить момент, молча проведя пальцами по груди омеги, затем опустился ниже, под распахнутую рубашку, коснулся горячей обнажённой кожи под ней, потом направил ловкую ладонь вниз, потянув белье Яна, давая заждавшемуся члену свободу. Птачек вздрогнул, затаил дыхание, позволяя этому моменту затянуть его глубже. Он так долго упрашивал Индро лечь с ним не дожидаясь всех этих формальностей и венчания. Но альфа только упрямо качал головой, заставляя Птачека научиться кое-чему новому, терпению, давая понять, что не всё можно получить здесь и сейчас, как бы сильно тебе того ни хотелось. Когда их губы вновь встретились, Ян судорожно сжал в пальцах чужой винный кафтан, помогая окончательно сбросить его с плеч, ощущая, как лёгкий трепет в груди сменяется чем-то более сильным, необратимым. Из этого чувства уже не было обратного пути. Индржих потянул его на себя, сжимая ладонями талию супруга. — Ян... — его голос прозвучал хрипло, когда альфа снова склонился к его уху. — Помнишь, что ты всё ещё должен мне то желание? Ян с трудом сфокусировался на смысле произнесенных слов. Всё вокруг словно размывалось — тепло рук, прикосновения, мягкий ритм дыхания у самой кожи. — Ты ведь не всерьёз… — он попытался рассмеяться, но голос подвёл, выдая неуверенность. — Сейчас, Индро? Сейчас?! Альфа не дал ответ сразу. Вместо этого он чуть коснулся губами шеи, там, где бился пульс, где находилась железа Яна. — Я всё ещё хочу получить твою метку.–спустя время произнес альфа. Ян замер. Горячая волна страха и желания накрыла его одновременно. — Индро, это… — он зажмурился, пытаясь собрать воедино все мысли. — Ты чурбан глухой, мы столько раз уже обсуждали это… — Доверься мне, — тихо, но твёрдо отозвался альфа. — Я понимаю, на что иду. Ян глубоко вдохнул. Метка… Метка легко могла убить Индро — не сразу, нет, но это была бы долгая, мучительная смерть. И всё же этот идиот не собирался отступать от задуманного. Ян же считал, что им для настоящей привязанности, для любви, не нужны были метки. Но Индржих продолжал настаивать— из упрямства или по какой-то иной, ведомой только ему причине. Ян не понимал. Альфа не торопил, просто ждал. Птачек с трудом сглотнул, ощущая, как напряжение снова сжимает его горло, не давая сделать глубокий вдох. Затем едва слышно прошептал: — Но когда ты умрёшь–а умрёшь ты по собственной глупости– я велю похоронить тебя в неосвящённой земле, чтобы мы оба горели в аду после смерти, ты за свою самонадеянность, я за то что согласился на все это. Индро улыбнулся, внимая угрозе. И заметил, как Ян тянется ближе, ладонь его скользит к задней поверхности шеи, пальцы чуть сжимают ее. Затем омега проводит языком по тому месту, где должен был появится его знак. Язык омеги касается горячей кожи, солоноватой, пахнущей теплом живого тела и еле заметный ароматом яблок и стали. Индро затаил дыхание, почувствовав, как Яновы зубы сомкнулись. Это оказалось не так-то и просто — человеческие клыки не были предназначены для такого, но Ян старался сделать всё быстро, без боли. Альфа всё равно дёрнулся, глухо выдохнул сквозь сжатые зубы, но руки его лишь крепче сжались на спине Яна, не позволяя тому отстраниться. — Терпи, ты сам попросил, — рычал Ян, всё ещё вися у него на шее. Когда омега наконец отстранился, на коже Индро остался неровный отпечаток зубов — неаккуратный, рваный, совсем не такой, каким, возможно, представлялся в мечтах. След человека, не зверя. Ян провёл по нему пальцами, ощущая странную, головокружительную смесь власти и уязвимости одновременно. Индро тоже коснулся раны, медленно, осторожно собирая капли собственной крови на кончиках пальцев. — Теперь ты доволен, надеюсь? –Пробормотал Ян, пытаясь справиться с дыханием и хаосом эмоций, захлестнувших его. — И, может быть, наконец займёшься делом, а не болтовнёй? Омега опустил свой взгляд вниз, с удовольствием отмечая, что шоссы у Индро все еще были натянуты, даже после болезненного укуса, а может и из-за него. Но Ян не успел и моргнуть, как оказался на спине, а горячее, тяжёлое присутствие Индро нависло над ним, запирая в сладкой ловушке, из которой он и не помышлял вырваться. *** Утро для молодожёнов выдалось ленивым и тихим. Никто не посмел нарушить их покой, позволяя проснуться естественно, без спешки и суеты, наслаждаясь мгновениями уединения. Внизу тем временем, во дворе, праздник продолжался, как и положено. Гости, проснувшиеся с тяжёлыми головами, уже вновь наполняли кубки вином и, сбивчиво пересказывая события ночи, уверяли друг друга, что «на самом деле они вчера почти не пили». В воздухе стоял тёплый, пряный аромат свежего хлеба, жареного мяса и мёда, смешанный с лёгкой дымкой костров. Супруги сидели рядом за ужином— спокойные и уверенные, с тем новым достоинством, которое будто бы само по себе возникло после заключённого накануне союза. Они почти не говорили, лишь время от времени перекидывались тихими словами, взглядами, едва заметными улыбками. Радциг устроился неподалёку, водя пальцем по краю кубка, отстранённо наблюдая за весельем, которое не утихало даже после такой насыщенной ночи. Паны и пани смеялись, выпивали, оживлённо обсуждали каждый своё, но сам он чувствовал лишь накапливающуюся усталость. Его взгляд задержался на улыбающимся лице сына. Сколько лет прошло с тех пор, как Индржих был всего лишь мальчишкой? Теперь перед ним сидел взрослый пан — воин, наследник и человек, который со временем, с волей Господа, он сможет привести их род к славе. Гануш, конечно, шутил перед брачной ночью, но в его словах была истина: рано или поздно от этого брака ожидали сыновей. Старший унаследует место Яна, став наместником в Сазаве, а младшего, если Матерь Божия дарует милость, отправят в Скалицу, дабы правил ею, как подобает достойному господину. Но все эти мысли рассеялись, когда взгляд Радцига невольно задержался на едва заметном участке кожи — узкой полоске между воротом дублета и тёмными отросшими прядями Индржиха. Кобыла не сразу понял, что именно видит. Царапину? Порез? Отпечаток укуса... Кожа вокруг опухла, налилась кровью и блестела от тонкого слоя лечебной мази. Лицо Радцига побледнело, пальцы судорожно сжали кубок, а в груди разлился ледяной, липкий страх. Весь шум праздника вдруг стал приглушённым. Всё сузилось до одной крохотной, пугающей отцовскую душу мысли. Индро, беспечно шутивший о чём-то с супругом, внезапно уловил пристальный взгляд . Их глаза встретились, и в этот короткий, наполненный молчанием миг, Индржих осознал причину тяжести во взгляде Кобылы. Пальцы сами собой потянулись к вороту, и он невольно поднял его выше, прикрывая метку от чужих глаз. Радциг поставил кубок на стол. Не произнеся ни слова, он поднялся, его движения были пугающе размеренными. Напряжённые мышцы на спине выдавали сдерживаемое напряжение, а губы сжались в тонкую, жёсткую линию — гнев и тревога отражались в каждом жесте. Не попрощавшись, он покинул пиршество. Тяжёлые шаги гетмана гулко разносились по залу, и вмиг весёлый шум застолья угас, словно сам воздух подчинился внезапной тишине. Индро глубоко выдохнул, пытаясь заставить себя расслабиться, но Ян заметил, как пальцы альфы непроизвольно сжались в кулак, смяв серую скатерть. Это движение выдавало то, что не отражалось на лице. — Индро? — Ян склонился ближе, спрашивая внимательно и изучающе. — Отец всё увидел, — тихо ответил альфа, не поднимая глаз. Ян на мгновение замер, но тут же выпрямился, пожав плечами с беспечной усмешкой. — Ты же сам сказал, что это твой выбор. Значит, его это касаться не должно. Индро повернул к нему взгляд, и в этой короткой секунде осознал — Ян прав. Это действительно был его собственный выбор. Но беспокойство не исчезало. Альфа всё же поднялся из-за стола, сославшись на духоту зала, и неторопливо направился во двор. Ночной воздух встретил его прохладой, бодряще касаясь кожи, но облегчения не принёс — напряжение не отступало, цепко сжимая грудь. Он чувствовал, будто подвёл отца, заставил его усомниться, хотя разумом понимал, что это чувство было лишь отголоском долгих лет строгого воспитания. Годы, прожитые под тяжестью родительских ожиданий, оставили в его душе глубокий, неизгладимый след, превращая каждое сомнение в гнетущее чувство вины. Праздник сместился в сам город, оставив за его стенами только это вязкое, напряжённое молчание. — Индржих. Парень медленно развернулся на голос. Радциг стоял у стены башни, скрестив руки на груди. Его лицо не выражало явного гнева — вместо этого в нём смешались тревога и озадаченность. Отец не злился. Пока что. — Гляжу, супружеская жизнь тебе не по душе, раз в самую первую ночь ты вознамерился погубить себя этой дрянью на шее? Индро не отвёл взгляда даже после колкого замечания. Старший пан на мгновение закрыл глаза, не получив ответа, затем медленно провёл рукой по усам, будто о чём-то думая. — Чёрт тебя побери, мальчишка, — выдохнул гетман, его голос хрипел и был полон раздражения, которое он еле удерживал внутри. Индро продолжал молчал, лишь ждал. — Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? — голос скалицкого пана стал низким и строгим, в нём звучала та же холодная неизбежность, с какой взрослый отчитывает зарвавшегося ребёнка.— Если это окажется глупой ошибкой, ты рискуешь собственной жизнью, сын! — Я полностью осознаю на что пошел. — А если же нет?! — Радциг вдруг резко шагнул вперёд. Индро по привычке выпрямился, подбираясь, как всегда делал в моменты, когда отец злился или чего-то требовал. Его плечи напряглись, а челюсти сжались, выдавая попытку удержать себя в руках. — Отец, Ян твердил мне те же самые слова, что и ты сейчас. Но так или иначе — уже поздно. И когда шрам затянется, вы оба признаете свою ошибку и принесёте извинения за то, что усомнились в моём здравомыслии. Гетман молчал, не отводя взгляда от лица сына. Постепенно в его глазах появилось нечто более мягкое, но в самой глубине всё ещё таилась тень сомнения, упрямо не желавшая отступить. — Не "когда", а "если", — тихо поправил он. Индро глубоко вдохнул. — Пан. — Их взгляды сцепились, и в этом молчаливом противостоянии не осталось ни отца, ни сына — только два человека, каждый со своими непреклонными убеждениями. — Ты всегда говорил, что семья превыше всего. Теперь Ян — моя семья. И ты не имеешь права вмешиваться в это. Радциг чуть прищурился. Он будто видел сына таким впервые. — Неужто ты уже влюблён? Так скоро? — Не скоро. Мне понадобилось больше двух лет, чтобы это понять. Кобыла медленно кивнул, но его взгляд оставался колючим, оценивающим. — Интересно… Значит, чтобы тебе приглянулась одна из тех девиц или омег, которых я предлагал, им нужно было всего лишь отвергнуть тебя? Как это сделал Птачек в первый раз? Индржих замер. На миг он отвёл глаза, но почти сразу снова посмотрел на отца. — Дело не в этом… Ты не поймёшь. — Индро тяжело выдохнул, но его голос остался твёрдым. — Просто знай: я уверен, что шрам затянется. И через год мой супруг уже будет носить мою метку. Наступила долгая, вязкая тишина. Радциг смотрел на него, будто взвешивая, стоит ли продолжать этот разговор. Затем тяжело выдохнул, смиряясь с тем, что уже не мог изменить. Повисла затяжная, гнетущая тишина. Радциг внимательно изучал его взглядом, словно пытаясь решить, есть ли смысл продолжать этот разговор. Затем медленно выдохнул — в этом жесте читалась не только покорность неизбежному, но и усталость перед тем, что уже не подвластно его панской воле. — Я не вмешиваюсь, — голос звучал устало, с неохотной окончательностью. — Это твой выбор и тебе с ним жить. Но помни, мальчик… если что-то пойдёт не так, если ты когда-нибудь пожалеешь о своём выборе… это будет только твоя вина и ничья больше, я умываю руки. Сын кивнул. — Я не пожалею. Каким бы ни был исход. Радциг глядел на него ещё мгновение, затем покачал головой, тяжело вздохнув, но спорить не стал. Лишь перед тем, как развернуться, негромко пробормотал: — Как же в этой упёртости ты похож на свою покойную мать… Его слова растворились в ночной тишине, и вскоре он и сам исчез в её глубине, оставив Индро одного под холодным небом. Молодой альфа молча смотрел отцу в след, позволяя словам осесть в сознании. В груди всё ещё было тяжело, но вместе с этим внутри разливалось странное спокойствие. Сам того не замечая, он слегка улыбнулся.