Принц Реймон

Когда Майк зашёл в палату, Билл не сразу его заметил, пытаясь вникнуть в суть экономических систем. Голова пухла сначала от формул, потом от функций... А может и от недавнего сотрясения, Билл толком не разобрался. — Привет,— Майк зашёл внутрь и сел на стул рядом с кроватью близнеца, но тот сразу поставил видео на паузу и перевел замыленный взгляд на него. — Привет. Выспался? — спросил Билл, протягивая руку и убирая волосы с его лица. — Выспался... Что говорят врачи? — Про тебя или про меня? — улыбнулся Билл,— Тебе, говорят, становится лучше. Помогают антистрессы? Или больше лечение? Майк и правда стал выглядеть лучше чем в тот день, когда его впервые привезли в больницу. Кожа стала иметь более здоровый цвет, он уже мог двигаться нормально, кости не приглядывались даже через одежду. Билл предполагал, что калориями Майка, как и его, накачивают через капельницу, но пусть даже и так — главное вывести его из состояния крайнего истощения. — Ты помогаешь,— сказал Майк,— Спасибо, что... разрешаешь тут сидеть. Ты уезжаешь? — Да, через несколько часов. Сердце сжалось. Майк знал, что ему не разрешат поехать с братом, но не готов был отпустить его. После тех страшных полусуток, когда он не мог даже предположить, что происходит с Биллом и где он, отсутствие близнеца в поле зрения заставляло сознание рисовать страшные картинки. Звонок телефона не дал им продолжить разговор. Майк подал ему телефон, а потом сел на железную часть кровати и склонил голову набок. Звонил дядя Эмиль. — Здравствуйте,— негромко сказал Билл, приняв звонок. — Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? Голос дяди успокоил, но почему-то тут же захотелось снова расплакаться. — Я... не знаю,— Билл не смог найти слов для описания того, что чувствовал на самом деле. Если не бежать от мыслей... Все было хуже, чем когда-либо. — Ты не хочешь об этом говорить или мне можно спрашивать? — Можно... можно,— собравшись, увереннее ответил Билл. — Тебе дают обезболивающие? Побочных эффектов нет? — Голова от них тяжёлая и соображаю иногда плохо. Что мне делать дальше? Отец ведь откажется от меня? — быстро спросил Билл, понимая, что если не пересилит себя сейчас, то больше выдавить это не сможет. Он переплел пальцы с Майком, чтобы почувствовать хоть какое-то тепло. — Формально нет. Ты останешься в семье, все остальные на твоей стороне. Он больше тебя не тронет. — А неформально? Я больше ему не нужен, да? — Билл и сам не знал, какие эмоции у него это вызывает. С одной стороны, все ещё была потребность в признании, с другой — отца он теперь боялся как огня. Если бы ему предложили, чтобы тот просто исчез, Билл согласился бы не раздумывая. — Honey, я не знаю ответа на этот вопрос. Я думаю, он и сам не в состоянии ответить сейчас. Тебе важно быть нужным именно ему? — Да,— сначала ответил Билл, но после задумался,— Наверное. Не знаю. Я не хочу его видеть. И боюсь. Это как будто был не он, а другой человек, он не поступал так со мной раньше... — Я понимаю, Билл. Он так раньше не делал,— Эмиль соврал. Мейсон так уже делал. Он уже избивал ребенка до полусмерти в моменты, когда испытывал отвращение к нему. Правда, было это около десяти лет назад, и Эмиль думал, что брат наконец-то научился держать себя в руках, но, видимо, это пустые надежды, — И, к сожалению, я не могу предсказать его реакцию в дальнейшем, но ты всегда можешь ко мне обратиться и я постараюсь помочь. — Спасибо... Я не знаю, что было бы, если бы вы не вмешались... Он бы убил меня? — Не думаю. Он сильно переборщил, но у него не было намерений сильно навредить. Я буду в Европе завтра. У тебя ведь операция? — Да...да! — Билл удивлённо моргнул,— Да, операция. В Германии. — Я могу приехать, если ты хочешь. — Хочу, а... Вам не сложно? — Билл перевел взгляд на Майка. Тот положил голову ему на плечо и внимательно слушал. — Не сложно. Тогда до завтра. — До завтра...— Так же удивлённо проговорил Билл. Дядя Эмиль бросил трубку сразу, а Билл, положив телефон на тумбочку рядом, взял за руку Майка. — Дядя Эмиль приедет к тебе? — спросил он, приподняв голову. — Да...— Билл погладил его ладонь, не веря в сказанное. В Германию? Дядя Эмиль? Происходящее казалось чем-то ненормальным и даже неправильным. Билл настолько привык, что тот не выезжает из Канады, что уже и забыл, что тот, в целом, тоже способен перемещаться по миру. — Это же хорошо? — Майк поднял голову. — Хорошо, да, я просто в это не верю. — Мне кажется, он не приедет,— Майк отвёл глаза на секунду, но потом вернул. Билл погладил его по щеке и кивнул, встретившись с ним взглядом. Он хотел услышать его точку зрения. — Почему? — Нам отец всегда говорил, что он так занят... — несмело продолжил Майк,— А зачем ему в Германию? Чтобы увидеть тебя? Мне кажется, у него есть другие дела и... Не знаю, ладно...— Майк лег назад и закрылся носом в футболку Билла. — Но он ведь сказал, что приедет,— Билл погладил его по голове, хоть это и было неудобно делать в его положении,— Он не стал бы врать, он ведь... Ну, взрослый. Зачем ему это?

***

Сбросив звонок, Эмиль взглянул в окно автомобиля. Мейсон опаздывал уже на двенадцать минут. Чтобы вспомнить о похоронах матери и добраться от комнаты до машины понадобится вдвое меньше времени, а значит опаздывает он специально. Эмиль только убедился в этом, когда на пороге показался брат и нарочито медлительной походкой направился к припаркованной у гаража машине. — Спасибо, что не в ярко-желтом, — сказал Эмиль, когда тот открыл дверь машины и сел внутрь. Было видно, что перебинтованная и обездвиженная рука доставляет ему серьезный дискомфорт. — Я надел самое неподходящее, что у меня было с собой,— невозмутимо ответил Мейсон в коричневой кожаной куртке и зелёной футболке,— Ты бы хоть предупредила, что мы хороним эту ведьму, я бы запасся яркой одеждой. Водитель уточнил адрес, а Мейсон, услышав это, запрокинул голову наверх и очень недовольно вздохнул. — А я надеялся, что никогда снова не увижу это место. Почему ты вообще согласился на ее пожелания о православных похоронах? Сделали бы как люди — минималистичная табличка на зелёном поле, пожелание гореть в аду от любимого сына... Зачем все эти кресты и надгробия? — Это ее последняя воля, Мейсон. — Можно было хотя бы из мести кремировать ее, сделать печенье и раздать бродячим собакам, которых она так ненавидела. — Тебе стало бы от этого легче? — спокойно спросил он. Мейсону послышалась издёвка в голосе. — Я получил бы моральное удовлетворение,— раздраженный спокойствием брата, ответил он,— Ты ее ещё защищать начни, как будто не на тебе она постоянно срывалась. — Я не буду ее защищать. Но я свои эмоции уже выплеснул, и тебя за них не осуждаю,— Эмиль отвернулся к окну. — Такой ты правильный, аж тошно. Частью души Эмиль все же был согласен с ним. Оба они, уже приближаясь к старческому возрасту, ещё хранили в душе тех запуганных детей, чьи глаза горели ненавистью и собственным бессилием. — Отец звал тебя. Горничные передали информацию. — Ты серьезно думаешь, что мне есть до этого дело? — Мейсон поднял брови,— Мы уже разговаривали об этом. — Тебе не интересно, что ему вдруг понадобилось? И ты даже не хочешь посмотреть, как он мучается в агонии? — Эмиль повернулся к нему, зная, что от такого предложения отказаться будет невозможно. — Агонию ты ему обеспечить после моего приезда, да, архангел? — усмехнулся Мейсон,— Подставить меня хочешь? Чтоб тебе все досталось? — Ты поедешь к нему или нет? — Само собой,— пожал плечами Мейсон, тоже отворачиваясь,— Только тебя я никуда не отпущу, со мной стоять будешь под всеми камерами. — Разумеется. Что с Биллом дальше? — сменил тему Эмиль. — Не знаю,— равнодушно ответил Мейсон,— Если вылечат — отлично, будет классная история для медиа. Если Стасевич все-таки не сделала его инвалидом, значит вернётся на лёд и выиграет мне уже эту Олимпиаду наконец. — А если останется инвалидом? — Ну тогда забирай обоих, если они тебе так нужны,— Мейсон недовольно взглянул на него,— Я Майка терпел только потому, что мне нужен был Билл. Зачем мне два инвалида в доме?

***

— Доброе утро,— Сказала Аделаида первому вошедшему. Она попросила новеньких собрать всю основную группу, потому что хотела по отдельности задать вопросы по поводу испорченных коньков Реймона и Ковальчука. С Савранского подозрений никто не снимал, но и остальных не помешает опросить. — Доброе утро,— ответил Руслан,— Это надолго? Я опаздываю. — Ты понимаешь, зачем я вас зову поодиночке? — Не совсем,— Руслан прищурился. — У тебя были конфликты с Биллом? — Нет,— уверенно ответил он. — Точно? — Что мы с Реймоном могли не поделить, кваксель? Конфликт у меня один — с Золотаревым, остальное, если и было, мелочи. — А Шепьева? — А Кристина,— Руслан взглянул на часы,— Через час встречается со мной в ресторане. — Ясно,— Аделаида вздохнула, предпочитая не лезть. Эти-то взрослые личности, разберутся,— зови следующего. Руслан кивнул и вышел. — Я просила мальчиков, кажется,— сказала Аделаида, когда в комнату уверенно зашла Диана. — Знаю. Но у меня времени совсем нет, у меня через полчаса созвон насчёт японских шоу. — Ладно,— отмахнулась Аделаида,— Были конфликты с Биллом или Юлианом в последнее время? — Ну,— Диана смутилась,— Смотря что считать конфликтом. Вы все видели, ничего кроме этого не было. — У них коньки сломаны, у обоих. Знаешь? — Слушайте, мне жаль, но я ничего об этом не знаю,— нахмурились она,— Из-за Билла проблемы, но я ведь понимаю, что он не хотел, зачем мстить ему? А Юлиан — близкий друг Жени, я бы не стала так поступать, да и зачем мне это? Аделаида задумчиво кивнула, переводя взгляд на дверь. — Нет, правда, я может и хотела навредить Лисичкиной, но этим двум точно нет. К тому же мы публичные личности, если вскроется — это же сразу конец карьеры и отмена в СМИ, мне такое не нужно. — Понятно, — сказала Аделаида, прищурившись. Звучало как оправдание, но тем не менее убедительное, — Давай следующего.

***

— Из вот этой растяжки подними заднюю ногу. Леша перенес вес на опорную и попробовал поднять, но для этого нужно было немного выпрямить переднее колено и перенести вес на руки на станке. — Вот теперь видишь? Ты сидишь между ног, а то и на задней, а нужно вес полностью на передней оставить, чтобы заднюю можно было поднять в любой момент. Это ничем от пистолетика не отличается по сути, просто там свободная нога спереди. Вес все равно держи на опорной, иначе упадешь,— снисходительно произнес Даниил Романович, заодно поправляя положение передней ноги Лёши. У них на хореографии это положение называлось выпадом, а не растяжкой. И на Лешиной памяти никто ещё не обращал внимания на угол наклона колена, выворотность и сведённые лопатки почти в каждый момент времени. Ещё на первой тренировке было заметно, что фигуристы группы Стасевич будто были не спортсменами, а профессиональными артистами балета, и теперь Леша, кажется , понимал почему. Да это и раньше было видно — на всех турнирах ученики этого штаба значительно выделялись не только квадами, но и идеальными выездами, красивыми руками, прямой осанкой. Тренеры ставили их в пример, из прыжки и дорожки разбирали в замедленной съемке, но приблизиться к этому уровню все равно никто не мог. — Остальные, вы слушаете? Касается всех, ни одна из вас это тоже нормально не сделала. Высоцкая и... — Он пощелкал пальцами, вспоминая имя полненькой девочки из штаба Родионовой. — Даша,— подсказала она. Леша видел, как загорелись у нее глаза. — Да, и Даша,— он спрятал улыбку,— У вас похоже на что-то приемлемое, но от идеала это очень далеко. Дальше,— вздохнул он,— В четвертую позицию встаньте, руку открыть. Окинув взглядом фигуристов, он в очередной раз пожалел, что решил за это взяться. Ошибки были мелкие, но так много, что проще было махнуть рукой. Ну невозможно два часа разбирать комбинацию плие, особенно с теми, кто уже вышел из детсадовского возраста. — У всех, кроме Майи и Даши одна ошибка. Думайте какая,— устало сказал он. Он не собирался подсказывать. И до сих пор не знал, что за дилетанты вели у них хореографию раньше. Можно было простить невыдрессированность Филлиповой, приехавшей из неизвестного штаба и города, название которого Даниил Романович запамятовал. Зная, как развито фигурное катание в некоторых регионах, он бы не удивился, если бы она сообщила, что не ходила на классику вовсе или что ее тренер и хореограф незнакомы и вообще работают в разных организациях. Но остальные? Майя Сталина перешла от Морозовой. Тренер специализируется на парах и танцах, там ей нет равных, в одиночники на вторых ролях. Хореограф у них неплохой, но и она недорабатывает. Дмитриева, Касаткин и Высоцкая тренировались у Барсукова. Феномен, штаб из Нижнего Новгорода, соревнующийся с ведущими Московскими и Питерскими... Бред. Слабенький тренер, слабенький хореограф. Фигуристы не выучены простейшим вещам, даже чистые программы выглядят грязно. Прыжки исполнять пытаются, но толку от этого мало. Из всего штаба четверными владеет одна Высоцкая, но преимущества ее на этом заканчиваются, музыку не слышит, пластики ноль. Из нее могли бы сделать чемпионку, попади она в нужные руки, но вот ей уже пятнадцать, а руки все ещё дерево-деревом. С Дмитриевой ещё пытались заниматься, Касаткин вообще будто с улицы пришел в кружок самодеятельности. Ни одного движения чисто не сделал: ни на кастинге, ни на чемпионате, ни на одной из тренировок с группой, ни сейчас. Даша Силаева выглядела наилучшим образом среди них. Несмотря на то, что она весила явно больше положенного фигуристке, движения были чище и академичнее, чем у остальных. Она не дотягивала до среднего уровня группы, но её можно было до этого уровня дотянуть, по ней это было видно. Она пришла от Родионовой — штаб жесткий и консервативный. Их хореографа Даниил Романович знал и в целом претензий имел мало. Им всем по возрасту бы сложные комбинации доводить до совершенства, а они вот уже полтора часа бьются над разминкой, и все потому, что большинство хореографов — бездари, которых нельзя подпускать к детям. И ко взрослым тоже нельзя. — Да, Силаева, — сказал он, когда Даша наконец поняла в чем дело и перенесла вес с задней ноги,— Вот как раз на четвертой позиции у вас центр тяжести не впереди, не сзади, а посередине. А теперь поднимите руку те, кто слышит об этом не в первый раз, чтобы я понимал, кто из вас не безнадёжен,— он вновь снисходительно улыбнулся. На них даже кричать смысла не было, да и не хотелось. — О четвертой позиции? — с плохо скрываемым сарказмом спросила Алена. Ее раздражало, что хореограф будто напоказ ее игнорировал, хотя в своем штабе ее ставили в пример. — То есть настолько все плохо? — поднял брови он,— Дмитриева, по сорок гранд-батманов на обе ноги. Даша тем временем неуверенно подняла руку. Единственная. — За что? — возмутилась Алена. — Потому что я деспот и мне твой тон не понравился,— он улыбнулся,— Силаева, не думай, что избежишь этого разговора. Сколько весишь? Даша молчала и смотрела на хореографа. Через минуту гляделок ему это надоело. — Силаева, весы у меня рядом. Поверь, я узнаю сколько, хочешь ты того или нет. — Шестьдесят,— тихо сказала она. — На отборе было пятьдесят восемь, а по факту, значит, больше? Это норма веса Руслана, зайка, не твоя. Это травмоопасно. Про разрывы менисков слышала? Она затравленно кивнула. — Коснется тебя, если не сбросишь вес. Мне плевать почему ты весишь на двадцать килограмм больше положенного, и к августу ты должна эту проблему решить. Вам всем, товарищи спортсмены, надо сбрасывать вес.

***

— У меня есть только один вопрос,— раздражённо выдохнула Алена сразу, как они вышли из зала и направились к раздевалкам,— Мы когда успели из фигуристов балеринами стать? Почему он докапывается так, как будто нам завтра на сцену большого театра выходить с сольной партией? — Говорят, он сильно жестче с группой...— сказала Даша, — А нас пока жалеет. — Он не жалеет, он общается с нами, как с идиотами! — продолжила Алена. От раздражения ее начинало трясти. — Не переживай, это только пока,— раздался голос сбоку. Фигуристки обернулись. Леша вздрогнул. Опять... Из смежного коридора вышел Юлиан и помахал всем рукой. — Что ты здесь делаешь? — спросил Леша, мгновенно разозлившись. Ковальчук был, казалось, абсолютно вездесущ. — Даниил Романович попросил меня зайти после вашей тренировки, нам нужно поговорить об августовском конкурсе. А вы, я вижу, успели хорошо с ним познакомиться,— он усмехнулся. — Он меня игнорирует,— пожаловалась Алена, подойдя ближе к Юлиану и упав на диванчик у стены, — Он вообще ничего про меня не сказал! На всех обратил внимание, на каждого, а я как будто пустое место! Юлиан понял, зачем он мог так поступать: зная характер хореографа, он решил спустить Алёну с небес на землю. Даниил Романович не мог не знать, что она была примой у Барсукова, и, возможно, посчитал это проблемой. В их группе он уже устраивал такие бойкоты. — Это ненадолго,— успокаивающим тоном начал Юлиан. Он сел рядом с ней,— Мы и сами не знаем, что у него в голове, зато он лучший хореограф России. Ну, среди тренерских штабов в фигурном. Не бери в голову чужие заморочки, главное то, что ты можешь вынести с занятий. Остальное нормализуется. Алёна выдохнула и улыбнулась. От общей лёгкости и тона Юлиана и правда становилось легче. — Меня он тоже не замечал,— сказала Алиса, молчавшая все время. — Может дело в разном уровне? — Юлиан тут же поднялся и подошёл ближе к девочке,— И возрасте. На Амину Вишневскую он тоже мало внимания обращает, но все равно следит. Ты же помладше остальных, к тому же приехала из небольшого города. Таких обычно не берут в Олимпийский сезон, но тебя взяли! С тобой готовы работать, это уже говорит о многом. — Юлиан...— позвала его Даша. Он тут же обернулся, поддерживающе сжав плечико Алисы,— А он... Часто заикается про вес? На тренировках. — А...— Юлиан неловко усмехнулся,— Да, бывает. Он всем говорит, что надо похудеть. Он Серафиме об этом твердит постоянно. — Серафиме? — удивилась Даша. — Да, ей. А она часто расстраивается. Тренеров стоит слушать, они говорят об этом не просто так, но главное не забывать,— Он шагнул ближе к ней и взял ее за руки,— Что ты, Даша, прекрасна вне зависимости от того, сколько весишь. Ты очень красивая. И чем сильнее ты сама будешь в этом уверена, тем быстрее в это поверят все, даже бабушки в соцсетях, которые заходят туда исключительно чтобы найти изъяны во внешности и сравнить тебя со своей фавориткой, которой обычно бывает Диана или Варя. Даша вся вспыхнула, но руки не убрала. Юлиан завораживал и успокаивал одновременно, поддерживающая улыбка вселяла уверенность, что все так и есть. Кроме того, стыд за свое же поведение на чемпионате отошёл на задний план. Кажется, Юлиану неловко совсем не было. — Вы все,— Юлиан обратился к новичкам, не отпуская рук Даши,— Держите в голове, что вас уже взяли сюда, а значит увидели потенциал. Вы можете стать топовыми фигуристками, если выдержите тренировки. И фигуристами,— Юлиан заметил Лёшу и одарил его чуть виноватой улыбкой, — Ты тоже сможешь. Внутри Леша вспыхнул как спичка, и едва не ответил колкостью. Из уст Ковальчука это звучало почти как оскорбление: он очевидно выделил Лёшу из толпы, и судя по выражению лица не верит в него ни на грамм, в отличие от девушек, которым улыбался и льстил иначе. — У нас растяжка через десять минут,— слегка раздражённо произнес он и дёрнул Марьяну за локоть,— Пошли, мы опоздаем. Юлиан напоминал змея искусителя. Явно фальшивой улыбкой и ничуть не прикрытой лестью он переманивал на свою сторону всех, и это злило и пугало одновременно. Но ничего, и на него найдется компромат.

***

Аделаида ждала. Ещё утром она написала Юлиану короткое сообщение, где сказала подойти в тренерскую во время перерыва новичков. Опрос, как и ожидалось, ничего не дал. Никто и не признался бы, но соседа сдать могли, да и по реакции было бы видно, знает человек что-то или нет. Дверь приоткрылась. — Решил почтить меня своим присутствием? Юлиан совсем широко улыбнулся и прикрыл рот ладонью, отворачиваясь. Аделаида осталась спокойной и взглядом указала на диван, куда села и сама. Юлиан устроился рядом, пряча лицо. Добиться от него искренности в такие моменты было очень тяжело, но сделать это было нужно. Важно было узнать, зачем он это сделал, чтобы избежать дальнейшего риска. Она отказывалась верить в то, что ученик — просто глупый, за этим должно стоять что-то весомое. — Юлиан,— она взяла его за запястье и развернула к себе. Он вновь отвёл взгляд с виноватой улыбкой,— Зачем ты это сделал? — Что сделал? — спросил он. — Дурачка не строй из себя. Зачем катал программу в сломанных коньках? Юлиан пожал плечами, чем начал порядком раздражать тренера. — Если не ответишь честно, будешь отстранён от тренировок,— серьезно произнесла она. — Ну зачем так сразу? — Юлиан подтянул колено к груди, снова отвернувшись,— Извините, я... Не хотел никого подводить. Меня ждали, я не мог не выйти. — И как? Вышел? Юлиан помолчал. Кивнул. — Понравилось? В ответ прозвучало молчание. — Понравилось, спрашиваю? — Нет,— наконец ответил он с нервным смешком. — И зрителям не очень. А вот тебе должно было, ты ведь легко отделался, без травм. Или ты ожидал, что выйдешь, откатаешь идеально, фанаты в слезах и золото обеспечено? Юлиан снова мотнул головой. — Потому что такого никогда не будет. Продумывай шаги наперед, Ковальчук. Лучшее, что ты мог сделать — сняться с соревнований, а потом продлить автограф-сессию, чтобы никто из фанатов недовольным не ушел. — Вы говорили выступать, что бы ни случилось. — Юлиан, не разочаровывай меня в своих умственных способностях,— она вздохнула и вновь развернула его за плечо к себе,— Речь о важных стартах. Вот на Олимпиаде ты будешь кататься хоть без костюма и коньков разом, хоть с кишками наружу, в любом состоянии. А с мелких, ни на что не влияющих стартов до Олимпиады ты снимаешься даже если палец поцарапал накануне. Ты понял? — Понял,— Юлиан отвечал тихо, и Аделаида очень надеялась, что он хоть сейчас увидел серьезность происходящего. — Ты понимаешь, что мог сломать что-нибудь и тебе просто сильно повезло? — Понимаю. — Понимаешь, как нужно было поступить? — Понимаю. — Как? — Сняться с соревнований... Продлить автограф сессию,— он старательно прятал глаза, но неловкая улыбка выдавала какие-то сильные переживания. Лучше уж так,— Извините. — Ты нужен мне здоровым, Ковальчук. Ты один у меня остался, мне на Олимпиаду готовить некого. — А Влад? А Руслан? А Билл и Женя, они что, не вернутся? — Юлиан вскинулся и на секунду пропала улыбка, но потом вновь судорогой проявилась на лице. — Влад не дорос ещё до Олимпиады. Руслан уже ее перерос, в том плане, что ему это не так уж и надо. Он на Олимпиаду хочет только чтобы насолить Жене, а это так себе мотив. Женя вернётся, если все будет успешно, Билл... Ты и сам видел. — Билл вылечится, вот увидите! — с энтузиазмом заверил ее Юлиан,— Он хочет, у него поддержка есть, у него лучшие врачи и реабилитологи будут, он точно восстановится, и четверные восстановит, и Аксель! И Женя тоже, у него всего лишь операция, там всего месяц в фиксаторах и ещё на реабилитацию, к августу уже тройные вернет. Аделаида сжала его плечо. Если бы все было так просто... Но он и правда сможет помочь, если направит свой энтузиазм в нужное русло. — Юлиан, я знаю. Я тоже очень надеюсь, что они оба восстановятся, но не могу рисковать и ставить на кон победу России. Я не могу дать от ворот поворот Владу и Руслану, сесть, сложить ручки и ждать, пока Билл и Женя начнут ходить самостоятельно. Поэтому главный кандидат — ты, за тобой Станчиков и Казанцев. И если Станчиков и Казанцев окажутся сильнее, то поедут они. Если Абрамсон и Могилевский, то они, квоты не именные. Поэтому пойми ответственность, пожалуйста. — Хорошо. Я понял. Но не списывайте их со счетов, пожалуйста! — Я никого не списываю со счетов,— Отмахнулась она,— Хватит. Покажи колени. Просить дважды не пришлось, Юлиан закатал обе штанины наверх — благо, спортивки были очень эластичными. Ссадины были, то, что он их себе разбил понятно абсолютно точно, но в целом... Аделаида нажала на некоторые места, проверяя, больно ли, и в осталась довольна. — Пошли за мной,— бросила она, поднимаюсь. Спустив штанины обратно, Юлиан поднялся и пошел за тренером в другой зал, примерно зная, что его ждёт. Вчера ему обещали отжимания... Опять пятьсот? — Берпи. — Сколько? — спросил он, едва слышно вздохнув и снова натянув улыбку. — Пока я не устану на это смотреть,— Она села на тренерский стул возле входа и закинула ногу на ногу. — Я ж вам живым нужен перед Олимпиадой,— усмехнулся он, разминая запястья. Предстоят веселые полчаса. Минимум. Аделаида ответила холодным взглядом. Сердце закрывать она научилась давно, когда поняла, что маленький ещё тогда Руслан потихоньку начинает вить из нее веревки. Теперь же она прекрасно знала, что как только ей станет жалко кого-нибудь из фигуристов — можно будет сразу выставлять его из группы, ничего из этого не выйдет. А Ковальчук порой творит опасные вещи, которые нельзя спускать на тормозах. — Когда ты живым быть перестанешь, я замечу. Вперёд, и только попробуй филонить.

***

Онлайн-трансляции соревнований Джессики не будет, это Билл узнал только за полчаса до начала. Из-за проблем с оборудованием в Венгрии запись выложат только спустя пару часов. Написав сестре, он продолжил учиться, но сначала пришли за Майком, потом Аделаида Эдуардовна написала, что у него хотят взять интервью, мать дала согласие, теперь нужно согласие его. Билл отправил утвердительный ответ. Хотят интервью — будет им интервью. Только упоминание мамы вновь всколыхнуло боль внутри. Мама... Она так и не позвонила. Ни разу... Где-то в час дня его оповестили о приходе прессы, ещё через пять минут в палату вошла Кристина. Она была в темно-красной широкой футболке и джинсах и все ещё на костылях. С собой несла только шоппер, и была похожа на кого угодно, только не на журналистку. — Привет,— Билл попытался привстать, но она остановила его, выставив вперёд одну руку: — Нет-нет-нет. Не нужно, у тебя сломаны ребра, лучше лежи. Меня не смущает твой вид, я сама в таком состоянии провела очень долгое время. Билл расслабил мышцы тела и откинул голову на кровать, а она села рядом с ним и отложила костыли в сторону. — Тяжело так жить? — спросил Билл у нее. Он не помнил, разговаривал ли с ней когда-то вот так. Они учились в одной группе, но четыре года разницы, другой пол... Были ли точки соприкосновения? — С костылями? — спросила она,— Тяжело, но это ведь временно. Такое случается. — А если не временно? Ты вот три года подряд мимо соревнований и нормального передвижения. Извини, если... — он замялся. Это могло быть неприятно, но ему хотелось узнать. — Все нормально,— заверила Кристина. Ей казалось, что сейчас из уст Билла она стерпела бы что угодно, просто пропустив мимо ушей,— У меня не хватило мотивации вернуться. — Мотивации? — Может, я бы заставила себя, если бы мне было за что бороться,— вздохнула она,— Я выбыла из строя прямо перед Олимпиадой, а век фигуристок короткий, на вторую рассчитывать не приходилось, поэтому меня сразу накрыло депрессией, и вылезшей из нее анорексией. И это мне ещё выпивать запрещали,— усмехнулась она,— А то этим бы не ограничилось. — Будешь убеждать бороться? — спросил Билл. — Буду убеждать не совершать моих ошибок. Восстановиться нужно, и в твоих интересах сделать это побыстрее, тебе ещё придется жить дальше. И ты себе не простишь, если не сделаешь все возможное. — И ты тоже думаешь, что у меня получится? — Если постараешься. Но, думаю, это ты и без меня слышал, правильно? — Конечно,— было слабо улыбнулся. — Тогда я могу взять у тебя небольшое интервью? Я запишу на диктофон, но выйдет оно в письменном виде, через день нужно будет согласовать,— Она нажала кнопку на маленьком диктофоне в руке. — Да, конечно,— Билл вздохнул. — Как ты себя чувствуешь? — Плохо. Все болит, я в беспомощном состоянии, и это все — перед Олимпиадой. Как ещё я должен себя чувствовать? — Какие у тебя травмы сейчас? Болельщики очень переживают за твоё состояние. — Сломана нога и ребра, разрыв крестовидных связок, запястье повреждено, нос сломан. Об остальном сказать не могу. — Но это не все? — Нет,— со вздохом ответил Билл,— Остальное не так серьезно. — Ты планируешь восстанавливаться? Собираешься выходить в следующий сезон? — Хотелось бы,— коротко ответил он. — Мы очень хотели бы услышать твою версию событий. Что произошло после Чемпионата? — Не могу рассказать. Я не знаю, что можно говорить, а что нет. — Понятно... Что насчёт пятерного, исполненного тобой в произвольной программе? Только недавно появились видео с попыткой квинта на полу, и сразу ты показываешь его на льду. Это довольно отчаянный поступок, обычно сначала прыжок доводят до стабильности. — Не трави душу, Кристина,— Билл вздохнул,— Мне и так неприятно. Я не учил его так, как учил до этого, просто пробовал. Из ещё никто никогда не делал, и я хотел быть первым. Соревнование ничего не значило, я решил рискнуть. — Твои оценки долго считали, и решили засчитать пятерной, но снять баллы, так как за пятерные ещё нет системы оценок. Как ты относишься к этому решению? Что важнее, победа или всё-таки контент? — Если бы речь шла об Олимпийских играх, то я бы подумал над ответом, но здесь важен определенно только контент. Все равно я первым приземлил квинт, а кто при этом чемпион штаба — не так важно. Я рад за Яну, не принижаю ее победу, она молодец. И я согласен быть вторым. — Ты собираешься отказаться от идеи пятерных прыжков или будешь бороться за них? — Давай ты спросишь у меня об этом хотя-бы когда я восстановлю двойные? — Хорошо, и...— Кристина пролистала заметки вниз,— Заранее прости за следующий вопрос. Как отношения с отцом сейчас? — Никак,— резко ответил он. Билл действительно чувствовал все нарастающее раздражение. Он понимал, что у журналистов работа такая — в душу влезть, но в момент, когда он сам ещё ничего не отрефлексировал, такие вопросы будто проходились ножом по сердцу. *** — Извините пожалуйста, здравствуйте. Аделаида обернулась. На пороге в зал стояла молодая женщина в голубом брючном костюме с шубой в руках. Юлиан лег на пол, решив, что это звучит как перерыв, и больше признаков жизни не подавал. — Здравствуйте, — Аделаида поднялась с лавочки. — Я только с работы, решила заехать. Просто я хотела бы уточнить, можно ли будет присутствовать на тренировках дочери? Я мама Алисы Филлиповой, если помните. — Нет,— ответила Аделаида. Ей задавали этот вопрос стабильно каждый год. Можно присутствовать? А вот теперь можно? Ну а сейчас, уже ведь три года прошло? — Как минимум потому, что это не "тренировка дочери", а тренировка основной группы. — Даже одним глазком взглянуть нельзя? — Нельзя, это охраняемый объект, вас сюда не пустят. — Но почему? — обеспокоенно спросила она. — Потому что я не хочу собирать зрителей и устраивать из тренировочного процесса цирк,— Аделаида объясняла это не в первый раз,— Родители, к сожалению, сидеть молча не умеют, а стресс этот не нужен ни мне, ни детям. Если вам катастрофически хочется посмотреть, то на индивидуальной тренировке по согласованию, с распиской о том, что обязуетесь не мешать тренировочному процессу. А теперь прошу вас покинуть помещение, родительское собрание будет проходить в формате онлайн-конференции после испытательного срока. А теперь прошу вас, я занята. — Да, конечно. Спасибо в любом случае, — женщина вышла из зала. — Аделаида Эдуардовна,— позвал Юлиан, обняв колени. Она оглядела ученика. Волосы прилипли ко лбу, футболка была мокрая насквозь, уже успел отдышаться и ещё старался улыбаться, но с него точно было достаточно. — Что? — Билл скоро уезжает. Мне нужно к нему, я обещал, что приду. — Да, мне тоже нужно к нему,— она подумала, затем встала,— У тебя минут десять на сборы, я отвезу.

***

После растяжки и добавки в виде пробежки на стадионе под палящим солнцем, Леша еле дополз сначала до душа, потом до фудкорта на первом этаже. Заказав себе тушеную курицу, салат и сок, он приметил снова сидящую в одиночестве Эрику. — Привет. Ты не против? — он сел напротив и облокотился на спинку сиденья. — И это только первая половина первого дня. И без Аделаиды Эдуардовны,— заметила она его состояние, доедая салат с фунчозой. — Ваш хореограф и один справляется. Я не знаю, как вы его терпите. — Мы все задаёмся этим вопросом,— она пожала плечами и продолжила есть,— Не бойся, четыре дня пройдут и он снова переключится на топов, а к тебе вообще подходить перестанет. — Слушай,— немного подумав сказал Леша,— Ты в курсе, что Юлиан с Серафимой, они ну... спят друг с другом? Эрика замерла, а потом подняла на него взгляд. — Чего? — Я сам видел. Я утром зашёл в двести третью, а они чуть ли не голые, на одной кровати в обнимку. — Да ты чё? — Она отставила тарелку в сторону. Леша увидел, как вспыхнули ее глаза.

***

Юлиан забрался на переднее сиденье ее машины даже раньше назначенного срока. — Спасибо большое! А вы ведь сопроводите Билла до аэропорта, да? Вы же временный представитель? — Да. Но тебе туда нельзя,— ответила она, выезжая с парковки,— Спровоцируешь скандал как минимум с отцом Билла, с ним и так все плохо. Каким образом вы гуляли ночью вместе, расскажи-ка мне? — А, ну,— Юлиан неловко усмехнулся,— Я не думал, что все так выйдет. — Потому что ты думать не умеешь. Мы возвращаемся к одному и тому же разговору, тебе не кажется? Почему нельзя поработать единственной извилиной и понять, что отец у Билла — человек не самый приятный? Ты что, не знал, что наказания у них в семье специфические и правила тоже? — Знал... — уже тише ответил он. — Но решил, что это не твоя проблема, а его? — Нет... Аделаида поджала губы, услышав каким испуганным резко стал его голос. Она не видела его, так как смотрела на дорогу. Стоило с этим заканчивать. Она вообще-то планировала иметь одну дочь и остановиться на этом, а не воспитывать свалившегося ей на голову мальчика-подростка, который, хоть и как спортсмен талантливый, и как личность — замечательный, но все же иногда...

4 года назад.

Собирая его вновь домой, к маме, отчиму, а потом и младшим братьям, бабушка всегда говорила — никогда не плачь. Никогда не показывай боль, страх, обиду. На это могут разозлиться, за это могут наказать. Улыбайся. Всегда улыбайся. Никогда не иди на конфликт, соглашайся, главное — не плачь. Юлиан зажал глаза руками и почувствовал пальцами слёзы. Нет. Нет, пожалуйста, нет... Юлиан отбросил телефон в сторону, изо всех сил вжимаясь лицом в подушку, чтобы не разреветься. Это было бесполезно — он уже плакал навзрыд и ничего не мог с собой поделать. Бабушка мертва. Мертва уже несколько дней. Уже прошли похороны, но мать позвонила ему только сейчас, потому что забыла о нем. Позвонила, сообщила, извинилась, что не сказала раньше, сообщила, что у них все хорошо и бросила трубку. Юлиан не представлял, что ему делать дальше и как он будет жить — он чувствовал себя таким одиноким, что хотелось лезть на стенку. Единственный родной человек. Единственный, кому было не плевать на него. — Эй, ты ч...? — спросил сосед, заходящий в комнату, но Юлиан уже встал, резко оттолкнул его и выбежал в коридор. Стены интерната давили со всех сторон, ощущаясь как тюрьма. Его не выпустят отсюда. Он не сможет даже съездить на могилу бабушки — ведь ему двенадцать, а Нерюнгри на другом конце страны в восьми тысячах километров отсюда. Пробежав по коридору, Юлиан спустился вниз по лестнице, пролетев три лестничных пролета, казалось, за пару секунд, поднырнул под турникет и выбежал на улицу, уже не слыша за собой возмущенный оклик ночной вахтерши. Одиннадцать ночи, отбой был объявлен час назад. Был октябрь: около нуля градусов, ночь, но Юлиан, будучи в пижамных штанах, футболке и носках, совершенно не чувствовал холода. Он не знал, куда идти, но на автомате добрался до метро, размазывая слезы по щекам. Не помогало. — Мальчик, что с тобой? — спросила женщина с грудным ребенком, подойдя сбоку. Юлиан резко дернулся в сторону, испугавшись, а потом ещё несколько минут из-за слез не мог ничего объяснить. — Я хочу домой...— наконец промямлил он, снова заходясь в рыданиях и стараясь закрывать лицо так, будто это ему поможет. — Господи,— женщина перехватила забеспокоившегося малыша поудобнее и наклонилась к Юлиану,— Чем тебе помочь? Юлиан попытался что-то сказать сквозь слезы, но голос сорвался на кашель, и он почувствовал рвотные позывы. Телефон остался в комнате спортивного интерната, а денег у него, конечно же, не было. Женщина, и сама напуганная до чёртиков, с начавшим плакать от такой обстановки младенцем на руках, оплатила ему проезд, но проводить не смогла. Юлиан один раз в жизни ездил на метро, и понятия не имел как в непрекращающейся истерике добрался до уже почти пустой станции Невского проспекта. Юлиан вышел из метро и на него мгновенно обрушился ледяной дождь, и лишь в этот момент он понял, что промерз до костей, а пальцы рук и ног уже занемели. Это помогло прийти в себя хоть немного. Он знал адрес Аделаиды Эдуардовны — и сначала сам не понял, что направляется именно туда, но это было единственное место, куда он вообще мог пойти в этом городе. Адрес знали все иногородние дети из группы — на всякий случай. "Всякий случай" наступил. Эмоции сходили волнами — он вроде понемногу успокаивался, а потом осознание безысходности, того, что бабушку уже не вернуть, что он остался абсолютно один в этом мире, накрывало с новой силой. Проезжающая мимо полицейская машина, заметив ребенка после комендантского часа, остановилась. Юлиан услышал, как через громкоговоритель его просят подойти к машине, и тут же сорвался с места. Поворот к каналу Грибоедова в сторону Спаса на крови, первый дом, второй... Полиция за спиной включила мигалки и сирену, что ещё сильнее напугало его. Свернув в один из дворов, он понял, что это была ошибка. Двор оказался колодцем, из которого был только один выход, который уже перекрыли полицейские. Юлиан застыл на месте, а когда его уже схватили за плечо, дернулся было в сторону, но продрог настолько, что сил на это уже не хватило. — Пацан,— полицейский потряс его ща плечо, видимо, обращаясь уже не в первый раз,— Ещё раз спрашиваю, где твои родители? — У меня нет родителей,— тихо сказал он, — И бабушка умерла. — Ты из детского дома? — спросил второй полицейский, подоспевший за первым. Юлиан не сопротивлялся и, поняв его, его спокойно отвели и посадили в машину, дали одеяло. Он тяжело дышал и смотрел вперёд, обмороженные пальцы не слушались, а говорить удавалось с большим трудом. — Ещё раз, парень. Ты из детского дома? У тебя есть телефон? Ты зачем убегал? Юлиан мотнул головой, что было скорее похоже на судорогу. — У меня есть... Опекун. — Телефон помнишь? — спросил один из полицейских. Вдвоем они переглянулись, услышав в ответ лишь тяжёлое дыхание и тишину. — Адрес? Дом хотя бы показать сможешь?

***

Уже уложив спать Марьяну, Аделаида не ожидала услышать звонок в дверь. Нахмурившись, она накинула черный халат поверх домашнего шелкового костюма и спустилась на первый этаж квартиры. Основной свет был уже погашен, горели только настенные лампы, освещая коридор и лестницу мягким желтым светом. — Откройте, полиция. — послышалось за дверью, и Аделаида открыла дверь с ещё бо́льшим непониманием на лице. — Юлиан? — она застыла на пороге. — Ваш ребенок? — спросил полицейский, доставая удостоверение. — Мой, — растерянно ответила Аделаида. Она взяла его за плечи и завела в квартиру,— Что произошло? — севшим голосом спросила она у него и, не добившись ответа, перевела взгляд на полицию. — Сбежать пытался. Что делает ребенок на улице в такое время? — Он в интернете живёт, я его тренер. Я сама не понимаю, как так вышло, но разберусь с этим. Поосле недолгих объяснений и проверки документов полицейские ушли, а Аделаида взглянула на ребенка. Юлиан был очень мокрым, холодным и взъерошенным, закрывал лицо руками, его всего трясло от страха и потрясений. — Юлиан, ты с ума сошел? Почти двенадцать ночи, ты почему не одет, почему без обуви...? — она осмотрела его, — Что случилось? — севшим голосом спросила она, добившись наконец его взгляда на себе. Выдержать это он уже не смог. Слезы снова потекли по щекам, и он не успел вновь закрыть лицо так, чтобы она этого не увидела. Две заспанные домработницы уже стояли в дверях их комнаты, не понимая, что случилось. Смирившись с тем, что внятного ответа не дождется, Аделаида распорядилась налить ванну, приготовить крепкий чай, постелить кровать и найти чистую одежду. Сняв с Юлиана мокрую насквозь и оттого жутко холодную одежду, она помогла ему замотаться в одеяло, а после обняла. — Пока ты не расскажешь, я не узнаю, что произошло, но сейчас ты в безопасности. Останешься тут, пока сам не захочешь уйти, хорошо? — Отвезите меня домой,— всхлипнул Юлиан, и это было первое, что она услышала от него в этот вечер. Ванная набралась быстро, о чем и сообщила Виола. Аделаида отвела его туда, помогла залезть внутрь, включила функцию джакузи, надеясь, что это хоть немного сможет отвлечь ребенка в таком разбитом состоянии. Юлиан залез в горячую воду, глотая слезы. Так и правда было лучше, чем на морозе под дождем, но... Бабушку это не вернёт. Подкатила новая волна истерики. Аделаида облокотилась на закрытую дверь, смотря, как все ещё безутешно плачет ребенок, и пытаясь угадать что могло случиться. Мысль о смерти его бабушки пришла в голову примерно через минуту. Юлиан больше ни на что в этой жизни не мог отреагировать так. Она вообще не видела, чтобы он плакал. В отличие от других детей, он даже на боль реагировал спокойнее, когда сильно падал и ударялся, при растяжке, от него можно было получить только вымученную улыбку и фразы о том, что с ним все хорошо, и ему совсем не больно. Безусловно, для спортивной карьеры это давало сильные преимущества — если даже в одиннадцать-двенадцать лет у ребенка низкий болевой порог и он хорошо владеет собой, то дальше он сможет преодолевать трудности и вероятность морально сломаться в процессе меньше. Теперь же казалось, что именно моральный слом она сейчас и наблюдает. Плохо было то, что она совершенно не знала, как его успокаивать. — Юлиан, — она подошла ближе и присела на корточки рядом с ванной, видя, что плач взахлёб перешёл на тихие всхлипы,— Ты слышишь меня? Он кивнул, но руки от лица не убрал. Тогда она взяла его за запястья и опустила их вниз. Он резко отвернулся, зажмурившись. — Тебе дышать воздухом нужно, а ты мешаешь себе это делать. Думаешь, я слёз никогда не видела? Ты можешь плакать, я тебе официально разрешаю. Не делай себе хуже,— спокойно произнесла Аделаида, особо ни на что не надеясь. Юлиан предпринял ещё одну попытку высвободить руки, и она отпустила. Он промыл глаза водой из ванны, посмотрел на бурлящую воду и голову больше не поднимал. — Голова болит? Как сейчас себя чувствуешь? — Это неважно,— очень тихо проговорил он, а глаза, которые и так щипало от соли, вновь наполнились слезами. Голова и правда болела. — Важно. Бабушка бы не хотела, чтобы ты доводил себя до такого состояния. Он вздрогнул, а сердце, кажется, разбилось окончательно. Его вновь затрясло. Аделаида вздохнула, подкручивая кран горячей воды. Если ему нужно проплакаться, то пусть лучше сделает это здесь и под присмотром, чем убежит ещё раз. Только сейчас Аделаида вспомнила о том, что стоит передать в интернат, что ребенок нашелся и находится в безопасности, что она и сделала, на минуту выйдя из ванной. Вернулась она уже с бутылкой воды. После такого количества слез начиналось обезвоживание. Юлиан съехал по бортику ванной так, что плечи тоже оказались под водой, и это уже был хороший признак. Значит, греется. Он выпил полбутылки залпом. — Я прошу, никогда так больше не делай. Я не ругаю тебя, но пожалуйста, не надо, это опасно. Ты мог мне позвонить, я бы приехала и забрала тебя. — Я не могу,— прошептал он, чувствуя, как слез уже не осталось, и сил тоже, — Я хочу домой.... Аделаида помолчал с полминуты, думая, что именно это могло значить. Куда он хочет? Где этот "дом"? В интернате, откуда он только что сбежал в ночь и холод, рискуя получить обморожение и лишиться как минимум пальцев? У родителей, где его всегда встречали только холод и равнодушие, судя по рассказу бывшего тренера в тот день, когда она увидела этого ребенка в первый раз? У бабушки, которой уже нет в живых? У Юлиана нет дома. Его теперь никто и нигде не ждёт. Кроме, разве что, самой Аделаиды. — Юлиан... — Я хочу домой! Я поеду домой, я хочу к бабушке! — повысил дрожащий голос он, шлепнув ладонью по воде. Брызги окатили почти всю ванную. — Хорошо,— спорить было бесполезно, главное привести в норму,— Давай мы поговорим об этом утром, хорошо? Сейчас поздно куда-то ехать. Ты согрелся? Юлиан кивнул с пустыми глазами, подавив в себе агрессию. Нельзя, нет. Бабушка была бы недовольна. Аделаида не поверила. Спустя минут десять, когда она уже не могла выдерживать пустой взгляд, а конечности Юлиана отогрелись, она помогла ему вылезти из воды и замотаться в полотенце. Был бы Юлиан помладше, она бы взяла его на руки, потому что так было проще, но поскольку он уже весил килограмм тридцать пять, это было проблематично. С тем, что сегодня она точно не будет спать, пришлось смириться, ведь нельзя оставлять его одного. Она завела его в гостевую комнату, Айше принесла чай. Аделаида отвлеклась на то, чтобы отрегулировать обогреватель на температуру повыше, а Юлиан взял чашку и, попытавшись попить из нее, случайно вылил на себя небольшую часть. Руки совершенно не держали. Отставив чай, он впервые в жизни почувствовал, что хочет умереть вслед за единственным дорогим ему человеком.