Пепельные Крылья

***

Высокие своды замка из темного камня вздымались вверх, готовые разодрать небо. Их держали арки — массивные, покрытые барельефами с саблезубыми волками, сцепившимися в нескончаемой битве. Кроваво-красный свет пробивался сквозь узкие витражи и стекал на пол алыми лужами. На мозаике — сцены коронаций, войн и древних жертвоприношений. У подножия трона в жаровнях горели алхимические огни, от их пламени алые тени ложились на стены и лица гвардейцев. Они стояли неподвижно по обе стороны от трона, в доспехах, будто выкованных из ночи. Между колоннами стояли огромные статуи древних стражей, что держат копья и щиты. За ними сновали слуги — бесшумно. В воздухе витал запах ладана и воска. Рейнер Азхарас сидел на троне из черного камня, обвитом стальными лозами с шипами. На голове его был венец из черного золота. Темные волосы спадали на плечи, а острые черты лица делали его строгим. Но главное — его взгляд. Глубоко посаженные глаза цвета расплавленного золота пронизывали любого, кто осмеливался поднять голову. При этом он сидел непринужденно, почти лениво: одной рукой листал доклад о налогах, другой — перебирал тонкую цепочку, ведущую к золотому ошейнику на шее омеги, чья голова покоилась у него на коленях. Светловолосый юноша с кожей бледной, без единого изъяна, казался хрупким на фоне могущественного короля. На нем — одеяние из черного прозрачного тюля и кружева — больше издевательство, чем одежда. Она не спасала от ледяного холода замка, скорее была создана для ублажения чужих глаз. На его шее, где у других рабов были клейма, чернела татуировка: "Собственность Короны". Рейнер не терпел несовершенства в своих владениях, а этот мальчик был его гордостью и слабостью. — Ты зябнешь. — заметил Рейнер, не отрывая глаз от пергамента. Аэль лишь едва заметно кивнул, не осмеливаясь ни подтвердить, ни опровергнуть слова господина. На миг уголок губ диктатора дрогнул в призрачной усмешке. Его взгляд прошел по телу омеги, задержавшись на оголенной местами коже, по которой бегали мурашки, затем снова вернулся к цифрам и строкам. — Увеличить подати на восточные земли. — негромко распорядился он. — Как прикажете, ваше величество. — почтительно откликнулся глашатай Дэхен, стоящий у подножия тронных ступеней. Из теней выступил слуга, чуть старше, с дрожащими руками. Он нес позолоченный кубок с вином, чтобы пополнить бокал своего повелителя. Ни одна капля не пролилась на черный камень подлокотника — и за это он остался жив. Тишину зала разорвал тяжелый скрежет. Огромные двери, обитые железом, распахнулись, впустив порыв теплого ветра снаружи. Вбежал гонец. Он бросился на колени у ступеней, ведущих к трону, и ударился лбом о пол, замирая в униженной покорности. — Ваше величество! — сорвавшимся голосом вскрикнул он, хрипло выдыхая слова. — Бунт на Среднем уровне! Король Рейнер поднял взгляд. Омега у его ног лишь приоткрыл голубые глаза — холодные, безмятежные. Король откинулся на спинку трона, цепочка в его руке лениво звякнула. По залу прокатился невидимый ток страха. Слуги за колоннами, спрятанные в тени, съежились, выглядывая исподтишка. — Какой... беспорядок, — бросил он, поднимая кубок с вином. — Излагай. Гонец судорожно сглотнул, заговорил, не поднимая головы: — Они сожгли Хранилище Счетной Палаты на юге... — голос гонца дрожал. — Грамоты казны, книги податей, списки повинностей... Пламя пожрало три столетия писем и скреп... Все пропало, ваше величество. Огонь усмирили поздно… Пауза повисла тяжелее гильотины. Гонец торопливо продолжил, будто слова могли защитить его от молчания короля: — О-они скрылись в нижних туннелях, но... они оставили знак... — в горле пересохло. — ...серп, опутанный шипами. Лицо правителя оставалось невозмутимым, сосредоточенным, пока он переваривал слова гонца. Но каждый в зале знал: за этой маской ледяного спокойствия уже бушует буря — неотвратимая, беспощадная. — Аэль. — тихо произнес Рейнер. Омега безмолвно поднялся на ноги, взял кубок из рук повелителя и отпил. Он замер, отсчитывая удары сердца. Десять ударов, двадцать — он остался жив. Тогда, ни слова не говоря, Аэль вернул вино хозяину. Не отравлено. Рейнер пригубил, не отрывая глаз от гонца. Его свободная рука скользнула по талии Аэля, мягко, пока размышлял, кого стоит казнить первым: гонца — за плохие вести, или стражу — за упущение. Наконец, он поднялся с трона, его черный плащ струился за ним, как за мертвым кораблем. Аэль последовал, цепочка змеей извивалась по камням. Его босые ноги не издали ни звука. Король спустился с пьедестала, и каждый шаг эхом отдавался в холодных сводах замка. Он был властелином, и его шаги диктовали темп всему в этом мрачном месте. — Дэхен, — голос Рейнера был холоден, его недовольство было явно ощутимо. — Почему Нижний не замурован? Глашатай, стоявший у лестницы, напрягся, не осмеливаясь ответить сразу. — З-замурован, ваше величество! Но они... они роют новые ходы. Постоянно… Рейнер знал это. Нижний уровень как раковая опухоль, не исчезающая, сколько ни пытайся закопать ее. Это выводило его из себя. — Возьмите десять человек с Нижнего и казните на арене, — приказал он, не проявляя даже малейшего сожаления. — Скажем, это были они. — Но... невиновные, ваше величество... — неуверенно пробормотал Дэхен. Он хотел было возразить, но быстро передумал, прочитав в глазах короля смерть для себя, если осмелится. — Они виноваты в том, что все еще живы, — сказал он с ледяной твердостью. — Этого достаточно. Глашатай низко поклонился. — Будет исполнено, ваше величество. — Кто был на страже Палаты? — Рейнер снова обратился к гонцу, не отрывая взгляда от его испуганного лица. — Командир Рейквик и три десятка его подчиненных, ваше величество. — Повесить всех кто нес службу, — бросил он холодно. — Сегодня. На Площади Взора, чтобы все видели. Он сделал паузу, позволив словам осесть в гробовой тишине зала. — Командиру... — его голос стал ниже, суровее. — отрубить правую руку. За халатность. Довольно будет ему одной. Глашатай, стоявший в стороне, побледнел, как и гонец. Но никто не проронил ни слова. — Возвестите по всему Срединному уровню: всякая грамота, акт владения, долг, печать, жалование — признаются утраченными. Пока вновь не освидетельствованы под печатью казны. Рейнер медленно поднялся обратно по ступеням пьедестала, но не сел. Остановился у трона, положив ладонь на темный камень подлокотника, будто трон был живым существом, которого он укрощал волей. — Всем лордам, баронам, каждому сборщику повинностей и казначею повелеваю явиться ко двору с правами и доказательствами. Кто не явится в течении шестидесяти дней — будет лишен своих земель и доходов. Кто солжет — головы. Он выпрямился, взгляд стал холоднее, голос — тверже. — Все сделки — под запретом. Весь процесс — под надзором верховного канцлера. За донос о фальшивых грамотах или скрытых владениях — награда. Десятая часть. Пусть жадность послужит порядку. Рейнер подошел ближе к краю пьедестала, руки скрестил за спиной. — А теперь позовите главного писца. У нас с ним впереди долгая ночь. Гонец попятился назад, и вместе с Дэхеном они бросились выполнять приказ. Рейнер вернулся на свой трон. Он медленно опустился в его темные объятия, взгляд потерянно скользнул по залу. Его рука, небрежно намотала золотую цепочку вокруг ладони, затем дернула ее вниз. Аэль молча упал к его ногам, обвивая их телом. Он прижался щекой к его колену — как к единственному центру своего мира. — Скажи мне, Аэль, что делают с предателями? — спросил Рейнер, нежно проводя пальцем по губам омеги, наслаждаясь его мягкостью, его беспомощностью. — Снимают кожу полосами, вешают на крюки, пока вороны клюют их заживо. — ответил омега с хладнокровием, которое так нравилось диктатору. Король улыбнулся, его пальцы погладили щеку омеги. Прикосновение было почти любовным, но в нем не было ни тепла, ни заботы. — Умница, — похвалил он. — Ты ведь меня не предашь, Аэль? Юноша поднял глаза, и в них не было ни малейшего сомнения. Омега не знал другого мира, кроме того, что Рейнер для него создал. — Нет, ваше величество. — ответил он. Король усмехнулся, отпивая вино. Он был доволен. — Ты ведь даже не знаешь, что это значит, — сказал он, почти задумавшись. — Предать. Омега не ответил, вместо этого он лишь потерся головой о его колено. Он не искал ответа, не искал ничего, кроме того, чтобы угодить. Рейнер продолжил гладить его по голове, как любимого питомца, пока размышлял о донесении. Серп обвитый шипами… Порядок и страх — вот что удерживает этих жалких существ в узде. И все равно они посмели поднять голову. Бунт на Среднем уровне. Порой казалось, что каждый раз, как он устраняет одну проблему, вырастает новая. — Ничего… ничего. Я и на них найду управу. Это были его земли, его законы. И никому не позволено нарушать их.

***

Жан, Итан и Кайра шли вдоль по заброшенным рельсам, покрытым ржавчиной и навеки застывшей смолой. Когда-то здесь гремели вагонетки, но теперь эти пути без надобности тянулись вдаль, теряясь в мареве запада. Бинг весело носился вокруг, с любопытством обнюхивая облупленные шпалы, и казалось вовсе не замечал напряжения в воздухе. Итан шагал рядом с Жаном, украдкой бросая косые взгляды на Кайру. Та шла впереди и нарочито покачивала бедрами, наверняка стараясь впечатлить Жана своей задницей. Итан скривился и, сжав кулаки, скосил взгляд на спутника, втайне надеясь не застать его уставившимся на нее. Но тот, как всегда, смотрел вдаль. С его роста, наверное, такие мелочи вообще были не видны. Великан. — Ты шавку-то свою с собой что ли брать собрался? — кинула она через плечо, не оборачиваясь. — Я его не оставлю! — резко ответил Итан. В голосе его была та самая упрямая злость. Он помнил, как тогда оставил пса на пять дней — и вернулся к избитому и голодному другу. Больше он такой ошибки не сделает. Ни за что. — Ну смотри, сдохнет — сам виноват будешь. — усмехнулась Кайра и легко шагала дальше, будто уже решила судьбу всех вокруг. Жан, как обычно, оставался невозмутимым. Плечи расправлены, шаг уверенный, взгляд беспристрастно сканирует пространство. Он вообще не вмешивался в их перепалки, его молчание было красноречивее любых слов: "Спорьте сколько хотите, только шевелитесь". Итан молча стиснул зубы, не в силах сдержать нарастающее раздражение. Бесило все: сама дорога — неровная, каменистая, проклятый ветер, заставлял глаза слезиться. Но больше всего бесила она. "Шлюха," — думал он, сжав кулаки. — "Стерва. Уродина." И несмотря на все эти грязные мысли, она была чертовски красива, и это бесило еще больше. Она нарочно лезла к Жану, клеилась к нему и кидала двусмысленные комментарии. Она буквально жрала его взглядом, без капли стыда. А Жан? А ему хоть бы хны. Итан не знал, что его больше злило: наглость Кайры или полное равнодушие альфы. На горизонте показался город. Дома буквально навалены друг на друга, создавая тесную, хаотичную массу, а лестницы извивались по всему склону, соединяя уровни, что уводили взгляд все выше и выше, туда, где красовался богатый Верхний. Жан наконец заговорил: — Мы скоро подойдем к городу. Какой план? Кайра остановилась, лениво потянулась, выгибая спину так демонстративно, что Итану захотелось просто сбросить ее с этого гребанного холма, на который они поднимались. — План... — протянула она. — Попозже скажу. Жан недовольно прищурился. Итан остановился. — Так, все! — крикнул он. — Мы никуда не пойдем, пока ты не скажешь, как мы проберемся наверх! Кайра развернулась, вскинула бровь в притворном удивлении, и, не задержав взгляда на Итане, посмотрела прямо на Жана. Она проскользнула к нему и кокетливо обвила его руку. — Скажу... если Жанчик донесет меня на руках до города, — пропела она, прижимаясь грудью к его предплечью с жалобным выражением лица. — Ножки так устали... "Жанчик?!". Итан, не сдержавшись, схватил ее за волосы и рывком оторвал от альфы. — Отвали от него! — крикнул он, дергая так, что ее голова откинулась назад. — А-ай! Мерзавец! — она вскрикнула и тут же схватила его за волосы обеими руками, дергая их так будто пыталась оторвать ему башку. — Пусти, гаденыш! Итан не думая ткнул пальцем ей прямо в глаз. — Ой, прости, — сказал он с фальшивым сожалением. — Хотел в нос! — Ах ты мразь! — она тут же засунула палец ему в ноздрю — до мозга, наверное. — Ты совсем охренела?! — Итан засмущался и, выкручиваясь, укусил ее за запястье. Бинг, который не понимал, что происходит, запрыгал вокруг, лая и путаясь под ногами. Рычал и пытался пролезть между ними, добавляя еще больше хаоса. — Подбери свою псину! — завопила Кайра, и попыталась оттолкнуть Бинга ногой, но потеряла равновесие и упала на землю, утягивая за собой Итана. Они катились по траве, кусались, царапались, вырывали волосы, хватали друг друга за все подряд — уши, волосы, одежду. В какой-то момент Кайра попыталась запихнуть ему в рот горсть земли, но Итан увернулся и боднул ее локтем. Драка уже почти перешла в полноценную бойню. Жан, наблюдавший за всей этой сценой с усталым видом, вздохнул. Подойдя, он схватил обоих за шиворот и, не слишком аккуратно, поднял их, отрывая от земли. — Заткнитесь оба. — буркнул он, разводя их в стороны, как нашкодивших котят. Кайра весело расхохоталась, а Итан, едва оказавшись на земле, сердито скрестил руки на груди, надулся и отвернулся. — Пойдем уже, темнеет. — спокойно сказал Жан, поправляя сумку на плече. — Ладно, мальчики, — пропела Кайра, крутясь на месте и закидывая руки за голову. — Привал сделаем — так уж и быть, расскажу вам свой хитрый план. Уговорили. Итан еще стоял, скрестив руки на груди, пока они пошли вперед. Его тело дрожало от злости, губы были плотно сжаты. Он тряхнул головой, словно пытался выкинуть всю эту желчь из себя, и ускорился, догоняя их. Жан был его союзником. Его человеком, который стоял рядом. Делить такого человека с кем-то другим? Никогда. И только Бинг, кажется, по-настоящему радовался дороге — для него все это было приключением. Его хвост весело вилял, пока он с задором бегал вокруг, обнюхивая каждый камень и палку.

***

Ночь окончательно осела на землю. Воздух заметно остыл, дорога под ногами исчезла из виду — шаг в сторону — и запросто свернешь себе шею. Костер разводить было нельзя — слишком близко к городу. Любой свет приманил бы сюда кого угодно: стражу, мародеров, голодных разбойников. Их силы давно кончились. Оставалось только рухнуть на землю прямо здесь и забыться. Что они и сделали. — Щас сдохну. — пробормотал Итан, первым падая на бок. Пес поднырнул ему под грудь, устраиваясь клубком. Омега еще успел погладить его за ухом и тут же вырубился. — Даже план слушать не стал? Слабак... — выдохнула Кайра, хотя сама едва держась на ногах. Она улеглась чуть в стороне, сложив руки под голову. Улыбнулась себе под нос, прикрыв глаза: — Ну тогда — до завтра. Жан остался сидеть между ними, держал караул — глаза полуприкрыты, но слух обострен. Он слушал, как ветер шуршит в траве, гнет сухие стебли, рвет кроны деревьев. Где-то далеко ухнула сова. Луна скрылась за облаками, оставляя их в вязкой, липкой темноте. — Не спится? — раздался тихий, сонный голос Кайры. Жан не ответил сразу, только сжал щебенку в руках, перекатывая камни между пальцами. Он продолжал слушать ночь, задавая свой вопрос в ответ. — Что за игру ведет Жнец? Кайра тихо хмыкнула, не спеша отвечать. Ветер взвихрил ее волосы, подкинув их в воздух, она убрала их за уши. — А-а-а… Никаких игр, Жанчик, — ее голос был расслабленным, усталым. — Только расправа. — Расправа над кем? — спокойно уточнил он. — Над тираном, над кем же еще? — она вскинула голову, и в темноте послышался легкий смешок. — Думаешь, Колизей и публичные казни — это предел его зверств? Ха. Это только цветочки, Жан. Он хмыкнул, почти беззвучно. В груди у него нарастала тяжесть. — Взрослые дяди решили поиграть в месть. — пропела она еле слышно. Жан бы взглянул ей в глаза, если бы хоть что-то можно было разглядеть в этой темной бездне ночи. — Какая тебе выгода? — спросил он негромко. — Почему ты с ними? Кайра молчала. Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и на мгновение будто надела фальшивую улыбку: — Потому что это весело! — выдохнула она, натянуто. Потом запнулась. Ее пальцы нащупали запястье, скользнули по татуировке, как бы проверяя, все ли на месте. — И потому что мне… терять нечего. Ветер сорвался в порыв, вырывая ее признание и унося в ночь. На мгновение вокруг стало совсем тихо. Лишь шорох травы, да их дыхание. Жан качнулся вперед, снова набирая в кулак горсть щебенки. Камешки сухо заскрипели в ладони. — Знаешь... — после долгой паузы вдруг сказала Кайра. — Жнец мне кое что показал… Он услышал, как она подалась вперед, обняв колени руками. Подбородок уткнулся в колени, и Жан всем телом почувствовал ее взгляд, даже в этой непроглядной тьме. — Клетки, Жанчик, — произнесла она мягко, с пугающей лаской, — Детки там. Сидят. Не плачут, не кричат... просто смотрят. Глазками такими... пустыми. — она провела пальцами по своей шее. — На цепях. На голодном пайке. Солдаты с пеленок. Без воли. Без сердца. Жан сжал кулак так сильно, будто хотел раздавить камни под пальцами. Щебенка захрустела. Дети… Ну а Кайра продолжала, говорила дальше, и ее следующие слова ударили сильнее предыдущих: — Жнец поджег подвал, — ее голос изменился. Сорвался вниз, стал чужим, низким, как у другого человека. — Сказал: "Гниль выжигают огнем." А потом… — она замялась. — потом дал мне выбор: сгореть с ними... или нести огонь дальше. Жан молчал. Оцепенев. Он ощутил, как медленно сползает холод по позвоночнику. — Они… дети. — выдавил он, почти не узнавая собственный голос. — Нет. — Кайра подняла голову. — Куклы. Они бы выросли — и повторили все сначала. Убивали бы, как учили. Без воли. Без выбора. Жнец не убил их. Он освободил. И вырвал у короля армию еще до того, как она выросла. — Вы жгли детей. — повторил он тверже, на этот раз не сдерживая ни голоса, ни тона. — Ты. Жнец. Вы — сожгли их. Кайра лишь дернула плечами, как будто сбрасывала с себя его обвинение. Ни вины, ни стыда. — Я и до культа кровь лила. — отозвалась она играя интонацией. — А тут... глобальная цель. Красиво, а? Он ничего не ответил. Поднял руку, провел пальцами по лицу, будто стирая с себя все, что только что услышал. — А ты, Жанчик? — раздался у него за спиной мурлыкающий голос. Кайра подползла к нему почти бесшумно, ладонь легко скользнула по его предплечью, а подбородок опустился на плечо. — Не хочешь отомстить? Или тебе там в Колизее… понравилось? Альфа грубо схватил ее за запястье — сжал до боли. Волна его феромонов хлынула в воздух, густая, темная, властная. Даже бета почувствовала себя на краю пропасти. — Не трогай меня. — прорычал он. Кайра застыла. В следующую секунду ее пронзил первобытный страх — настоящий, животный ужас. Дрожь пробежала по всему телу. Ей пришлось сдерживаться, чтобы не начать вырываться. Что это было? Что это за… аура? Он разжал пальцы. Она вырвалась, отползла, как от пламени, и с фальшивым смешком рухнула на землю, поджав ноги к животу, отвернулась — будто пряталась. — Как знаешь… — выдохнула она, глядя в темноту. После этого она больше не сказала ни слова. А Жан долго смотрел в эту нескончаемую темноту, не зная, что делать с этим вязким отвращением, оторопью, которое уже пронизывало его насквозь. Это не его земля. Это не его война. Он чувствовал, что ему нужно уйти отсюда навсегда. Поскорее, подальше от этого кошмара. Он встал, собрав ярость в кулаки, и хотел найти дерево, чтобы бить по нему, пока не станет легче. Но вместо этого достал кинжал и провел лезвием по ладони. Кровь тут же выступила струйкой. Он опустился на колени и прижал руку к земле, хотел почувствовать хоть какую-то связь с этим миром. Он не делал этого уже… кажется, целую вечность. Возможно, с той самой ночи, когда не получил ответа, и боялся что больше никогда и не услышит. Он сидел так, не двигаясь, позволяя боли говорить с ним на языке, который он почти забыл. И в этой тишине, наполненной тревожным дыханием леса, он наконец услышал — не голос, не зов, а нечто тонкое, призрачное. Шепот ветра.

***

Жан не знал, как оказался здесь. Память возвращалась клочьями — обгоревшими, выцветшими, будто кто-то рвал страницы из его жизни, мял их в грязных пальцах и швырял обратно, не в том порядке. Все было спутано, но яркие образы вспыхивали поочередно: снег, серый от золы; алые пятна на белом; языки пламени, с жадностью поедающие шатры — его племя, его кровь, его дом. Рев — не зверя и не бога. Латные руки чужаков тащили его по ледяной земле, а за ним тянулся кровавый след. И небо — не небо, а озеро из крови. Он слышал собственное имя. Кто-то звал его — то громко, то почти ласково, но всегда издалека. Он пытался ответить, тянулся, рвался, но каждый раз, когда был на грани — проваливался обратно, в холод, в пустоту, в забвение. Очнулся он в цепях. Не сразу — сперва пришел звук капель. Сырой, мерный. Потом — запах плесени и железа. Глаза разлепились тяжело, будто веки слиплись от крови. Над ним — каменный потолок. Свод покрыт налетом. В кованых кольцах на стене — цепи, уходящие вниз, к его рукам. Запястья жгло — кожа стерта, железо въелось в плоть. Сколько он уже здесь? Он пошевелился — и тут же зашипел. Там, где чудище распороло его бок, остался длинный рубец — зашитый. Все воспалено. Он попытался встать, но цепи короткие. Достаточно, чтобы лежать, сидеть — но не больше. Он дернул их. В груди стало тесно. Голова кружилась. Дни слились в одно бесконечное, липкое страдание. Его лечили — если это можно было назвать лечением. Поили какими то горькими растворами. Обдавали ледяной водой, чтобы избавить от лихорадки. Когда началось воспаление, плескали соленой — он закусывал губу, разрывая ее до крови, но не кричал. Он не хотел давать им удовлетворения. Зашивали вновь — на живую. Он стискивал зубы до скрежета, пока десны не начинали кровоточить. Смотрел в потолок, считая трещины, как будто в них пряталась дорога обратно — домой. К брату. К матери. К племени. Но дома больше не было. В бреду он звал Айдена. Шепотом. Мыслью. Кровью. Он видел его лицо, испуганное, измазанное сажей. Мать… Ее уже не было. В тот день он не успел. Когда пришел за ними, она лежала у палатки — в луже собственной крови. Эта картина вставала перед ним снова и снова — как пытка, как наказание, от которого не проснуться. Он не должен был выжить. А теперь он был здесь. Где? В Колизее. Это слово он выучил позже, от солдат. Они приходили ежедневно. Кормили его — похлебкой, густой и странно сладковатой, с серым мясом, которое жевалось, как кожа. Поили — водой с привкусом металла. Никто не говорил с ним по-человечески. Только приказы. Только "жрать", "встать", "смирно". Иногда, когда лихорадка спадала, он пытался задавать вопросы. Зачем он им? Где брат? Как он здесь оказался? Они смеялись. Через две недели, когда он смог ходить — его повели клеймить. Пять солдат. Пятеро. Чтобы удержать одного. Он шел, не спотыкаясь. Грудь вздымалась тяжело, но ровно. Он шел, как воин к костру, не позволяя телу показать слабость. И все равно — он чувствовал: стало хуже. Это не было просто страданием из-за разорванного бока, не из-за того, что швы на ране начали расходиться от каждого шага. Это было внутри — в месте, где живет то, что делает тебя человеком. Это было разрывом в душе. Потому что он, как никто другой, знал, что такое свобода. Он дышал воздухом гор, пил из ледяных ручьев, охотился под открытым небом. Он не кланялся. Не подчинялся. Не принадлежал. Теперь он шел в цепях. Камера была небольшой. Стена была из черного камня, с вбитыми железными кольцами. В центре — жаровня. В ней лежало железное тавро с раскаленным концом, что уже светилось — два перекрещенных меча и над ними руна. Он уже видел этот знак на других... Только не это. — К стене его. — спокойно сказал кузнец. Его голос был грубым, щербатым, и звучал так, будто ему было наплевать на все это — просто работа. Жан вдруг забился, пнул одного в пах, ударил другого головой прямо в нос, ломая ему хрящ. Но ему сразу ответили: резкий удар по ране. Оковы захлопнулись на запястьях, разводя руки в стороны, будто его распинали. Солдаты навалились, сдерживая его: двое — на руки, двое — на ноги. — Ты должен быть гордым, да? — старший, придерживая окровавленный нос, плюнул ему под ноги. — Альфа, блядь, из дикарей. Жан не ответил. В глазах, горящих лихорадочным блеском, отражалось пламя. — Не надо… — вырвался прерывистый стон. Кузнец вытащил из жаровни раскаленное тавро. Он подошел ближе, и Жан почувствовал, как над ним нависает неизбежная участь. — Ничего личного. — произнес кузнец, с той же жестокой прямотой, с которой он вел свою работу. Жан не успел даже сжать зубы, как раскаленное железо с шипением впилось в его грудь. Боль пришла мгновенно — горячий металл прорезал его плоть. Пламя вспыхнуло под кожей, пронеслось по нервам, обожгло легкие изнутри. Он слышал, как шипит его кожа, запах горелой плоти ударил ему в ноздри. Он хрипел, выл, но не кричал. — Ого, крепкий. — засмеялся кто-то. Больно. Больно. Боль стала белой. Его взгляд помутнел, пелена застелила глаза. Он видел сквозь нее: Айдена, застывшего в ужасе, смотрящего на их мать, лежащую на земле в луже крови… Племя, народ, дети, которых эти чудовища безжалостно разорвали. Как им было больно… И тогда Жан зарычал. Не от боли. Нет, это был рев ярости. Ярости, на которую у него наконец набралось немного сил. Солдаты заорали, в попытке вжать его обратно в стену, но он раскидал их с себя, как детей. Цепи грохотали, впивались в мясо, но он уже не чувствовал их. — Держи его, блять! — кричал кто-то, когда железо оторвали от его груди. — Цепи порвет! Жан тяжело дышал, на глазах слезы, он жмурился, слюна стекала по подбородку, смешиваясь с кровью. Больно. Больно. Мучительно. Все плыло перед глазами, тошнило от запаха горелой плоти, от этого металлического привкуса. И вдруг он засмеялся. Хрипло, надломлено. Смех был таким же жутким как и эта пытка. — Он че, ебнулся? — хмыкнул один из солдат. Жан перестал смеяться. Вытер кровь с губ, что укусил в процессе о плечо, и посмотрел на них так, что все отшатнулись. В его черных глазах была не просто ярость — это была бездна. Его аура… изменилась. Даже беты среди них вдруг задрожали от такого выброса феромонов. Ощущение было, как будто они смотрят на свою смерть.

***

Луна висела низко, показавшись из-за облаков: серебряная и холодная, как осколок льда в ночном небе. Под ее тусклым светом мир вокруг казался вымершим. Полная тишина, только ветер шевелил сухую траву. Итан проснулся от того, как зубы стучали сами собой — холод сковал все тело до ломоты. Он прижал к себе Бинга: теплый, родной комочек шерсти уютно устроился у груди, но этого тепла оказалось обидно мало. Безнадежно мало. На нижнем уровне тоже было холодно, особенно зимой. Но там — в их крохотном убежище — не было этого гребанного ветра. Там вполне хватало собачьего тепла, что бы не сдохнуть к утру. Он медленно, рассеянно погладил Бинга. Тот мирно сопел. Итан закрыл глаза, надеясь снова заснуть, но в спину ударил новый порыв ветра, он дернулся, втянул голову в плечи. Натянул ворот рубахи повыше. Бесполезно. Еще порыв. Холодный, колючий. Он вскочил, стиснув зубы, хотел было заорать в ночь, просто от бессилия, от усталости и раздражения — но рядом, всего в нескольких шагах, лежал Жан. Большой. Теплый. Альфа. Итан застыл, глядя на него. Жан спал на спине, как упавшее дерево — одна рука на груди, другая на земле. Дышал ровно, почти беззвучно. "Ему вообще плевать?" — раздраженно подумал Итан, не без зависти. Он повернул голову, глядя в сторону. Кайра спала отдельно, достаточно далеко — слава богам. Свернувшись в плаще, как в коконе, не шевелилась. Итан резко вспомнил — у него ведь тоже был плащ. В сумке. А сумка под головой Жана. Он тихо пополз к нему, стараясь не дышать, протянул руку к сумке… замер. Альфа чуть шевельнулся, но, к счастью, не проснулся. Однако если Итан дернет сумку — точно проснется. "Большой и теплый альфа…" — пронеслось в голове омеги, и хотя этот титул вряд ли можно было бы приписать характеру Жана, тепло, которое исходило от него, было настоящим. — Жан? — тихо, почти шепотом. — Спишь? Ответа не было, только равномерное дыхание. Итан еще немного поерзал на месте, мнулся, мялся, не в силах принять решение. А потом махнул на все рукой. — "Похуй. Я ему жизнь спасал — пусть теперь платит телом. Теплом. Что угодно…" Подлез сбоку, спиной к нему. И это сработало. От Жана исходило живое, уверенное тепло. Он как будто заслонял собой ветер. Итан прижался теснее, устроился точно в ложбинке его бока. Поместился очень удобно. Жан не проснулся. Или сделал вид, что нет. Дыхание его осталось таким же ровным, могучим, как и прежде. Бинг пришел следом и юркнул под грудь Итана, уже привычно, как раньше. Тот обнял пса, снова прижимая к груди. Ветер все еще дул, но теперь уже не доставал так сильно. Сон начинал возвращаться. Все в теле смягчилось — до тех пор, пока Жан вдруг не перевернулся во сне, и его тяжелая рука не упала Итану на талию. Сон улетучился в одно мгновение. Он замер, сердце застучало где-то в горле. "Проснулся?!.." — он аккуратно повернул голову, одним глазком посмотреть на лицо Жана. Тот спал. Так близко. Почти нос к носу. Итан отвернулся и лежал, вслушиваясь в удары собственного сердца, в тишину ночи, в дыхание великана позади. Его... практически обняли? Объятия… как же давно это было… и как же ему этого не хватало. Он был один. Один слишком долго. Годы одиночества, время, в котором единственным утешением стал Бинг. Пес зализывал ссадины и лечил душевные раны, когда мир отвернулся. Но человеческого тепла… не хватало. И он не осознавал этого до сих пор. И только сейчас — в этот момент — до него дошло. Он не хочет, чтобы этот альфа исчез. Итан смертельно устал от того, что каждый, кто встречался на его пути, видел в нем либо наживу, либо источник выгоды, либо подстилку — просто потому, что он омега. Но Жан... он был другим. Он остался рядом, даже когда Итан дал ему пустое, ничем не подкрепленное обещание. И ведь Жан понимал — понимал с самого начала, что обещание лживо. И все равно остался. Итан сжал губы. Где-то внутри появилось ощущение… нехорошее и хорошее одновременно. Тепло и страх. Желание — и предчувствие боли. Он не хотел, чтобы все это закончилось после их сделки. Он не хотел, чтобы они просто разошлись. Итан провел пальцем по шерсти Бинга, стараясь вернуть себе хоть каплю равновесия. "Мне на него не плевать", — признал он сам себе. — "И это — проблема".