Пепельные Крылья

***

На широкой кровати с черными резными столбами полулежал Рейнер Азхарас: в одной руке — кубок вина, в другой — светлые волосы Аэля, чья голова покоилась у него между бедер. — Сегодня ты особенно прилежен, — лениво произнес диктатор, пока его рука опускала голову омеги ниже. — Как будто хочешь заслужить прощение, хотя я тебя и не наказывал... Пока. Аэль не ответил — не мог. Горло сжалось спазмом, слезы выступили на длинных ресницах, но он не смел остановиться. Покои короля утопали в полумраке. Пахло ладаном, вином и сексом. Над головой — мозаика падшего бога в цепях, алевшая в отблесках ламп и витражного света. Бархатные шторы поглощали звук. Пол утопал в шкурах. Король откинул голову, наслаждаясь контролем больше, чем физическим ощущением. Он отпил вина, поставил кубок на темный мрамор подлокотника кровати, затем сильной рукой потянул омегу вверх за предплечье. Аэль взобрался на него с вымученной грацией. Он легко направил королевский член внутрь себя и медленно опустился, подстраивая неспешный, утомительный ритм под капризное настроение господина. Его ладони мягко уперлись в мускулистую грудь Рейнера, голубые глаза были опущены вниз. Он усердно старался быть нужным, незаменимым инструментом удовольствия. — Пташка моя… — прошептал альфа, пьяный от абсолютного владения, а не от вина. Его пальцы скользнули по щеке омеги. — Какая досадная несправедливость, что в жилах твоих течет лишь рабская кровь. Стук в дверь разорвал тонкую симфонию вздохов и шелестов шелковых простынь. — Войди! — равнодушно бросил Рейнер. Лишь блеск в глазах выдавал его раздражение. На пороге показалась служанка в черном. Низко опустив голову она произнесла: — Ваше Величество… — ее голос был чуть громче шепота. — Командор Галастон умоляет об аудиенции. Настаивает — дело не терпит ни часа, ни минуты. — Пусть войдет, — отозвался диктатор, не меняя ни позы, ни тона. — И принеси еще вина. Аэль слегка замедлил движения, он не обернулся к двери, только поднял глаза к лицу господина. Альфа лишь похлопал его по бедру, что стало знаком продолжать. Дверь отворилась вновь, в проеме встал Галастон. Его стальная кираса, плащ из грубой ткани и шрамы на лице были чужды этой роскоши. Он вошел, как буря в оранжерею. Альфа до кончиков пальцев, он нес с собой напор, которому уступали не из страха, а из уважения к силе. Его острый взгляд скользнул по ложу, на мгновение задержался на Аэле. Не с отвращением к самому акту, и не с пошлой оценкой. Скорее, с холодным презрением к тому, что Король тратит время и силы на эту роскошную игрушку, когда королевство трещит по швам. Затем взгляд, неумолимый, впился прямо в лицо Рейнера. Он не поклонился. — Ваше Величество. — Надеюсь, твоя настойчивость оправдана сутью вести, Галастон, — голос Рейнера сохранял ленивую усмешку, но в глубине глаз заплясали опасные искры. — Ибо прерывать мой... досуг... без веской причины — дерзость. Галастон не отвел взгляда. Его голос, грубый, лишенный придворных витиеватостей, рубил тишину: — Говорить при нем? — кивнул он в сторону Аэля. — Изрекай. Он глух ко всему, кроме моего приказа. — Рейнер небрежно махнул рукой. Омега даже не повернул головы. Галастон помолчал, затем шагнул ближе, сложив руки за спиной. — Тридцать стражей Счетной Палаты. Повешены, — он выделил каждое слово. — Это двадцать месяцев службы, казенных пайков, снаряжения. Вы втоптали в грязь людей и золото. Это, Ваше Величество, расточительство. Рейнер выпрямился на локте, усмешка исчезла, как не бывало. — Они допустили бунт. Я караю ошибки. Я — порядок. — Это — не кара, — парировал Галастон. — Вы не наказали их. Вы их убили. Он сделал шаг ближе. Тень от него упала на постель. — Чтобы напугать остальных? Хорошо. Они испугались. Но если вы продолжите рубить головы своим людям, кто будет держать улицы? Кто разгонит толпу, когда начнется? — он серьезно нахмурился. — Вы срываете с себя броню, когда народ только готовится кусаться. Рейнер резко приподнялся. Аэль инстинктивно отпрянул, встревоженный. В тот же миг Король грубо скинул его с колен. Омега упал на шкуры у ложа с тихим всхлипом. Он скривился, но даже не поднял глаз, лишь закутался в простыню, пряча взгляд. — Ты… укоряешь своего короля, Галастон? — Рейнер встал во весь рост. Шелковый халат цвета ночи, расшитый золотыми узорами, обвил его фигуру. Командор не отступил. Стоял, как древний памятник, уцелевший среди пепла. — Я говорю правду, — отчеканил он. — Вы рубите сук, на котором сидите, Ваше Величество. Рейнер прошел к арочному окну во всю стену. Внизу копошился его город. Его детище. Его пороховая бочка. Лабиринт переулков и дымных труб, кишащий жизнями, которые легко могли обернуться против него в любой момент, ослабь он хватку. — Кажется, ты забываешься, с кем говоришь, Гал. — Король медленно повернул голову, цепляя Комадора периферией. Угроза в голосе стыла, как сталь у горла. — На нижних уровнях — голод и беззаконие, — голос Галастона приобрел еще более жесткий нажим. — На среднем — люди в панике. Боятся потерять права, наследство и все что имеют. Поговаривают о Культе в катакомбах. Говорят — значит, он уже здесь. Их знамя — серп, обвитый шипами. И мятежи... их рук дело. Они уже не прячутся. Король снова перевел взгляд на город, оперся на холодный подоконник сжимая и разжимая кулаки. Галастон сверлил взглядом его спину. — Сегодня шепчут — завтра взвоют. Продолжайте давить страхом, вместо того чтобы строить опоры — падет не чья-то голова. Падет ваша корона. И сгинет ДорКарин в огне, который вы же и разожгли. Тишина повисла густая, звенящая. Алый свет витражей казался кровью на лицах. Аэль затаил дыхание, прижавшись к холодной ножке кровати. Так говорить с Повелителем Черного Трона... мог только Галастон. Эта безумная смелость странно будоражила что-то в самой глубине его души, давно уснувшее. И пугало до оцепенения. Галастон стоял непоколебимо. Он был последним бастионом здравого смысла в этом безумном дворце. — И что... — голос Рейнера донесся от окна, хриплый, сдавленный. В нем не только раздражение, но и вынужденное признание угрозы. — ...ты предлагаешь, Командор? Вместо виселиц и страха? Поделись своей беспримерной мудростью. Сарказм висел в воздухе, но Галастон его проигнорировал. Он медленно, весомо шагнул ближе. Его отражение в огромном окне встало рядом с силуэтом Короля. — Две вещи, Ваше Величество, — Галастон заговорил четко. — Первое: Прекратить рубить головы за первую же провинность. Страх должен быть острым инструментом, а не тупым топором, крушащим все подряд. Впредь, советуйтесь со мной. Он сделал паузу, дав словам осесть. — Второе: Этот Культ с серпом... Это отчаянные. Обожженные вашей жестокостью. Не без оснований... Он положил ладонь на эфес меча. Нет угрозы — только готовность. — Однако, это просто люди. Все смертны. Оставьте их на меня. Дайте мне полномочия и ресурсы. Король провел холодной рукой по лицу. Сейчас у него не было варианта лучше. — Хорошо, — коротко бросил он. — Принеси мне их головы. Или принеси свою. Галастон кивнул. Без эмоций. По-военному. — А теперь — вон. Я устал от нравоучений старого вояки, забывшего свое место. — закончил разговор диктатор. Командор не сдвинулся сразу. Его взгляд скользнул вниз — на Аэля, укрытого лишь смятым полотном. В этом взгляде была усталость. Презрение. И — горечь. Глубокая, немая боль по Королевству, которое гниет изнутри. Он развернулся. Уверенно. Без единого огляда. А омега... смотрел ему в след. Рейнер остался у окна. Внутри — буря. "Советуйтесь со мной...". Как будто он когда-нибудь снова позволит кому-то дергать за нити, как это делали они.

***

Итан очнулся от острой боли в виске. Сознание возвращалось обрывками: вспышка приклада, рык Бинга, сеть на Жане... Он дернулся — тугая веревка впилась в запястья. Он был привязан к тяжелому дубовому креслу с высокой спинкой. Руки — к подлокотникам, ноги — к ножкам, туловище перетянуто грубым ремнем через грудь. Над головой, на стене, торчал массивный железный крюк — слишком странный для люстры. Сердце колотилось. — Жан?.. — слабо прошептал он, осматриваясь. — Бинг?.. Комната притворялась уютной. Мягкий ковер, резной камин — пустой, давно не топился. Золоченые рамы, картины с пейзажами. Иллюзия тепла. Но пахло не ладаном и воском, а лекарственной горечью и… металлом. Под креслом — темное пятно, въевшееся в деревянный пол. Не вино. Кровь. Дверь бесшумно открылась. На пороге застыла женщина. Платье — черный бархат, плотный, как полночь. Волосы собраны в строгую, безупречную прическу. Черты лица — тонкие, изящные. Щеки подрумянены, веки отданы теням, губы — цвета спелой сливы. Но глаза… Глаза были жидким азотом. Температура ниже жизни. — Проснулся? — голос звучал мягко, почти ласково. Она медленно приблизилась, шелестя юбкой. За ней, в дверном проеме, замерли двое стражей в простой кольчуге. Их лица были каменными масками. Работа. — Как приятно видеть тебя снова. Итан дернулся. Но веревки затянулись еще туже. Кожа под ними саднила. Спина взмокла от холода. — Кто… — он сглотнул. Горло было сухим. — Где Жан? — Добро пожаловать, Итан, — сказала она, будто не услышала вопроса. — В мой скромный дом. Я — Госпожа Югава. Имя обухом ударило Итана. Он осел в кресле, как будто под ним провалилась опора. — Я тебя искала… — продолжила она, делая шаг ближе. Ее пальцы, длинные и холодные, коснулись подлокотника кресла рядом с его стиснутым кулаком. — Так долго. Так терпеливо. Итан напрягся всем телом. В горле — тугой узел. Но он смотрел ей в глаза. Не моргнул. — Где… Жан? — снова спросил он, отбрасывая в сторону ее слова. — И мой пес… где пес?! — Ох? — ее бровь слегка изогнулась. — Твой Гладиатор?.. — она не ответила прямо, хотя знала ответ. — А дворняжка… — она выдержала паузу. — У меня. Бинг. Его Бинг. Он дернулся вперед, кресло скрипнуло, но не сдвинулось ни на сантиметр. В висках пульсировало. Сердце колотилось. — Ты… сука! — выдохнул он, слюна брызнула на бархат ее платья. — Пусти! Не трогай его! Слышишь?! Я тебя прирежу! Голову сниму! — Ты? — она выпрямилась. Вся прежняя мягкость, вся показная вежливость испарились. — Ты смеешь угрожать мне? В ее лице закипало что-то темное. — Грязный, вонючий омега-убийца! — она резко ударила его ладонью по лицу. Кольцо на пальце оставило царапину на скуле. — Ты отнял у меня все! Моего Криста! Мой статус! Мое будущее! Из-за тебя я стала вдовой в глазах этих змей! Из-за тебя я должна была бороться за каждый осколок его наследства! Дыхание у нее сбилось. В глазах — искры бешенства. Красота ее в миг рассыпалась. — Он был добр к тебе! — ее голос взвился, сорвался. — Кормил! Одевал! Дал крышу! А ты… Она вцепилась в его волосы, дернув так, что он зашипел от боли, голова запрокинулась назад. — Ты вонзил нож в его спину, как последняя гнида! Итан вспомнил, как Лорд Крист выбирал клеймо для него — с оригинальным узором, чтобы "хорошо сидело". Как прижимал каленое железо к коже — долго, с нажимом. Как втирал сажу, чтобы прижилось получше. Он поднял голову. Медленно. Выпрямился, насколько позволяли путы. На губах — усмешка, в глазах — пепел. — В горло, — сказал он, глядя прямо в ее глаза. — Я вонзил нож ему в горло. Ее рука снова взметнулась. Удар. Резко, наотмашь. Голову отбросило вбок. Кровь брызнула из рассеченной губы, потекла по подбородку. — Ты скверна! — прошипела она, будто давилась ядом. — Запятнал доброе имя моего Криста! И мое! Итан рассмеялся. Внезапно, громко, на разрыве. Смех был хриплым, диким, сорванным. — Д-доброе?! — он задыхался от хохота, почти плача. — Доброе имя?! Этот жирный извращенец избивал меня до потери сознания! Он ломал мне пальцы, знаешь?! За случайный взгляд! За слово! Он выплюнул кровь ей под ноги, на ковер. — Он был тварью. Как и ты. И я рад, слышишь?! Рад, что перерезал ему глотку! Он захлебнулся собственной кровью, как свинья на бойне! Как и должен был! Тишина обрушилась на комнату, тяжелая, вязкая. Даже стражи у дверей пошевелились — один сжал копье, второй отвел взгляд. Югава стояла, не шелохнувшись. Ее лицо обесцвечено — белее мрамора. Потом она медленно, зловеще изогнула губы. Улыбка вышла холодной, омерзительной. — Рад… — прошептала она. — Хорошо. Очень хорошо. Она повернулась, не спеша, к дверям: — Принести инструменты. Красный ящик. И… соль. Целую миску. Когда она снова повернулась к Итану, в ее глазах больше не было гнева. Только ледяное удовольствие. — Ты прав, омега. Он был не идеален, — почти ласково, фальшиво произнесла она. — Но он был мой. А ты… ты отнял его у меня. Она склонилась к нему ближе, лицо вплотную. Холодный палец скользнул по щеке, по рассеченной скуле, смазав кровь. — Значит, ты мне должен. А долги в ДорКарине платят… кровью. Она резко толкнула его голову назад, прижимая к спинке кресла. — Я не убью тебя быстро. О, нет… Я научу тебя жалеть. Жалеть, что ты родился. — она склонилась к его уху. — Начнем с твоего языка, милый убийца? За такие слова… он явно лишний. Итан не двинулся. Только дыхание сбилось. Но он не опустил взгляд. — Жан… — прохрипел он. — Где Жан?.. Она раздраженно щелкнул языком и резко оттолкнула его лицо в сторону. — Твой альфа? — ядовито, пренебрежительно. — Ах, вы пташки спелись? — она усмехнулась, но губы не дрогнули. — Или думаешь, он спасет тебя? Она повернулась, шагнула прочь, не глядя. — Не волнуйся. Он умрет достойно. На арене. — пауза. — В отличие от тебя. В дверях появился страж. В руках — красный ящик. Металлический, с двойным замком. Он молча поставил в нескольких шагах от Итана. Следом показалась служанка, которая принесла керамическую миску заполненную белыми, крупными кристаллами. Югава открыла ящик. Защелка клацнула. Внутри — лоскуты черной ткани, и под ними — металл. Крючья, зажимы, шипы, пилы, плоские ножи. Она вытащила тонкую, длинную иглу, передавая ее одному из своих стражей. — Будет красиво, Итан, — прошептала она. — Я же тоже люблю, чтобы сидело ровно. Серебряная игла блеснула в холодном свете витражей, когда стражник подошел к нему. Сердце упало в ноги. Итан сжал кулак, но тот силой развел его пальцы, прижал ее к резной деревянной поверхности. Он дергал, но вырваться было невозможно. — Первый. — Югава произнесла слово мягко, как ласковое прозвище. Игла вошла под ноготь указательного пальца. Медленно. Сталь рассекла мягкую плоть кожи, впиваясь в чувствительные нервы. Боль была острой. Выворачивающей на изнанку. Итан вскинул голову, рот растянулся в беззвучном крике. Мышцы всего тела свело судорогой. — Второй. — ее голос был музыкой ада. Игла под средний палец. Тот же ритуал. Медленное введение. На этот раз хриплый стон вырвался наружу. Слезы брызнули из глаз. Он тряс головой, пытался вырвать руку. Кровь, ярко-алая, выступила вокруг ногтевой пластины. Югава наблюдала. Жадно ловила каждую гримасу, каждую слезу, каждый спазм. Она ждала. Ждала воплей, мольбы, признания вины, раскаяния. Ждала, что он сломается и завопит: "Прости! Прости! Мне жаль! Хватит!" Итан покраснел от потуг не орать. Слезы текли ручьями. Но когда он поднял на нее взгляд, сквозь мокрую пелену, в нем не было раскаяния. Была злость. И что-то еще. Безумие? Или упрямство, вывернутое наизнанку? — Можешь начинать умолять о пощаде, — прошептала она, приближаясь. — Возможно… тогда я убью тебя быстрее. Третий. Игла под безымянный палец. Итан взвыл, как подраненный зверь. Но в следующее мгновение он плюнул ей в лицо, оскалившись в гримасе: — Иди... нахуй! Она отпрянула, смахнув слюну тыльной стороной ладони. Ее идеальная маска треснула. В глазах мелькнул шок, затем слепая ярость. Как он смеет?! — Вырви их! — приказала она стражу, глаз дернулся от раздражения. — Сейчас запоешь, Итан. Игла сменилась на щипцы с острыми, изогнутыми губками. Они сомкнулись на первом ногте. Без колебаний. Рывок. Звук отрываемой плоти, ногтя от корня. Вопль Итана разорвал тишину комнаты. Кровь хлынула заливая указательный палец. Он забился, сдавленно всхлипывая. — За... запах... — он сипел, тряся головой. — Дождя... пыль... и глина... сырая... пахла... Югава замерла. Ее тонкие, выщипанные брови сошлись. "Что?!" — мысленный взрыв. — "Он бредит? Издевается?" Щипцы сомкнулись на втором ногте. Еще рывок. Еще хруст. Новый визг агонии. — Закаты... — выдохнул он сквозь вой, слезы лились от невыносимого огня в пальцах. — Над куполами... Красные... как... как кровь... твоего... жирного... уебана-мужа!.. Ха-а!.. Кровь стекала с изуродованных кончиков пальцев, падая на безупречный персидский ковер ручной работы. Югава стояла неподвижно. Замешательство перешло в гнев. — Молчи! — ее голос сорвался на крик. — Какие закаты?! Какая глина?! Итан поднял на нее лицо. Губы, перекошенные болью, растянулись в оскале. Глаза горели лихорадочным блеском. — Твой... муж... — он дрожал. — Был... жирной... вонючей... свиньей!! Он знал, что роет себе яму. Но остановиться было невозможно. Он жег ее, пока мог. До последнего вдоха. — У него... даже... писька... не стояла... жалкий импотент... с кривым... сморщенным... огрызком... вместо... хуя!.. Ха!.. Югава сделала шаг назад, ее безупречное лицо исказилось смесью недоумения и бешенства. — Пальцы. По одному, — бросила она ледяным тоном. — Пусть забудет гончарное ремесло. Навсегда. Страж, не моргнув, сменил щипцы на небольшой, но острый как бритва нож. Он крепко зажал левую руку Итана, распластав ее на подлокотнике. Мизинец — маленький, беспомощный — оттянули в сторону. Холод стали лег на основание. Итан часто задышал. Взгляд его, мутный от боли, вдруг прояснился. Он посмотрел прямо в глаза Югаве. Не умоляюще. Вызывающе. — Режь, сука, — он хрипло хмыкнул. — Но чтоб ты знала... я убил его медленно. Пока он плакал… и молил меня… о пощаде. Югава застыла. Желваки играли на лице. Страж посмотрел на нее, и она кивнула. Давление. Кожа, мышцы, сухожилие, кость — влажный хруст. Итан взвыл. Глаза закатились. Боль была белой и абсолютной. Выжгла все, вытолкнула душу из тела. Итан забился в кресле, так рьяно, будто можно было вырваться из собственной кожи. Рот разорвался в беззвучном вопле. Маленький палец отпал, покатившись по ковру. А потом... Из горла вырвался сиплый смех, почти кашель. В глазах — лихорадка, огонь и ненависть. Югава поняла, что ее игра срывается, но успела взять себя в руки. Изменив тактику, она с ледяной хладнокровностью приказала: — Рассеките его запястья. Пусть помечтает о дожде, пока из него вытекает жизнь. Медленно.

***

Снова цепи. Холодное, знакомое прикосновение железа. Каждое движение отзывалось лязгом. Жан пытался освободиться, больше из привычки, чем из надежды — провернуть запястья, найти слабину в кованых браслетах. Ничего. Только свежие ссадины поверх старых рубцов. Его бросили в этот каменный мешок под Площадью Взора. Не клетка гладиатора, а место временного содержания для "неугодных", ожидающих суда или… иной участи. Жан сидел на холодной скамье, прислонившись спиной к гладкой, отполированной временем и отчаянием стене. Окон не было. Только эта скамья, вделанная в камень, да вонючий горшок в углу. Из обрывков разговоров стражей за дверью он уловил: "вернут на арену", "последний бой". Фраза висела в спертом воздухе, как ядовитый газ. Последний бой. Что это значило? Показательную казнь? Мысли натыкались на стену более жгучей заботы. Где Итан? Он сжал кулаки до хруста в костяшках, ощущая под пальцами недавнюю, неглубокую ранку на ладони — порез, самому себе же и нанесенный. Отчаянная, глупая попытка что-то контролировать. Рана уже стягивалась, но сейчас, от напряжения и неизвестности, она вдруг заныла, как назло. Но главное — Итан. Омега, который вцепился в него как в последнюю соломинку. И который теперь был где-то там, один, в руках… чьих? Стража, который его домогался? Судьи? Палача? Жан представлял худшее, и от каждой картины в груди сжималось. Шаги. Тихие, крадущиеся, едва различимые за толстой дверью. Не тяжелый топот стражи. Жан насторожился, весь превратился в слух. Щелчок замка, скрип петли — дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель проскользнула небольшая фигура в темном плаще. Дверь тут же закрылась, человек прислонился к ней спиной, затаив дыхание. Жан не шевельнулся. Лишь поднял взгляд, изучая незваного гостя в полумраке. Слишком мал для стража. Под капюшоном угадывались черты личика, лет двенадцати, не больше. Ребенок? — Что… — начал он хрипло, голос непривычно громкий в гробовой тишине каземата. — Тихо. — прошептал гость, поднимая палец к губам. Он бесшумно развернулся к двери, поднявшись на носочки, прильнул глазом к мелкому окошку, проверив коридор, затем обернулся к Жану. Сдернул капюшон. Волосы белесые, глаза странного цвета, розоватые. Взгляд острый. Он резким жестом откинул рукав плаща, обнажив внутреннюю сторону запястья. Татуировка, в точь как у Кайры. Жан мягко сказать был удивлен. — Что происходит? — он потребовал объяснений. — Мы вас ждали. Только вот… кое что пошло не так, — он развел руками. — На твоего омегу права восстановили быстрее, чем мы планировали. Его тут же перехватили. Мы не учли. Каюсь. — прозвучало безразлично. Жан смотрел на него серьезно. — Где он? — У госпожи Югавы. —Мальчик встретил его взгляд без робости. — И у него мало времени. Точнее, времени то хоть отбавляй. Но не могу обещать что найдешь ты его целым, а не по кусочкам. — он хмыкнул. — Кайра... — произнес он имя, как плевок. — Да-да, наша Кайра, — мальчик кивнул с фальшивым сожалением. — Решила... развлечься. Хотя, по сути, вас должны были взять еще на нижнем контроле. Все равно сюда бы приволокли. Просто было бы... менее зрелищно. — он махнул рукой, отмахиваясь от "пустяка". Жан встал. Цепи звякнули, он выпрямился во весь рост, смотря на мальчика сверху вниз. Давление его молчаливого присутствия заполнило камеру. — Не важно. Освободи меня. И отведи к нему. Быстрее. Мальчишка склонил голову набок, как любопытный ворон, и облокотился о стену с нарочито небрежной манерой, копируя чьи-то взрослые повадки. — Ой, не так быстро, дружище, — слащаво протянул он. — Твой омега... Это уже сверх плана. Дополнительная плата. Должок… культу. Вступи к нам? Руку протянешь — шипами станешь. — он кивнул на свою татуировку. Жан усмехнулся. Коротко, беззвучно. Глаза стали еще холоднее. — Ваш культ уже "спас" меня. Не дождетесь, — голос капал ледяным ядом. — Освобождай. Или проваливай. Сам разберусь. Мальчик притворно вздохнул, пожав плечами. — А жаль… Я-то думал, тебе будет интересно послушать о… — он сделал паузу, изучая лицо Жана. — ...других Безымянных. Слово ударило. Весь его строгий контроль дрогнул. "Других?" — пронеслось в голове альфы немым воплем. Долгое время он считал себя последним. И вдруг... другие? Мальчик уловил мгновенную реакцию. Он довольно улыбнулся. — Да, кстати… Завтра тебя вернут на арену, — заговорил он быстро, — Сломают кости. Выставят против дюжины. Ты силен, но не бог. Умрешь. А твой омега? — он кивнул вверх. — Он будет долго страдать у нее в подвале. Один. Жан уже не слышал про арену. Ком боли и надежды, изувеченной в зародыше, встал в горле, перекрыв дыхание. Голос сорвался в хриплый шепот: — Что с ними? Что с моими людьми?! Мальчик наклонил голову, прислушиваясь к мертвой тишине за дверью. Убедился — никого. Вернул внимание Жану. — Хах… ладно, так и быть… расскажу. Сочти за услугу, — он шагнул ближе, с хитрой улыбкой. — Да. Не ты один был доставлен в ДорКарин после… той ночи. Жан сглотнул. — Их было немного… Может, человек десять. А они… — он развел руками, — ...не захотели быть рабами. Никак. Не могли смириться с такой "жизнью", — кавычки он обозначил пальцами, — Некоторые наложили на себя руки… в основном омеги. Не хотели вынашивать чужих детей. А кто-то бился... — детский голосок стал почти восхищенным, жестоким. — ...и успел убить достаточно доркаринцев, прежде чем их всех забили насмерть. Из принципа. Слишком опасные. Неукротимые звери! Тишина. Гробовая. Жан смотрел тупо. Его народ. Иктаар — гордые воины, что сменяли друг друга у степных костров. Не рабы. Никогда. Воины, чья судьба — гибнуть в честном бою под открытым небом, а не… не это. Не унижение. Не самоубийство. Не смерть под дубинами тюремщиков. Лучше бы сгорели в ту ночь. Жан закрыл глаза, сделал глубокий, дрожащий вдох. — "Выцарапаю это имя на каждой стене ДорКарина." — в памяти всплыл язвительный голос, выдергивая его из трясины горя и отчаяния. Итан. Омега, запертый в подвале мстительной суки. С нечеловеческим усилием Жан заставил ярость осесть. Не уйти, нет. Затаиться. Месть подождет. Она никуда не денется. Но сначала надо вытащить из подвала того, кто еще не забыл, как кусаться. — Освобождай меня, — он открыл глаза. Взгляд, еще секунду назад полный безумия, стал пустым. — Сейчас же. Мальчишка разочарованно скривился. Он явно ждал взрыва, клятв мести, рычания. Но и этого было достаточно. Семя брошено. Оно прорастет позже. Он усмехнулся. — Разумный выбор, — кивнул он, и его рука скользнула в складки плаща, доставая что-то блестящее и тонкое — отмычки. — Добро пожаловать... в начало конца ДорКарина.

***

Мальчик вел Жана по узкой винтовой лестнице. Каменные ступени были вытерты ногами десятков, сотен людей. Холод стен здесь был совсем другим. Они остановились у потолка, под тяжелым люком. Мальчишка уперся плечом и с глухим скрипом приоткрыл крышку. Вдруг люк с другой стороны резко приподнялся. — А-А-А!!! — мелкий резко отпрянул, споткнулся, начал падать — прямо на Жана. Тот уже потянулся, чтобы поймать его, но чужая рука в кожаных перчатках схватила белобрысую башку, выдернула его вверх. — Ты долго. Сопляк. — донесся сверху ленивый, тягучий голос. — Оз! — зашипел мальчишка, болтая ногами, цепляясь за его руку. — Ты крыса подколодная! Я тебе, гнида, печень выну! На лицо нассу! — Завали, Разар, — тот же голос, вялый, с едкой скукой. — Не мельтеши. Жан подтянулся к люку, впустил в легкие ночной воздух и, опираясь на край, вылез наружу. Осмотрелся. Они оказались на Площади Взора. Прямо над ними стояли виселицы. На фоне ночного неба качались темные силуэты — тела, много тел, которым уже несколько дней. Луна висела низко, светила прямо на трупы, словно нарочно. Эту картину Жан видел с Колизея. И со среднего уровня. Здесь вешали так, чтобы все видели. Чтобы боялись. Оз стоял в тени одной из балок. Высокий, поджарый. Лицо закрыто маской. Одежда — темная, плотная, из ткани, что не шуршит. Укороченный плащ и глубокий капюшон. Два кинжала на бедрах. Ассасин. Тут и гадать нечего. Взгляд его скользнул по Жану. Разар вытер рот рукавом и зыркнул на Оза. Потом резко повернулся к альфе. — Я Разар, — мелкий, стоя в пол-оборота, задрал подбородок, и ткнул пальцем за спину. — Это Оз. Старший брат мой. Главный, типа. Пафосный. — Я догадался. — глухо откликнулся Жан. — Все, хватит трепаться, — Оз заговорил спокойно, сонно, как будто его только что разбудили. — План простой. Подняться в жилой сектор, обогнуть резервный вход и выйти к внешней террасе. Главное: не встревать в открытый бой. — А если встряну? — Жан чуть приподнял бровь. Уже знал как это бывает. — Тогда используй вот это, — Оз вытащил из-под плаща сверток, протянул без лишней церемонии. — Без оружия здесь — ты просто мясо. Жан развернул грубую ткань. Внутри — кинжал. Не привычный боевой нож, а серьезное оружие. Длиннее, с утяжеленной рукоятью и странными символами вдоль черного лезвия. В руке лежал идеально — как продолжение кисти. Вдоль дола тянулась трубка, а на навершие — прозрачная колба с густой багряной жидкостью. — Что это? — спросил Жан, покрутив в руке. — Фиал пекло. Ударь рукоятью о твердое — сработает, — коротко пояснил Оз. — Только не под ноги. Он вложил ему в ладонь три ампулы. — Как вставлять — разберешься. Не тупой же. — Дал бы "Шипящего", Оз! — вмешался Разар, уставив руки в боки. — Этот скучный! Ты че, Жану — и такую хрень? Он же легенда на ногах! — "Шипящий" точечный, а "пекло" на радиус. — отрезал тот, не глядя на брата. Он достал небольшой стеклянный шар, тускло мерцающий изнутри. — Слушай сюда. Югава — дурная сука с деньгами, но стражи у нее — элита. Трое на главном входе. Двое у боковой калитки. Еще патруль по периметру. В лоб не пройдем. Он подбросил шар на ладони. — Мы создадим туман. У тебя будет десять минут, не больше. Разар поднимет шум у ворот. Стражи клюнут. Ты внутрь. Дальше сам. Жан кивнул, снова покрутил кинжал. Баланс идеальный. Почти как старый знакомый. Но вот это "пекло"... — "Культистская дрянь. С живым духом внутри..." — подумал. — А ты? — спросил он Оза. Тот усмехнулся. Над маской прищурились глаза — ледяные, как у бывалого убийцы. — Я прослежу, чтобы туман не рассеялся. И чтобы мой братец не обделался. — Сам обделайся, козлина! — мгновенно огрызнулся Разар, хотя в глазах зажегся азарт. Он украдкой покосился на Жана — в глазах мелькнула детская бравада и едва скрытое восхищение. Гладиатор рядом. — Погнали! Кишки! Мясо! Мертвые богачи! — визжал мелкий, почти в припрыжку. — Не ори. — Оз спокойно влепил ему подзатыльник. Жан пошел за ними, исчезая в зелени аллеи. Он им не доверял — ни на грош. Но сейчас важно было другое.