Пепельные Крылья

***

Разар сидел на обломках каменной колонны, играя со своим ножичком: подбрасывал и перехватывал другой рукой. Клинок ловил редкие лучи света и бросал на стену прыгающие зайчики. — Оз! Че-то долго они. А вдруг их таки взяли? — прокричал он в сторону арки, ведущей вглубь убежища, не отрываясь от своего занятия. — Тогда придется менять планы. И искать новое убежище… — раздался в ответ ленивый голос Оза. Разар фыркнул, но в этот момент со стороны прохода в грот донеслись шаги. Он вскинул голову и лицо его расплылось в широкой ухмылке. Двое вывалились на свет падающий из "окна в небо". Мокрые насквозь и явно не в духе. — О! Явились! — обрадовался он, скалясь, а потом прыснул, зажав рукой рот. — Блядь, вы че, в фонтане купались? Как водичка? А че такие хмурые, а? Жан прошел мимо, даже не повернув головы в его сторону. Мокрые сапоги тяжело шлепали по каменным плитам. — Отъебись. — проскрежетал Итан, спотыкаясь, проходя следом за Жаном. — Ой-ой-ой, какие нежные! — Разар слез с колонны и запрыгал вокруг Итана, как назойливая муха. — Вы посрались? Серьезно? После такого побега? Вы целоваться должны, а вы… Итан заскочил за арку, оставив Разара хихикать у входа. Жан уже стоял у своей койки, с силой стягивая прилипшую к телу мокрую рубаху. Мышцы на его спине играли под кожей, покрытой старыми шрамами. Под лопатками уже налилось красное пятно, обещающее страшный синяк. Омега чуть задержал взгляд. Оз стоял у стола с какими-то чертежами в руках. Он смерил вошедшего Итана взглядом и кивнул в сторону нар. Итан повернул голову. Его сестра сидела на одной из кроватей, у дальней стены. На ней теперь были простые, грубые штаны из коричневой холстины и длинная светлая туника, туго подпоясанная веревкой. Сапоги на завязках аккуратно стояли рядом. Как только она его увидела, медленно поднялась на ноги. Итан встретил ее на полпути, раскрыв руки. Сейчас она бросится к нему, обнимет, заплачет. Она замахнулась и со всей дури влепила ему пощечину. Итан прижал ладонь к щеке и уставился на нее в непонимании. Даже Жан, застегивавший ремень на сухих штанах, замер, обернувшись в пол-оборота. Оз медленно поднял бровь, отложив бумаги. — Ты что делаешь? — спросил Итан. — Эля?.. Это же я… Она смотрела на него так, будто это он — злодей. В ее глазах было столько отвращения, что у Итана свело желудок. Потом ее взгляд скользнул ниже, к его шее. Она снова протянула руку, на этот раз медленно, завороженно. Итан не отстранился. Пальцы отодвинули мокрый, грязный воротник, обнажив кожу. Лицо ее сменилось изумлением при виде клейма — выжженных на шее крыльях, опутанных цепью. Она очень осторожно, почти нежно, провела по неровным краям шрама кончиками пальцев. — Два года, — выдавил Итан, застыв под ее прикосновением. — Я был рабом. Игрушкой лорда Криста. Потом… перерезал ему глотку. Элина подняла взгляд. Глаза в глаза. Медленно опустила руку. — И оказался на Нижнем, — продолжил он сухо, словно отчитываясь, — Выживал там. Искал… тебя. Маму с отцом искал, — он сглотнул, но ком в горле не исчез. — Думал, может… вдруг и вы там оказались. Я не переставал верить. Элина медленно покачала головой. Она отвернулась от него, подошла к грубому деревянному столу. Оз, наблюдая за разворачивающейся драмой, бесшумно отошел на шаг, скрестив руки на груди. Элина перевернула лист с чертежами чистой стороной вверх, нащупала обломок угля. Итан подошел ближе, следил, как она выводит первые, корявые буквы. Жан, наспех переодетый, тяжело, со звуком выдохнул, отвернулся к стене, уставившись в камень. Затем молча развернулся и вышел наружу. За ним, не сказав ни слова, последовал и Оз, оставив их наедине. "Мама стала кухаркой в казармах. Она отравила гарнизон. Убила сто человек. Ее повесили. Я видела из окна. Через год после того, как нас разделили." Итан отшатнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть. Элина не смотрела на него. Она продолжала писать, уголь скрежетал по пергаменту. "Делара сказала: отец узнал и подорвал себя в шахте. Вместе с рабами и надсмотрщиками. Никого не нашли." Итан взглянул на написанное, и его лицо исказила гримаса, между рвотой и смехом. Элина смотрела на него пустым взглядом, без сочувствия или утешения. Он прислонился к столу, уронил голову. Открыл рот — но звука не вышло. Закрыл. Глаза остекленели, уставившись в трещину на столе. Он долго стоял так. Элина занесла уголь снова: "Лучше бы я тоже…" — НЕТ! — Итан схватил ее за запястье, уголь выпал из ее руки. — Ты… с ума сошла?! Ты все, что у меня осталось. Понимаешь? Не смей так думать! Она вырвала руку, отпрянула, как ошпаренная. Она с силой ткнула пальцем ему в грудь, потом — в себя, потом — махнула рукой вокруг, на всю эту каменную нору. Она снова нагнулась, схватила уголь, яростно, с силой вдавив его в пергамент, черкнула: "ОБРАТНО. ОТВЕДИ МЕНЯ ОБРАТНО." — Мы уходим из ДорКарина! — Итан вырвал лист из-под ее руки, швырнул в сторону. — Я вытащу тебя отсюда, даже если придется волоком! Ты… ты не в себе. Ты БОЛЬНА, Эля! Слово ударило ее, как пощечина. Она отпрянула, ее лицо исказила гримаса боли и гнева. Она сжала кулаки, грудь вздымалась часто-часто. Она развернулась и почти побежала, заткнув уши ладонями, в самый дальний угол, где сжалась в комок на полу, спрятав лицо в коленях. Тихо завыла. Итан смотрел на нее. Дрожь с рук перекинулась на все тело, стало зябко до тошноты. Медленно наклонился, поднял свою сухую рубаху и штаны, аккуратно сложенные на краю его нар. — Эля… — он сжал ткань в белых костяшках, пытаясь унять тремор. — Мы выберемся отсюда. Элина швырнула в него своим сапогом. Тот не долетел, шлепнувшись у его ног. Итан безрадостно, коротко хмыкнул. Звук вышел пустым. Он повернулся спиной к ее сжавшейся фигуре и начал стаскивать с себя мокрые, смердящие тиной лохмотья.

***

Весть пришла, как удар грома в безоблачный день. Не успели высохнуть лужи от сбежавших мятежников, новости уже достигли короля. — Выблядки! Безмозглые шавки! — рвал голос диктатор. От холодного величия не осталось и следа. Он был в бешенстве, — Под носом! В моем доме! Иностранного лорда! Из Энц-Нира! — он нервно ходил у ступеней тронного пьедестала. — Знают ли эти твари, что Энц-Нир — вассал ВАЛЬТРАСА?! Одно слово в их столицу, и о торговле можно забыть! Они меня сожрут! Он вдруг резко остановился. Слуги застыли, вжав головы в плечи, боясь поднять глаза и попасть под раздачу. — Война, — сказал он уже тише, но от этого стало только страшнее. Глаза забегали, — Повод ввести войска и содрать с меня корону! Они подослали этого ублюдка, а потом убили его, чтобы обвинить МЕНЯ! Это их план! Они хотят мой трон, — он вцепился пальцами в свои виски. — Хотят мои шахты, мою алхимию… Взгляд его упал на Аэля. Он сидел на коленях у ступеней, взгляд в пол. На щеке алела свежая ссадина от перстня. И без того открытая одежда была грубо сорвана, обнажая плечи и грудь, с отпечатавшимися на коже следами пальцев. — И рабов моих хотят! — Рейнер сделал два резких шага и навис над ним, — Ты! Ты же не посмеешь меня предать? — он впился пальцами в светлые волосы омеги и дернул на себя. Тот обмяк, как тряпичная кукла, без малейшего сопротивления, позволив голове запрокинуться. — Почему молчишь?! — Ваше Величество. — низкий голос разорвал истерику. Галастон рассекал тронный зал тяжелой, уверенной поступью. Алый ковер глушил шаги, тихо лязгала кираса. — А, Командор! Явился, когда все кончено! — король яростно взмахнул свободной рукой, — Твои люди, твоя стража — слепые идиоты! Они пропустили убийц в самое сердце моего королевства! — Рейнер повернул на него всю свою ярость. — Я дал тебе все ресурсы! Все полномочия! Где результаты, Галастон?! Где головы этих культистских крыс?! Они уже по моим покоям бегают! — Сердце вашего города исторгло их само, потому что оно гниет. — спокойно, без интонации, парировал Галастон. Он нахмурился, глядя на омегу, повисшего в руке короля. — Мне нужны головы, Гал, а не нравоучения старого вояки! — закричал Рейнер, но уже без прежней мощи, сдавленно. Он толкнул Аэля от себя. Тот упал на ковер, едва успев выставить перед собой руки. Галастон сделал три твердых шага, снял с плеч свой плащ и набросил его на дрожащие, обнаженные плечи омеги. Тяжелая ткань утопила в своих складках хрупкую фигуру. — Он здесь ни при чем, — сказал Галастон, обращаясь к Рейнеру, который медленно поднимался обратно к трону. — Ломать игрушки — удел мальчишек, а не королей. Ваш гнев должен падать на тех, кто держит клинок у вашего горла. — Ты… защищаешь эту вещь? — прошипел Рейнер, оборачиваясь на полпути. Глаза сузились до щелочек. — Он мой! И не твое дело, как я с ним обращаюсь! — Мое дело — порядок в вашем королевстве, — отчеканил Галастон, стоя по стойке смирно, руки за спиной. — Бить того, кто и так не может ответить — низко. Особенно для человека вашего статуса. Слуги переглянулись, один из младших пажей не удержал нервного вздоха, тут же зажав рот ладонью. — Как ты смеешь… оскорблять меня, ты… — Рейнер понизил голос, тыча пальцем в воздух. Галастон перебил его прямо поверх, своим низким, не терпящим пререканий тоном: — Дом Черной Розы закрыт. Делара — под домашним арестом в своих покоях. Гости — под охраной и в панике. Мои люди уже держат все нити. Мне нужно время, чтобы потянуть за них и вытащить всю сеть, не сорвав. А не труп невинного омеги на полу вашего тронного зала как доказательство вашей… растерянности. Последние слова повисли в воздухе тяжким обвинением. Рейнер задышал тяжело, его глаза сузились. — Время… — он громко фыркнул, прохаживаясь вокруг трона, — У меня НЕТ времени. Энц-Нир будет требовать голову убийцы, — он покрутил пальцем у виска, как бы ловя мысль. — Возьми одного из тех, кто уже ждет казни в подземельях. Снабди его уликами. Подстрой все так, будто это он убийца. Объявим, что это был маньяк-одиночка, ревнивец. Их устроит любая голова, лишь бы была и была показательно насажена на пику. Это сохранит мир. На время. Галастон молчал несколько долгих секунд. Взгляд провалился куда-то сквозь спинку трона, в пустоту. Снова ложь. Снова пятно на том, что когда-то называлось честью. Но он видел железную, безрадостную логику. В открытой войне с Вальтрасом у ДорКарина не было бы ни единого шанса. — …Да, — произнес он наконец, как приговор самому себе. — Это проще. — И я напоминаю, Гал, — Рейнер грузно опустился на трон, впиваясь пальцами в подлокотники. — Принеси мне их головы. Всех, кто в этом участвовал. Или отдашь свою. Ты понял меня? Галастон прищурился. Пререкаться не было ни желания, ни смысла. — Как прикажете. — произнес он без интонации. Его взгляд в последний раз упал на Аэля. Тот все еще сидел, закутанный в чужой плащ, пальцы бессознательно сжимали грубую ткань. Галастон задержал этот взгляд на секунду дольше, чем следовало бы командору, глядящему на раба. Не кланяясь, он резко развернулся и направился к выходу из зала. Аэль медленно повернул голову, проводив взглядом через плечо удаляющуюся широкую спину. Потом посмотрел на Рейнера. Король провел рукой по лицу, смахнув маску гнева, и вернул себе привычное, холодное, уставшее выражение. Поймал его взгляд. — Сбрось эту рвань, — бросил он, поманил пальцем в нетерпеливом жесте. — Иди сюда. Плащ соскользнул на пол темной лужей. Аэль на четвереньках, не поднимая глаз, подполз к трону. Приник лбом к колену своего повелителя, приняв позу абсолютной, безоговорочной покорности. И в этом был свой уродливый покой.

***

Солнечный столб из окна в небо сместился, теперь он жадно лизал каменный круг у ног статуи Мирая. Итан сидел, обхватив колени, уставившись в землю, где лежал Бинг. Рука механически теребила стебель полыни, выросшей рядом, пока тот не истончился и не порвался, оставив на коже горький, пыльный запах. Бинг бы ткнулся мокрым носом в его ладонь. Ткнулся бы настойчиво, требуя ласки, виляя хвостом. За спиной, на ступенях перед аркой, звякала ложка о жесть котелка и бормотание. Разар возился с завтраком. А Оз дремал, прислонившись к колонне, или делал вид. Итан поднял тяжелый взгляд. На поляне, где свет падал щедрее, метался Жан. Он отжимался на одной руке, потом на другой, в бешеном ритме. С того момента в переулке они не обменялись ни словом. Омега отвел взгляд обратно к могиле. Это давило. Он удержал его, привязал к себе самым грязным способом, но теперь не понимал, что с этой связью делать. Жан злился. И это пугало не на шутку. Итан поднялся, отряхнул с колен землю и побрел к арке. — И что мы тут делаем? — спросил он, останавливаясь перед бетой, глядя куда-то в сторону прохода в грот. — Сидим. Ждем, пока стража сама сюда не нагрянет? Оз приоткрыл один глаз. Медленно, как будто через силу, перевел взгляд на Итана. Проморгался. — Ждем Вестника. — вяло протянул он, снова прикрывая глаза. Итан медленно повернул голову, нахмурился. — Кайра? — с неприкрытым отвращением переспросил он. — М-м, — промычал Оз в подтверждение, на грани сна. — Она принесет указания. Или новости... Обычно и то, и другое. — Пиздец, — сдавленно выругался Итан, схватившись за волосы одной рукой. Едко усмехнулся. — Только этого не хватало. — Она крутая! — не отрываясь от котелка, вклинился Разар. — Она меня один раз пришила, у меня теперь шрам на заднице! — он с энтузиазмом сунул в котелок ложку, попробовал, поморщился и выплюнул. — Бля, соль забыл. — Сделай поменьше порцию, — бросил Итан, уронив руку на бедро. — Для Эли. И… размельчи. Чтобы могла просто выпить. Она… не будет жевать. Разар замер на секунду, потом скривился, презрительно фыркнув. — Я тебе что, нянька-служанка? — запищал он. — Пусть как все ест, или пусть с голоду помирает, если привереда! — Сделай, как он говорит, — сказал Оз. — И закрой рот. Разар буркнул что-то невнятное, красноречиво показывая средний палец в сторону брата, но взял пустую деревянную чашку и стал сгонять в нее часть варева, потом принялся яростно толочь его ложкой, будто мстил кому-то. — Для принцессы… суп-пюре… блять… Итан снова посмотрел на Оза. Тот достал откуда-то из кармана куртки яблоко, начал медленно чистить его коротким ножом. Спираль кожуры падала на ступеньку. Итан уже собирался развернуться и уйти обратно в свой угол скорби, когда… — Она тебя не ненавидит. — внезапно сказал Оз. — Вчера она влепила мне пощечину. — угрюмо напомнил Итан. — Ты выдернул ее из одного кошмара и швырнул в другой, — он наконец повернул голову, и его сонный взгляд уперся в Итана, — Только в первом у нее была роль. Она знала правила. Знала цену за ошибку и награду за покорность. А вот… — Оз развел руками. — …Здесь непонятно. Ты непонятный. Жан непонятный и страшный. Мы — непонятные и чужие. Мир этот враждебный и непонятный. Она ничего не знает и ничего не умеет. Ни говорить, ни просить, ни драться. Она боится. Хочет обратно не потому, что там хорошо. А потому, что там — понятно. От этих слов Итану стало физически холодно. Он потер лицо ладонями, чувствуя, как дрожат пальцы. — А вы… — он перевел взгляд с Оза на злобно топчущего еду Разара. — Почему вы здесь? В этом… культе? Вам-то что со всего этого? Оз усмехнулся. — И слепому видно, что ДорКарин прогнил, — бесстрастно продолжил он, — Мы оказались на улице когда ему было пять, а мне — четырнадцать, — он кивнул на брата, — Мы выживали. Воровали, прятались. Пока он не облажался. Полез в карман не к тому человеку, — Оз надкусил яблоко, жевал медленно, обдумывая слова. — Нас взяли. Уже вели клеймить и в упряжку. Жнец выкупил нас у надзирателя. Накормил, обогрел. Дал в руки оружие и показал кто враг. Вот и весь сказ. Небогато. — Да! — вскинул голову Разар, — А еще здесь можно играть со взрывчаткой и резать толстых ублюдков! Это весело! Куда веселее, чем… — он внезапно сник, энтузиазм испарился, сменившись привычной, колючей озлобленностью. Он снова принялся молотить по еде. Итан перевел взгляд с этого ядовитого двенадцатилетнего ребенка, говорящего о резне как об игре, на спокойное лицо Оза. Выживали. Знакомое слово. — Лучше подумай, как с ней говорить, — Оз снова устроился поудобнее, закрывая глаза. — На ее языке. А не орать на нее на своем. Она его все равно не понимает. Итан застыл на месте. Потом медленно, как сильно раненый, развернулся и пошел не к могиле, а к темной арке, в нишу, где сидела Элина. Он остановился в нескольких шагах. Оз был прав. Он не знал ее языка. Он потерял ключ к ней много лет назад, в тот день, когда их растащили по разным телегам. И теперь он ломал дверь, думая, что спасает, а на самом деле лишь пугал ту, кто за ней прятался.

***

Разар как раз заканчивал свое варево, когда краем глаза заметил фигуру Жана. Тот поднял руку и жестом подозвал подойти. Мелкий резко швырнул ложку в котелок, под вопросительно поднятую бровь Оза, подскочил и понесся через поляну, подпрыгивая на неровностях. — Че, Жан? — запыхался он, подбегая, — Показать что, да? Новый прием? — он тут же впал в утрированную боевую стойку. — Спарринг сделаем? Я быстренький! Альфа достал из кармана своих простых штанов скомканный клочок пергамента — тот самый, что Итан в отчаянии швырнул на пол. Аккуратно разгладил его. Угольные буквы смотрели на него с немым укором. — Прочитай. — тихо сказал Жан, протянув лист мальчишке. Разар взял пергамент, быстро пробежал глазами, потом скосил глаза на альфу. — А ты… сам-то не можешь? — спросил он, не думая. — Тут же все просто написано. Жан лишь сложил руки на груди. Кивнул на лист. — Читай. Письмена ДорКарина были для него такой же тарабарщиной, как язык ветра в степи — для этого мальчишки. Язык его народа передавался через узлы на ремнях, через песни, через шрамы на теле. Не через эти кривые чернильные крючки. Разар пожал плечами и припал к пергаменту, водя грязным пальцем по строчкам. — Э-э-э… "Мама… стала кухаркой…" — начал он, — …"Отравила гарнизон… Сотню человек… Ее повесили…" — он пробежал глазами дальше, — "Отец… подорвал себя в шахте… Никого не нашли." — Разар взглянул на Жана. — Вот и все. Про родителей твоего омеги. Жан взял пергамент обратно, медленно, с какой-то почтительностью сложил его в четверо. — Хочешь, я тебя научу? — спросил Разар. — Буквы — они вроде и простые… Я быстро научился! — Твой Культ, — перебил его альфа, убирая лист в карман, — Он может выйти на имена? — он сделал паузу, подбирая слова. — На тех, кто приложил руку к плененным Безымянным. Разар замер. Его шаловливая энергичность схлынула. Он выпрямился, сложил руки за спиной, склонив голову набок. — Может, — ответил он уже со знающей улыбкой, — У нас есть уши в казармах, в архивах… в дворцовой прислуге. Везде. Если покопаться и пошептаться, имена всплывут. Но… — он притворно огорчился, помотав головой. — …Копать придется глубоко. Это только для своих. Для членов Культа. Кто несет наш серп. Жан молчал. Он смотрел куда-то поверх головы Разара, в зелень, пробивающуюся сквозь трещины в скалах. В его глазах проплывали тени: пламя пожаров в степи, пустые глаза сородичей, собственные руки в оковах. — А что ему нужно? — спросил он наконец, вернув взгляд на мальчишку. — Вашему Жнецу. Взамен. Мы уже не раз взялись за вашу руку. Какой счет? — Просто помочь, когда придет время, — отчеканил он, повторяя, видимо, заученную фразу, — Силушка твоя… она нам нужна. Для большой Жатвы, — он подмигнул, внезапно снова став мальчишкой. — А время, большое… оно скоро-скоро придет. Очень. — "Просто помочь". — недоверчиво, почти с усмешкой, повторил Жан. На лице написано: устал от игр в недосказанность. — Ну да! Прийти куда скажут. Сделать то, что скажут. Мы ж не попросим луну с неба снять. — Разар развел руками, изображая невинность. Жан продолжал молчать, думал. — Ясно.. — выдохнул он односложно и развернулся, чтобы идти назад к лагерю. Разар смотрел ему вслед, потирая руки. Его ухмылка не сходила с лица. — Эй, а с омегой своим… что будешь делать? — крикнул он вдогонку, засеменил рядом. — Тащить с собой, если вступишь? — Не твоя забота, — отрезал Жан, не сбавляя шага. Добавил, уже холоднее, вывернуто: — Он не мой омега. — Как это не твой? — не унимался Разар, заглядывая ему в лицо. — Вы воняете друг другом на всю округу! — Отвали. — Да ладно тебе! Ты же так о нем печешься. Зачем иначе лез его вызволять? Вы же даже течку вместе провели… — он лукаво лыбился, сложил кулачок, сунул в него указательный палец в непристойном жесте. — …Или это так, на разок? Они дошли до костра, где Оз неторопливо хлебал похлебку из деревянной миски. В этот момент из-за арки вышел Итан. Вид у него был помятый и понурый. Рубаха была заляпана пятнами и комками липкой массы. Разар замер на секунду, всмотрелся и затем громко рассмеялся. Он указал на Итана пальцем: — ХА! ЭТО ОНА С ТОБОЙ, ЗНАЧИТ, ПОДЕЛИЛАСЬ? СВОИМ ОБЕДОМ? ОНА ТАКАЯ ЩЕДРАЯ! — ЗАТКНИСЬ, ГНОМ ПИЗДАНУТЫЙ! — крикнул в ответ Итан, судорожно отряхиваясь. Пряча взгляд, прошел мимо них к чану с дождевой водой, чтобы отскребать с себя позор. Жан проводил его взглядом — быстро, без выражения. Потом опустился на корточки у костра, подобрал пустую миску. Набрал похлебки. Разар повалился на спину, закатываясь смехом и брыкая ногами в воздухе. — Боги, когда вы все угомонитесь… — недовольно проворчал Оз, подливая себе добавку.

***

На табурете в центре камеры сидел тощий, трясущийся, как в лихорадке, мужчина. Свет от факела скользил по его мокрому от слез и слюны лицу. Руки связаны за спиной толстым ремнем. Алхимик в заляпанном кожаном переднике аккуратно укладывал пустые ампулы в деревянный ящик с войлочными гнездами. — Я убил… я убил… я так виноват… — бормотал узник, глядя в пустоту стеклянными глазами. Дверь открылась со скрипом. Дежурный сержант придержал ее, и внутрь вошел Галастон. — Он готов? — без предисловий спросил командор у алхимика, взглядом зацепив рядом стоящего надсмотрщика. — Как шелковый, командор, — алхимик щелкнул замком ящика. — Два дня капали Сигил Воли. Он помнит только то, что мы вложили. Убежден в этом фанатично. Он уже не опомнится. Разве что… вскрыть череп и промыть мозги щелоком. Галастон подошел, схватил мужчину за волосы и резко запрокинул ему голову, заставляя смотреть вверх. — Что ты сделал? — Я убил… я убил лорда Фаэрна! — сорвался он на тихий, но жуткий вопль. — Я ревновал! Он прикасался к тому, что мое… МОЕ!… О, боги, простите… Мне так жаль! Повесьте меня! Галастон отпустил его. Узник съежился на табурете, затрясся, продолжая беззвучно шептать признания. Командор вытер руку о плащ. — Три дня, — бросил он надсмотрщику. — Поработайте над сдержанностью. Он переигрывает. Нужна не истерика, а мрачная, обреченная убежденность. Чтобы у посла Энц-Нира не возникло вопросов. — Слушаюсь, командор. Уменьшим дозу возбудителя, добавим депрессантов… — Улики? Свидетели? — Галастон уже поворачивался к выходу. — Подброшены и подготовлены, — надсмотрщик вытянулся. — Личный дневник, орудие убийства, подкупленные слуги. Все, как вы приказывали. — Чтобы сошлось идеально. Завтра я проверю лично. — сказал Галастон холодно и вышел обратно в коридор. Он сделал несколько твердых шагов, остановился. Положил руку на эфес меча. Сжал. "Это просто смешно." Взгляд зацепился за кровавый след на сыром каменном полу. Лента вела к следующей камере. — Кто у вас здесь? — спросил Галастон у сопровождающего сержанта, указывая подбородком на дверь. — А-а, это, командор, Кормус. Взяли на днях, — сержант понизил голос, — Силач, говорят, мог бы и Безымянному на арене дать фору. Но нам повезло. У него пацаненок. Сын десяти лет. Малой сейчас в приюте на Среднем, — сержант безрадостно усмехнулся. — Из-за него-то он и сложил оружие. Когда мы пригрозили мальчонке… сам встал на колени, руки за голову. Галастон медленно подошел к двери, заглянул в окошко. Внутри, на голых нарах, сидела настоящая глыба. Коротко стриженная голова была опущена, широкие плечи — сгорблены. Мощные руки в кандалах безвольно опущенные между колен. Заключенный не шевелился. — История? — бросил Галастон через плечо. — Шахтер. Потом — бандит. Контрабанда, грабежи, выбивание долгов… — сержант перечислял по пальцам. — Список длиннее моего послужного. Убийства тоже там. Буянил, пока не завел от случайной шлюхи отпрыска. Та вскоре умерла. Он, видать, тронулся. Бросил все, пытался завязать, стать "примерным отцом". Не вышло. Старые грехи нагнали. Галастон отступил от двери. Изучающе смотрел на массивные засовы. — Открой. Ключ щелкнул в замке. Скрип железной решетки оглушительно громко прокатился по каземату. — Кормус, — произнес Галастон, входя в камеру. Пространства стало мало. — Хочешь вернуться к сыну? Медленно, будто с огромным усилием, Кормус поднял голову. Его глаза были глубоко запавшими, потухшими. — Зачем? — голос был низким, хриплым, будто рождался где-то в груди, обдирая горло. — Мой сын думает, что его отец — чудовище. И он не ошибается. — Кормус — может, и чудовище, — спокойно согласился Галастон. — Но если ты получишь шанс стать человеком? С новым именем. Новой жизнью. Правом вновь назвать себя отцом? Кормус покачал тяжелой головой, горько усмехнулся. — Очистить мое имя? Кровь не отмыть, командор. Мои грехи не искупить. Мне одна дорога — к плахе. Я это заслужил. — Верно. Не искупить, — кивнул Галастон, сложив руки за спиной. — Но можно дать шанс не передать их по наследству. Чтобы он не стал следующим Кормусом. Твои долги… не только денежные — они перейдут к нему, когда ему исполнится пятнадцать. По какой дорожке он пойдет, не имея ничего, как не имел ты? Как ему жить с клеймом сына убийцы? Кормус смотрел в грязный каменный пол, руки медленно сжимались в кулаки. — Не хотел бы ты… новое имя? — продолжал Галастон почти гипнотически. — Комнату в приличном квартале. Ремесло. Право воспитывать своего мальчика. Не хотел бы смотреть, как он растет, учится, не зная побоев и голода? В глазах Кормуса вспыхнула искра, но тут же погасла, задавленная реальностью. — А цена? — выдохнул он наконец, поднимая взгляд. — За такую… милость. — Служба, — сказал Галастон просто, — Короне. Мне лично, — он оценивающе окинул взглядом мощное телосложение заключенного. — Говорят, ты хорошо дерешься. Это правда? — Дрался, чтобы выжить. — пробормотал Кормус. — А умеешь ли ты слушать? И выполнять приказы? Любые? — Галастон наклонился чуть ближе. — Или так и останешься в его памяти отребьем? — ...Любые, — после недолгой паузы проскрежетал Кормус. — Если это вернет мне сына. — У меня тоже есть дети, — почти небрежно сказал Галастон. Он сделал шаг ближе, и его тень накрыла сидящего, — И я сделаю все, чтобы защитить то, что считаю своим. Даже если для этого придется стать худшим из чудовищ в глазах других, — он посмотрел ему прямо в глаза. — Ты понял меня, Кормус? Сыновья — они и слабость, и сила. Все зависит от выбора отца. Я даю тебе шанс все переиграть. Но если ты облажаешься… Мне не впервой пачкать руки. Повисла густая тишина. Капля воды упала с потолка. — …Что нужно сделать? — спросил Кормус тихо, и это уже была капитуляция. — Прекрасно, — Галастон развернулся к выходу, — Тебя переведут в камеру получше. Будешь есть горячее. Когда придет время — получишь задание. Выполнишь — получишь новые бумаги и адрес, — на пороге он обернулся. — Не подведи своего сына. Или меня. Последнее для тебя будет хуже. Не дожидаясь ответа, он вышел. Решетка захлопнулась с оглушительным лязгом. Сержант задумчиво провернул ключ в замке, поглядывая внутрь через окошко с решеткой. В коридоре Галастона уже ждал молодой лейтенант, его лицо было взволнованным, в руках он сжимал свернутый в трубку пергамент. — Командор! Мы выявили личность причастного к убийству и похищению! И, как оказалось, сообщника Безымянного. — Я слушаю. — Галастон не остановился, зашагал дальше по коридору, натягивая плотные кожаные перчатки. Лейтенант засеменил за ним. — Всплыл донос от хозяина таверны Ржавый Якорь на Среднем. По времени совпадает с побегом Безымянного из Колизея. К нему приходил омега, интересовался Кровавой Рудой. Хозяин опознал его. Это Итан Акарц, омега, семнадцать лет. Точнее, уже почти восемнадцать. Беглый раб. Он же, судя по всему, и вызволил гладиатора. — Продолжай. — Сразу после этого — нашумевший инцидент в шахте, где добывают Кровавую Руду. Перебили охрану, но рабы рассказали, что видели Безымянного, когда им раздали ориентиры. Сходится, — Лейтенант перевел дух. — Далее, этого же омегу, Итана Акарца, позже выкупила госпожа Югава уже наверху, когда их удалось взять. А через несколько дней ее особняк сгорел дотла. Выжившие видели там Безымянного и еще двоих — мальчишку и молодого мужчину. Но для ориентира не достаточно деталей. Волосы белые… это все. Галастон кивнул, быстро сложив пазл. — И роза, которую выкрали из дома — Элина Акарц, — проговорил он вслух. — Сестра. — Они действуют вместе, командор. Но не одни. С ними… Это может быть Культ? — предположил лейтенант. — Очевидно, — бросил Галастон, — Поднять все донесения о странных происшествиях в Верхнем городе за последний месяц. Кражи медикаментов, продовольствия, инструментов, взрывчатки. Смотрите, где слабые патрули. С какой стороны им было бы логичнее всего проникать и скрываться, — он резко остановился, повернувшись к лейтенанту. — И найди мне картографа. — Слушаюсь! А… для чего картограф, командор? Галастон уже смотрел на грубую, нарисованную на стене карту Верхнего города, на паутину улиц и кварталов. — Они не могли уйти далеко. Они все еще наверху. Прячутся у всех под носом. В старых тоннелях, в руинах старых храмов, святилищ. Картограф покажет все слепые зоны. Все, что не на виду.

***

На холодном полу, в луже света, лившегося из высокой арки, лежала на животе Элина. Пепельные волосы, собранные в небрежный хвост, спадали на одну сторону. Босые ноги лениво болтались в воздухе. Она царапала обломком стекла, найденного бог знает где, прямо по камню, старательно выводя линии: изгиб пера, дугу крыла, снова и снова. Когда кто-то проходил мимо она не обращала внимания. Застряла где-то между этим камнем и выдуманным небом. Первым, кому надоел этот душераздирающий скрежет, был Оз. Он подошел к ней со стопкой пожелтевших, исписанных никому ненужными отчетами листов в руках. Опустился на корточки рядом с ней, и, не говоря ни слова, подсунул бумагу под ее руку. Рассыпал угольки рядом. Она подняла глаза на Оза. Потом медленно, неуверенно, потянулась и взяла верхний лист. Прижала его к полу и снова начала выводить свои линии. Скрежет по камню сменился скрипом угля по пергаменту. Итан наблюдал. Он ощущал себя полным ничтожеством. "Он понял. С первого взгляда понял, что ей нужно. А я… ничего не могу ей дать. Только пугаю ее." Он сделал над собой усилие, подошел и сел на пол рядом, в шаге от нее, поджав ноги. Не говорил ничего. Просто присутствовал. Хотел, может, чтобы она привыкла к нему вот так. Черная линия прервалась. Она сидела неподвижно, отвернув лицо в сторону, затаив дыхание. Ждала. Ждала, пока он уйдет. Это ранило глубже, чем пощечина. Глубже, чем иглы под ногти. Итан вздохнул, поднялся на ноги. И едва он прошел пять шагов, за его спиной снова начался тихий скрип угля по бумаге. Снаружи он прислонился лбом к мшистой колонне. Дышал, зажмурившись. "Ну почему все так?"

***

Стемнело. Костер потрескивал. Длинные тени плясали по стенам святилища и по фигуре Жана. Он сидел на валуне, точил лезвие ножа. Сталь монотонно скользила по грубому камню. Ш-ш-шык. Итан подошел, остановившись в нескольких шагах, на границе света и тени. Он переминался с ноги на ногу, крутил в пальцах обрывок бинта, разматывая его и сматывая снова. — Что… — голос сорвался на первом же слове, он прочистил горло, — Что будем делать? — выдавил он наконец. — Элю забрали. Можно уже уходить… Жан не поднял головы. Не прервал движения. Лезвие шипело, высекая крошечные искры. — А ты знаешь, как выйти из ДорКарина? — сухо, без интонации спросил альфа. — Ну… нет, — признал Итан, делая неуверенный шаг вперед, в круг света. — Так что… давай что-нибудь придумаем. Не можем же мы тут сидеть вечно. — Придумаем… — повторил Жан с легким презрением в тоне, — Ну давай, придумаем. Где ворота, которые не охраняются днем и ночью? Как пройти к ним, не попавшись ни одной заставе? Как избежать стрелы в спину от лучников на стенах? — он наконец поднял глаза. Они казались черными и бездонными. — Где взять еду в дорогу? Там — степь. Леса, где воют волки и водятся вещи похуже. Там не стащишь булку с лотка. Там нет скважин на каждом углу. Ты об этом думал? Думал о том, куда хочешь забрать сестру? А она? — он ткнул ножом в сторону святилища. — Она сможет сделать десять шагов без того, чтобы не упасть и не начать царапать землю? Или ты думал, я потащу вас обоих на своей спине через пол континента? Итан открыл рот. Закрыл. Уши горели. — Ну… ты же… мы как-нибудь… — пробормотал он. — "Как-нибудь", — с усмешкой передразнил его Жан, — Ты думал я тебя за ручку выведу? Жан защитит. Жан проложит путь. Жан все сделает, — лезвие с усилием съехало с камня, прервав монотонность. — Я не знаю что делать, Итан. — Но… но ты обещал остаться со мной! Уйти! — повысил голос Итан. — Это все, что мне было важно! Мы как-нибудь… мы бы справились! Вместе мы бы… — Мы ЗАСТРЯЛИ, — жестко, не давая договорить, прорычал Жан, — Застряли здесь по горло в долгах. Мы НИЧЕГО не можем. Осознай это наконец! Из рук Югавы тебя выдернул не я — ОНИ. Элину из борделя вытащили — ОНИ, — он встал, возвышаясь над омегой, физически придавив его к месту, — И если кто-то вообще может вытащить нас из этой каменной пасти, так это — ОНИ. У них есть карты, связи, сети, планы. А у нас… — он развел руками. — …Есть только то, что они пока позволяют нам иметь. Мы им нужны — это единственная причина, по которой мы еще дышим. — Значит, ты с ними? — проронил Итан, отступая. В глазах вспыхнула детская обида. — С этими психопатами? — А есть ВЫБОР? — Жан шагнул вплотную, заставляя Итана отпрянуть. — Ты предлагаешь его? Нет. Только нытье. — Я не ною! — голос Итана взлетел до крика. — Мне БОЛЬНО, блять! Ты думаешь, я обуза? Да?! Так зачем тогда вообще… зачем ты тогда… давал слово? Я думал… думал, что мы… — Что ты думал? — Жан склонил голову набок с леденящим спокойствием. — Что если мы один раз переспали, я теперь за тобой как пес бегать буду? Хвостом вилять? — Нет! Я тогда… я просто… — Итан искал слова. — Перестань, — резко отрезал Жан и отвернулся. — Просто перестань. Мне не нужны твои оправдания. Тебе плохо? Понимаю. Но мир не крутиться вокруг твоей боли. Не делай из себя единственную жертву во всей этой истории. — Ну извини, что я не такой СИЛЬНЫЙ, как ты! — Итан закричал ему в спину, и слезы наконец покатились по щекам. — Извини, что не могу все заткнуть внутрь, как ты! Извини, что я ИСПУГАЛСЯ! Он развернулся и побежал, не видя пути, спотыкаясь о камни. Бежал от этого взгляда, от этих слов, от собственного отражения, которое видел в черных глазах Жана. Рухнул на колени перед статуей Мирая, впился пальцами в грунт. Слезы хлынули потоком. — Блять… — он с силой тер глаза кулаками, смахивая влагу, но ее было слишком много, — Сука… да что я несу… что я вообще… — он ударил кулаком по земле. Раз. Еще раз. Еще. Потом сжался в комок, схватившись обеими руками за горло, как будто пытался выдавить наружу этот ком отчаяния. Воздух не поступал в легкие, горло сжалось до боли. В глазах поплыли черные круги. Он зажмурился, пытаясь выдавить из себя хоть звук, но получился только сдавленный, детский стон: — Мама… — вырвалось сквозь спазм, тихо, беспомощно. — Почему так больно… мам… почему ты… Жан так и стоял у тлеющего костра, вслушиваясь в эти жалкие, разбитые звуки, доносящиеся из темноты. Он не шевелился несколько долгих секунд. Потом медленно опустился на валун, бросил нож на землю, тот упал с глухим лязгом. Прикрыл глаза и провел большой ладонью по лицу, сжав переносицу. Сидел и слушал, как ломается тот, кто назвал его своим спасением и своей погибелью в одном дыхании.

***