Пепельные Крылья

***

Казармы Гвардии Черного Трона впились в скалу между дворцом и единственными воротами из этого каменного ада. Здесь не было ни мраморных колонн, ни позолоты — только грубый тесаный камень. Командор Галастон стоял у огромной карты ДорКарина, нанесенной прямо на стену. Его пальцы с нажимом водили по линиям кварталов, словно пытаясь нащупать пульс под каменной кожей города. "Ты преданный пес. Только вот служишь ты самозванцу!" Самозванец. Слово, брошенное не только культистом. Галастон резко отвел руку от карты, словно обжегся. — "Могло ли быть…" — в голове всплыл образ мальчишки, Рейнера, вечно кашляющего в своих покоях. Но придворные алхимики ведь успели. Создали лекарство. Он, Галастон, был при нем почти всегда. Могла ли быть подмена? Нет. Абсурд. Но почему тогда этот Алааг Мазтар, вцепился в эту идею как собака в кость? В дверь постучали, оторвав от угнетающих мыслей. — Войдите! В кабинет вошел молодой лейтенант Айрик. Его кираса была чисто начищена, но под глазами лежали фиолетовые тени от бессонных дежурств, как униформа всех, кто служил командору достаточно долго. В руках он держал еще одну пачку пергаментов. — Командор. Отчеты по сетям. — Докладывай. — Галастон прошел к своему столу, массивному, грубой работы, и жестом указал на стул. Сам остался стоять. Айрик присел на край, положил сверток на стол, расстегнул шнур. — Алхимики Трона развернули сеть сенсоров, как вы и распорядились. Ловим любые всплески от несанкционированных алхимических операций. Если Жнец и его люди используют алхимию для обогрева, света или, что вероятнее, для изготовления оружия в своих укрытиях — мы это почувствуем. — Хорошо, — Галастон сложил руки на груди. — Держи ухо востро. Любой всплеск — сразу мне. Теперь по другим нитям. Белые Головорезы. Что нарыли? Айрик перелистнул страницу. — Братья Варэй. Оз и Разар. Район Серого Кирпича на Среднем. Отец — владелец мастерской по резке стекла. Небольшой, но с хорошей репутацией. Потом… конкуренция, долги. Взял заем у цехового старосты. Но мастерская все равно рухнула за пол года. Долг остался. Отец сломался, запил. Жена, мать мальчиков, умерла от чахотки за два года до краха. Позже он сожительствовал с другой женщиной, но та, увидев, что корабль тонет, сбежала, прихватив последнее, что можно было продать. Галастон слушал, его лицо оставалось каменным. Очередная история краха, каких тысячи. — Дети? — Пропали примерно через полгода после разорения. Отец, по словам соседей, их уже не искал. Был слишком пьян, чтобы помнить, что они есть. Позже он умер от отравления. Долги… формально перешли по наследству. Но мальчишек к тому времени уже и след простыл. — До них никто не дотянулся. Пока не дотянулся Жнец, — заключил Галастон. — Акарц. Итан и Элина. Что по ним? — Да, командор. Дело есть, и оно… мутное, — Айрик снова перелистнул страницы, прочистил горло, — Семья гончаров. Средний уровень, квартал Ремесленных Рядов. Жили неплохо, стабильный заказ с Верхнего и Среднего. Потом донос от соседа. Формулировка… — он процитировал по бумаге. — "За распространение порочных мыслей, подрывающих устои верховной власти и сеющих неуважение к установленному порядку". — За такое, — командор оперся ладонями о стол, нависая над бумагами. — Полагается штраф, общественные работы или, в худшем случае, тюремный срок для инициатора. Не продажа в рабство всей семьи. Дети до пятнадцати… должны были отправиться в казенный приют, но не в рабство. Какого хрена тогда случилось? Лейтенант беспомощно пожал плечами. — В протоколе стоит штамп "особое распоряжение". Семья признана "неисправимой", "опасной" для общественного спокойствия. Продажа в рабство — "в назидание другим". Все оформлено по форме, но… — он перевел дух. — Судя по косвенным уликам, кто-то злоупотребил. Или получил взятку, чтобы убрать конкурентов. Гончарный цех тогда как раз делили новые поставщики дворца. Судья, подписавший приговор, был смещен через полгода за систематические взятки. Но приговоры, естественно, не пересматривались. Галастон ударил кулаком по столу. Склянки с чернилами подпрыгнули. Он провел рукой по щетине, сжал переносицу. — Найди мне имена тех, кто был причастен к тому задержанию. Кто составлял донос. Кто принимал его. Кто вел задержание. Кто проводил аукцион. Кто подписывал бумаги. И кто получил деньги. — Слушаюсь, командор. Это может занять время. Архивы Счетной Палаты сгорели, многие нити… оборваны. Галастон задумался. "Конечно. Слишком поздно спохватились..." — Ясно. Но ответить они все же должны, — он сдержанно кивнул сам себе. — Это не первостепенная задача. Передай дело Уджару. Я даю ему полномочия опрашивать любого, рыться в любых, даже частных записях. Пусть найдет концы. — Слушаюсь. — лейтенант собрался встать, но Галастон поднял руку, останавливая его. — И еще кое-что, — командор сделал паузу, обходя стол, чтобы встать прямо перед подчиненным, — Имя Жнеца не должно выйти за пределы этого кабинета и круга проверенных людей. Особенно в сторону Дворца. Король… — Галастон сделал микроскопическую паузу. — Не должен узнать, что призрак из его собственного прошлого, из его ближнего круга, теперь точит серп для его горла. Это ясно? Его истерика нам сейчас не нужна. Она все испортит. Лейтенант вытянулся в струнку и кивнул, не задумываясь. — Совершенно ясно, командор. Молчок. — Хорошо. Иди. И… молодец, Айрик. Хорошая работа. Похвала застала лейтенанта врасплох. Он кивнул, еще более собрано, щеки его слегка порозовели. Вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Галастон остался один в центре кабинета, в круге тусклого света. Он медленно вернулся к столу, провел пальцем по строчкам: "...сеющих неуважение к установленному порядку". Какой, к черту, порядок? Не было никакого порядка. Он ловил преступников… нет. Он ловил детей, которых этот "порядок" сначала изувечил, а потом выплюнул на произвол. — "Что я делаю?" — правая рука сжала эфес меча. — "И ради чего? Ради того, чтобы отсрочить неизбежное? Чтобы дать этому карточному дому простоять на день дольше?" Он резко тряхнул головой. Нельзя было сомневаться. Сомнение вело к слабости. Слабость ведет к падению. А если он падет, за ним рухнет все, и ДорКарин поглотит та самая кровавая баня, которой он так боялся.

***

Элина бродила по коридорам после общей трапезы, куда ее почти насильно привела Кайра, посадила на скамью и сунула в руки деревянную миску с жидкой кашей. Сама же куда-то исчезла, бросив на прощанье: "Не потеряйся, мышка". Она и не терялась. Просто шла, куда несли ноги. Мимо мастерских, где стучали молотки, мимо купален с клубами пара, мимо открытых келий. И остановилась там, где коридор расширялся, образуя нечто вроде закутка. Здесь, на гладком участке стены, двое детей рисовали цветными мелками. Пол был усыпан разноцветной пылью. — Ты новенькая? — мальчишка лет семи перестал выводить загогулину и уставился на нее. — Ты с теми… чумазыми? Элина медленно опустилась на корточки в паре шагов от них, обняла колени. Просто смотрела на их рисунки. На собачку, больше похожую на пушистое облако с четырьмя палочками-ногами. На кривую ящерицу с длинным, закрученным хвостом. На человечков с большими головами и улыбками до ушей. И на гиганта с бородой. Дети переглянулись. — Ты тоже хочешь? — наконец выдавила девочка, смущенно улыбаясь, и протянула ей кусок желтого мелка. Элина посмотрела на маленькую, испачканную в цветной пыли ладошку. Медленно, она все же взяла мелок. И тогда ее рука сама потянулась к стене. Не к чистому месту, а к уже нарисованному. Она провела одну линию. Потом другую. Изогнутые, легкие, парящие. Она дорисовала крылья собаке. Потом ящерице. Потом каждому человечку. Даже Мираю-горе. Дети замерли, разглядывая. На их лицах было полное недоумение. — Что это? — изумился мальчик. — Собака с крыльями! Она что, летать будет? Девочка захихикала, прикрывая рот ладошкой. — И ящерица тоже улетит! Прямо к потолку! — она показала пальцем вверх, на свод, где висели лампы. Элина не улыбалась. Она смотрела на свое творение, и в ее глазах было что-то глубже, чем детская забава. Тоска по невозможному. — Ты рисуешь им свободу? — раздался спокойный, низкий голос сзади. Элина вздрогнула, обернулась. Наставник Фаон стоял в нескольких шагах, опираясь на свой темный посох. Его бледные глаза изучали рисунок, а потом мягко перешли на нее. — Или, может, себе? — добавил он тише. Элина опустила взгляд, сжимая в пальцах мелок. — Крылья… частый мотив у тех, чей дух рвется из оков плоти и обстоятельств, — продолжил он, не приближаясь, оставляя ей пространство. — Даже если разум еще не готов признать это стремление. Дети, почуяв взрослый разговор, чуть притихли. Они продолжали украшать крылатого Мирая новыми деталями. — Ты не говоришь? — спросил Фаон. Она подняла глаза и кивнула, один раз, резко. Фаон молчал несколько секунд. — Немой крик — самый громкий, — произнес он загадочно. — И самый одинокий. Камни здесь помнят каждый стон, каждую молитву, что никогда не была произнесена вслух. А иногда… молчание тоже язык. Единственный, доступный душе, которую слишком долго заставляли кричать. Он сделал легкий жест рукой, приглашая следовать. — Пойдем. Покажу тебе место, где немые когда-то находили голос. Элина заколебалась. Взглянула на детей, увлеченных летающими созданиями. Потом на мелок в своей руке. Она осторожно положила его на пол рядом с девочкой и встала, следуя за удаляющейся фигурой Наставника. Он привел ее в просторный зал со стрельчатыми сводами. Здесь были каменные скамьи, у самой стены высилась гигантская статуя, вырубленная прямо из скального массива. Мирай. Не гневный титан с фресок, а могучая, величественная фигура, склонившая голову. Одна его рука, огромная, была вытянута вперед, ладонью вверх, как бы предлагая что-то или принимая. Свет ламп падал на него, заставляя играть глубокие тени в складках одеяний из камня, отполированного тысячами прикосновений. Это было красиво. Величественно. Но в душе Элины это не вызвало ничего, кроме тихого, ледяного отчуждения. Ее взгляд потускнел. Она замедлилась. Ей хотелось обратно к цветной стене. К крылатой собаке. Фаон, кажется, понял, но он не выразил разочарования. — Не здесь, — тихо сказал он, больше себе, чем ей. — Еще не время. Пойдем дальше. Он провел ее через боковую арку в небольшое помещение. Здесь пахло старым пергаментом, кожей и сухими травами. Полки тянулись до самого потолка, и на них ровными рядами стояли книги, свитки, глиняные таблички. За столом сидела взрослая женщина, склонившись над разворотом огромного фолианта. — Имир, — позвал Фаон. — Учебник по ручной азбуке. Тот, что составил брат Ронан для глухонемых детей. Он на месте? — А, на месте, Наставник, — она отложила перо, встала и, не задавая вопросов, направилась к дальнему стеллажу. Пальцы бегло пробежали по корешкам, вытянули небольшую, потрепанную книжицу в простом переплете. — Вот. Фаон взял книгу и протянул ее Элине. — Начни с малого, — сказал Фаон, — Выучи знаки для самого важного. Для имени. Для больно и боюсь. Для помоги и спасибо, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Те, кому ты дорога, и те, кто дорог тебе… они выучат твой язык. Это будет твой первый шаг из тишины. Элина нерешительно, почти боязливо приняла ее. Книга была тяжелой, твердой в руках. Она открыла ее наугад. На страницах были аккуратные рисунки рук в разных положениях, с пояснениями. Инструмент. Ей дали инструмент. Эля прижала книгу к груди, к тому месту, где когда-то билось сердце живой девочки. — Я понимаю язык жестов, — добавил Фаон, провожая ее обратно в зал, — Имир — тоже. Есть еще несколько человек в общине, кто учил эту азбуку. Если захочешь поговорить… или просто показать, что тебе нужно, где болит, чего ты боишься… — он остановился посреди прохода между скамьями. — Мы поймем. Элина стояла напротив него, потом отвела взгляд, отвернулась от возможности быть услышанной. Фаон не стал настаивать. — Это нормально, — сказал он наконец. — Не быть готовой. Не хотеть открываться. Не доверять. Особенно тому, кто говорит на языке, которого ты не знаешь и которому у тебя нет причин верить. Он помолчал, отступил на шаг, освобождая проход. — Ступай. Никто не станет торопить твою реку. Элина стояла еще секунду, вцепившись в книгу, затем развернулась и направилась обратно. Наставник Фаон смотрел ей вслед, а потом его взгляд медленно поднялся к лику божества. — Раненая птица, — тихо проговорил он, обращаясь, казалось, к самой тишине вокруг. — Но когти у нее острые. Интересно, куда она полетит, когда оправится… и чьи глаза выколет на пути.

***

Вода была божественно горячей, пар струился к потолку. Итан залез в каменный бассейн с низким стоном облегчения. Он сел на подводную скамью и откинул голову на край, закрыв глаза. "Боги, как же это приятно…" После отбоя здесь никого не было. Тишину нарушало только бульканье странного аппарата из меди и камня, что выглядывал из под воды. Он не услышал шагов. Только мягкий звук падающей на камень одежды заставил его резко открыть глаза и повернуть голову. Лейф стоял у края, скидывая простую тунику на скамью. — Эй. — бросил Итан, не скрывая раздражения. Парень вздрогнул, заметив его, и на его лице мелькнуло смущение. — Ой, и ты здесь? — А ты что тут делаешь после отбоя? — протянул омега. — Сам правила выдумал? Сам теперь и нарушаешь? — Сегодня… много дел было. Вот и не успел, — ответил Лейф. — Ничего, пока Наставники не видят… можно. Они рано спать ложатся. Итан фыркнул, но беззлобно, и снова закрыл глаза, давая понять, что не против. Послышался шелест ткани, всплеск, и через мгновение Лейф уже сидел в бассейне напротив, с благоговейным вздохом, погружаясь в воду. Минуту царило молчание. — Не видел тебя на проповеди, — сказал наконец Лейф, глядя на движение пара в воздухе. — Ни вчера, ни позавчера. — А я что, обязан? — зло буркнул Итан, приоткрыв один глаз. Внутри что-то екнуло. Он медленно выпрямился, — А где твой всемогущий Мирай был, а? Когда мне иглы под ногти забивали? Когда моего пса у меня на глазах прикончили, а я ничего не мог сделать? Когда моих родителей… — он с силой сжал кулаки под водой, не договорив. — Если он такой великий и справедливый… почему он позволил этому… всему этому дерьму случиться? Почему там, наверху, правят ублюдки, а вы тут, в норе, молитесь? Лейф смотрел на него внимательно, взрослым взглядом. — Мне очень жаль, что это с тобой случилось, — сказал он наконец, тихо, но четко. — Искренне жаль. Это ужасно. — Да брось, — едко усмехнулся Итан. — Тебе ни за что не понять. Лейф опустил голову. Провел ладонью по поверхности, оставляя медленные, расходящиеся круги. — Ты прав, мне не понять твою боль, — согласился Лейф. — Но я все еще могу сострадать. Тишина снова натянулась, но на этот раз не неловкая, а тяжелая. Сказанное с такой прямотой обезоружило омегу. Итан злился. Но злился ли он на Лейфа? Нет. Он снова срывался на первом, кто попадался. — Вообще-то, — проговорил он, меняя тему и кивая головой в сторону арки. — Это, кажется, бассейн для омег. Там висит знак, я видел. Лейф взглянул на него, потом быстро, почти виновато, отвел глаза. — А, ну да. Я просто не думал, что тут кто-то будет после отбоя. И в это время разницы-то особо нет. А мне этот бассейн больше всех нравится! Тут теплее! — он потер затылок с невинной улыбкой. — Извини, если смущаю. Могу уйти, если хочешь. — Да ладно, — Итан махнул рукой, вызывая рябь, — Мы оба парни. Ты же не альфа, чтобы оценивать мои прелести. — он сказал это с нарочитой бравадой. Лейф светло улыбнулся в ответ. — Ну, я уже оценил, — признался он, и тут же покраснел, поспешно добавляя: — В смысле… вижу, что шрамов много! И метки Жнеца у тебя нет. Я заметил. Итан нахмурился, рука непроизвольно потянулась к шее, к клейму раба. — Чего нет? — Ну, метки. Серп с шипами. У всех, кто в Культе, она где-нибудь да есть. На запястье или на шее например. — А, татуировка, — Итан опустился чуть глубже. — Нет, мы еще не… не вступили. Так, сотрудничаем. Пока. Лейф кивнул, но в его взгляде промелькнула озабоченность. — Это не просто татуировка... — он задумчиво загляделся на круги на воде. Итан не ответил. Закрыл глаза, откинув голову на теплый камень. — Кстати, о… э-э-э… прелестях, — Лейф снова заговорил, явно чтобы сменить щекотливую тему. — Тот громадный альфа, с которым ты был… Жан, да? Это… твоя пара? Вы вместе? Итан вспыхнул так, будто воду в бассейне внезапно сменили на кипяток. Он резко обернулся к Лейфу, широко раскрыв глаза. — А что? — выпалил он, внутри паникуя: "Что сказать? Что правда?" — То есть… да. Моя пара. Вроде как. Он мой! — последнее прозвучало с излишней агрессией, и он тут же сморщился. Лейф не смутился, а наоборот, его глаза загорелись любопытством. Он придвинулся поближе. — Ну, он выглядит… очень сильным. Прямо с фрески сошел! — он мечтательно вздохнул, глядя в потолок. — Любой бы позавидовал такому в паре! — Завидуй, не завидуй, — пробурчал Итан, но в уголке рта дрогнула непрошенная улыбка. — А попробуй с ним поговорить, когда он молчит как рыба обледенелая. Будто со стеной говоришь. Угадай, о чем он думает? Хрен угадаешь. — Ну, отношения — это не всегда просто, — философски заметил Лейф, подтянув колени к груди. — Там же много всего. Наставник Фаон говорит, что это великое испытание и великая благодать. Надо трудиться. — А как это… должно быть? — вдруг спросил Итан, и сам удивился своей откровенности. Он оперся локтями о край бассейна. — Вот как ты думаешь? Отношения? Лейф удивленно поднял брови. — Ты же в них состоишь! — он указал на него пальцем. — Ты должен лучше знать! — Я не знаю, блин! — Итан вскинул руками, — Я только и делаю, что косячу! То ору на него, то прилипаю, то вообще… — он замолчал, опустился в воду по нос, угрюмо выдувая пузыри. Лейф наблюдал за ним с тихим, сосредоточенным вниманием. — Ну… — начал он осторожно, как будто перебирал слова из лекций Наставника, — Отношения, это когда тебе с человеком… хорошо. Спокойно. Хочешь быть рядом, даже просто молчать вместе. Заботиться о нем. Флиртовать… тоже можно. — добавил он с внезапной хитринкой в голосе. — Флиртовать? — переспросил Итан. — Это как же? — Да так! — Лейф оживился, жестикулируя, — Подкалывать друг друга, но без зла, чтобы смеялись оба. Дотрагиваться, как бы случайно, а потом уже и не случайно. Держаться за руки. Обниматься. Говорить приятные слова, которых от других не ждешь. Интересоваться им. Например… — он сделал театральную паузу. — Спросить: "Как прошел твой день?". Или знать, что он любит поесть… а что терпеть не может. Итан слушал, и ему стало неловко до жути. "Расскажи, как прошел день". Спроси он это у Жана, какая была бы реакция? Тот бы, наверное, посмотрел на него как на идиота. А что нравится Жану? Тишина? Одиночество? — Блин, — тихо выдохнул он, потирая лицо ладонями. — Я… я даже не знаю, какая у него любимая еда. Лейф тихо рассмеялся, тепло и ободряюще. — Так спроси! Если вы пара… он должен быть рад, что тебе интересно. Должен ли? Итан в этом не был уверен. Может, Жану все это не нужно? Может, это глупо и по-детски? — Ладно, хватит про мою разбитую личную жизнь, — отмахнулся Итан, смущенно отводя взгляд. — Расскажи лучше про своих наставников, раз ты их так боготворишь. Кто они такие? — Их четверо, — оживился Лейф, явно радуясь знакомой теме. Он развалился поудобнее, разбрызгивая воду, — Любой общине нужны столпы, иначе рухнет. Наставник Фаон — главный по духу, толкователь Писания, голос Мирая для нас. Целитель Нарей-Сайр, Исток — ты его видел. Потом Наставница Ария, — он почтительно кивнул в сторону нагревателя. — Она у нас главный алхимик и механик. Все эти лампы, насосы для огородов, этот водогрей — ее руки. Умнейшая! И… Наставница Линея... Лейф сделал преувеличенно серьезное лицо. — Вот ей лучше точно не попадаться на чем-то запретном. Она отвечает за ВСЕ: запасы, огороды, кухню, чистоту, распорядок, быт. Если что-то пропадет без спроса, или нарушишь правило, или опоздаешь на работу… — он поежился, и это было не наигранно. — Она может запретить тебе сладкую пайку на месяц! Или отправить на целый день в молельню, читать на коленях покаянные псалмы. Это очень, очень страшно! — Ясно. Понял, — Итан усмехнулся. — С Наставницей Линеей не шутить. — Именно! — Лейф улыбнулся в ответ. Итан водил ладонью по поверхности воды, создавая медленные волны. Он вдруг осознал, что вот так, просто, по-приятельски, он не общался ни с кем… боги, лет с тринадцати, наверное. С тех пор, как мир рухнул, а выживание стало единственным языком. — Так и… как далеко вы зашли? С Жаном? — не удержался Лейф, снова возвращаясь к волнующей его теме. — Да что ты прицепился, как пиявка?! — пробурчал Итан, смущаясь. — Глубоко зашли. Он осознал двусмысленность сказанного в ту же секунду, когда увидел, как глаза Лейфа округлились, а его собственные щеки вспыхнули. Они посмотрели друг на друга — и оба прыснули сдавленным смехом. Итан нырнул под воду, чтобы скрыть улыбку, и слышал, как Лейф хохочет над водой. Он вынырнул, откидывая мокрые волосы, фыркая и отплевываясь. — И как оно? — потребовал деталей Лейф, вытирая уголки глаз. — Больно! — выпалил Итан с преувеличенной мрачностью. — Ужасно больно! Как будто тебя пополам рвут! Больше никогда и ни за что! Сам попробуй с таким столкнуться, тогда узнаешь! Лейф просто покатился со смеху, упираясь лбом в край бассейна. А Итан улыбался.

***

Дни слипались и превращались в быт. Сколько они уже здесь? Итан сбился со счета — то ли две недели, то ли все три. Он сидел в келье после ужина, прислонившись спиной к теплой, шершавой стене, и бесцельно вертел в руках полосу чистого бинта. Мысль вертелась, навязчивая, как мушка: сходить на проповедь. Послушать, о чем там толкует этот Фаон. Лейф то и дело нахваливал Писание с такой искренней верой, что это уже не раздражало, а… задевало что-то внутри. Любопытство? Скепсис? Итан отгонял мысль. "Мне это не нужно. Молитвы не вернут Бинга, не воскресят родителей, не сотрут клеймо". На теплом камне у самой лампы, грелась маленькая ящерица. Жан сидел на краю уступа, поджав одну ногу, и наблюдал за ней. Большая рука лежала ладонью вверх неподвижно, как еще один камень. Ящерица, после долгого раздумья, рискнула и забралась на его указательный палец. — Ты с тем парнем… Лейфом. Общаться стал. — озвучил свое наблюдение Жан, не отрывая глаз от своего холоднокровного гостя. Итан вздрогнул, оторвавшись от своих мыслей. — А? Ну… — он пожал плечами, — Он не плохой, в общем-то. Внимательный. Хотя поначалу казался этаким… важным засранцем, знаешь? Нос задрал, будто он тут князь подземный, — Итан усмехнулся, но без злобы. — Оказалось, нет. Жан хмыкнул. Даже улыбнулся. Он откинулся на стену, устраиваясь поудобнее напротив омеги, не потревожив ящерицу. Та сидела теперь в центре его ладони. Альфа предельно аккуратно поднял руку на уровень глаз, разглядывая узор на чешуе. Итан уже открыл рот, чтобы спросить — а нравятся ли Жану ящерицы, — когда занавеска откинулась. На пороге стояла Элина. Она прижимала к груди книгу в кожаном переплете. Омега тут же вскинулся. Все эти дни он насильно удерживал себя, боясь ее потревожить. Наблюдал за ней украдкой во время трапез, видел, как она иногда останавливалась у разрисованной мелками стены. Но никогда не приближался первым, терзаемый страхом сделать что-то не так. Сама она ни разу не подходила. — Эля? — он осторожно поднялся, сделал полшага. — Что-то случилось? Ты в порядке? Глаза ее, остекленевшие от привычной апатии, сейчас были чуть более осознанными. Она вошла, пролистала несколько страниц и, найдя нужную, показала Итану. На пожелтевшей бумаге были четкие рисунки рук, складывающихся в различные фигуры, с пояснениями внизу. Итан склонился над книгой, потом поднял на сестру взгляд. — Ты… ты хочешь, чтобы я это выучил? — спросил он тихо. — Чтобы мы могли… говорить? Элина пожала плечами, но в этом жесте не было безразличия. Была неуверенность. Мол, "а что, разве есть другой вариант?". Итан не заставил себя ждать. — Конечно! Давай прямо сейчас. Садись! — он жестом пригласил ее сесть на их ложе, сам опустился на пол. Эля, после мгновения колебания, присела на край и положила книгу под прямой свет лампы. Итан принялся листать. — Тут и алфавит целый есть. И простые слова. С чего начнем? Жан наблюдал. Не вмешивался, просто смотрел, как брат и сестра пытаются построить мост через пропасть молчания. Он видел, как Итан неловко собирает пальцы, сверяясь с рисунком, как Элина осторожно его поправляет. — Так? — Итан показал ей свою калеку-букву. Из-за культи вместо мизинца жест вышел явно корявым. Эля внимательно посмотрела, потом кивнула. Итан в ответ расцвел. Он выглядел таким беззащитно-довольным и… хрупким. Жан не мог оторвать глаз от этой картины. — Ты чего уставился? — вдруг огрызнулся Итан. — Не прохлаждайся, присоединяйся. — Я букв не знаю, — отозвался Жан, отвернулся. — Ни на каком языке. Читать не умею. — Ну и что? — омега ткнул пальцем в книгу. — Здесь не буквы, а картинки! Это не читать, это… показывать. Давай, садись рядом, выучишь. Мало ли, вдруг пригодится, когда снова вляпаемся куда-нибудь и надо будет молча сигналить. Заодно на буквы посмотришь. Я объясню. Или смотреть на ящерицу для тебя занятие поинтереснее? Альфа посмотрел на его нахальное лицо, потом перевел взгляд на Элину. Он неохотно, с преувеличенной медлительностью, опустил руку, и ящерица бойко удрала по стене. Он пересел ближе, свесив ногу с уступа. — Смотри, это "помощь". Видишь? — показывал Итан. — Рука вот так, потом накрываешь ею другую… Нет, Жан, не в кулак, ладонь раскрой! Да блин, у тебя руки как лопаты! Ты это специально? — Не специально… — буркнул Жан, разжал непослушные пальцы, повторил жест. Элина переводила глаза с одного на другого. Казалось, тонкая нить натянулась между всеми тремя, видимая только ей. Она нашла новый рисунок из базовых слов. Сложила по схеме кулак, прислонила ко лбу. — "Альфа". — прочитал Итан. Повторил, запоминая. Жан о чем-то задумался. Элина кивнула, затем показала другой жест: раскрытая ладонь, слегка с наклоном, у живота. — "Омега", — хмыкнул Итан. — И почему именно так? Элина пожала плечами. И третий жест: плоская ладонь, горизонтально у груди — "бета". Середина. Равновесие. В келье постепенно теплело — не от лампы, а от этого медленного, кропотливого труда. Жесты складывались уже быстрее, пальцы переставали путаться. Итан готов был просидеть так всю ночь. Хоть до конца своих дней — лишь бы Элина не уходила, Жан был рядом. Лишь бы эта хрупкая нить не оборвалась. Но потом заметил, что Эля смотрит будто из далека. Слишком долго. Устала? — Эль, — тихо позвал Итан. — Может, отдохнешь? Завтра продолжим. Она медленно помотала головой. Перелистнула страницы, нашла другой раздел. Ее пальцы скользнули по рисункам, и она выбрала несколько жестов, сложив их по очереди. Сначала указательный палец у груди, потом рука, от сердца вверх, и, наконец, ладони, изображающие взмах крыльев. "Я хочу летать." Улыбка слетела с лица Итана, сменившись чем-то более серьезным, более печальным и твердым одновременно. Он посмотрел на ее руки, застывшие в воздухе с этим немым, отчаянным желанием, потом встретился с ней взглядом. — Обязательно полетишь, — сказал он. — Мы выберемся отсюда. На свободу. Все вместе. Элина долго смотрела на него. Потом медленно опустила глаза в книгу и перевернула страницу. Готовая учиться дальше.

***

Зал под сводами был заполнен не так, как Итан представлял. Не рядами склоненных в молитве фанатиков, а скорее семейными группами. Дети копошились на скамьях, родители поправляли их, перешептывались. Видимо, сегодня был день простых истин для самых юных. Итан протиснулся на последнюю скамью в самом углу, волоча за собой Жана, который следовал с выражением человека, идущего на плаху. Тот сел, заняв два места, и уставился прямо перед собой, скрестив руки на груди. Лейф, сидевший с группой подростков ближе к центру, обернулся и поймал взгляд Итана, широко и победно ухмыльнувшись. Он помахал рукой. Они опоздали. На низком каменном возвышении, уже стоял Фаон. Он не читал по свитку. Говорил нараспев, медленно, вкладывая в каждое слово вес. — …И воздвиг он стены наши, не из камня и извести, а из костяка самой земли, из крепчайшей породы, что не дрогнет ни перед бурей, ни перед коварством времени, — вещал Фаон, его руки плавно описывали в воздухе дуги, будто лепили невидимую гору. — Мирай был плотью от плоти этого камня. Великаном, в чьих жилах текла расплавленная сталь земли, а дыхание рождало гром. Отец-Творец, что ходил среди первых людей, учил их языку и секретам глубинных родников. Один малыш, не выдержав, громко спросил: "А он был большой-пребольшой?" Тихий смешок пробежал по рядам. Фаон не прервался, лишь мягко кивнул. — Больше самого высокого шпиля дворца, что ныне царапает небо. Когда он ступал, земля пела глубинным гулом. Но величие его было не в росте, а в силе духа. Он был щитом. Для тех, кто искал опору в хаосе первомира. Итан поерзал на скамье, перешептываясь с Жаном: — Слышишь? Огромный и сильный духом. Наверное, он был прямо как ты, только повыше ростом. Жан лишь бросил на него усталый взгляд, полный немого: "Ты сейчас серьезно?". — Но пришел День Падения Небес, — голос Фаона понизился, стал зловеще-таинственным. Дети притихли, даже самые непоседливые. — Когда небесные тверди дали трещину, и с них низверглись Стражи. Они явились, дабы истребить самих Богов, лишив наш мир их защиты. И Мирай встал на пути. Битва потрясла основы мира. Горы рушились, реки поворачивали вспять. Он сражался, защищая эти земли. Он принял на себя удар, что должен был испепелить все. Фаон сделал паузу, его глаза обводили зал, встречаясь с каждым. — И когда последний Страж был низвергнут, силы Мирая истощились. Тело его, истекающее сияющей сущностью, начало рассыпаться, превращаясь в ту самую горную породу, что составляет хребет наших земель. Он не пал. Стал основой. Но прежде чем последняя искра сознания покинула его, он совершил последнее деяние. Наставник поднял руку, медленно раскрыл ладонь, как бы повторяя позу статуи позади него. — Он оставил нам Божественную Реликвию. Частицу своей мощи, своей несокрушимой воли, запечатанную в форме. Длань Мирая. В зале повисла абсолютная тишина. Даже Итан перестал ерзать. — И придет день, — продолжил Фаон, и его голос зазвучал с новой, пророческой силой. — Когда явится достойный. Тот, чья душа будет чиста от алчности, чья воля будет тверже алмаза, чье сердце будет биться в унисон с каменным сердцем Бога. Тот, на чью чашу весов Мирай бросит всю тяжесть своего суда — и чаша не дрогнет. И тогда… Смертный, обуздав божественную мощь, станет Истинным Королем, несущим волю Мирая. Маленькая девочка на первом ряду, робко подняла руку. — А… а где Длань? Ее можно посмотреть? Фаон улыбнулся, и это была редкая, теплая улыбка. — Она здесь, дитя мое. В самом сердце нашей Обители. Мы храним ее. Лелеем. Ждем. И тут Итан, движимый внезапным порывом скепсиса и любопытства, не выдержал. Он поднял руку: — Погодите-ка. Если эта штука такая мощная и просто лежит тут… почему ею до сих пор никто не воспользовался? Чего ждете-то? Все головы на рядах повернулись к нему. Лейф зажмурился. Фаон медленно перевел на него свой бесстрастный взгляд. В нем не было гнева. — Потому что, юноша, — ответил он спокойно, — Нельзя воспользоваться божественной волей. Можно лишь быть избранным ею. А достойный… еще не пришел. Или пришел, но не готов, не узнан. Длань Мирая испытывает душу. Многие пытались… — он чуть заметно покачал головой. — Их разум не выдержал диалога с величием. Итан смущенно опустил руку, чувствуя жар на щеках. Фаон не стал развивать тему, мягко вернувшись к детям, отвечая на их простые вопросы о том, как выглядит Длань и можно ли ее потрогать. — Нет, дитя, — звучал его голос. — Пока нельзя. Но если будешь расти сильным духом и добрым сердцем… кто знает? Когда собрание подошло к концу и люди начали расходиться, Итан и Жан выбрались из своего угла в почти пустой зал. — Ну и бред, — фыркнул Итан, как только они вышли в прохладный коридор. Он нервно провел рукой по волосам. — Длань, достойный… Сказки для малышей. И они ведь верят. Взрослые люди. Жан шел рядом молча, но после нескольких шагов он произнес, не глядя на Итана: — В песнях моего племени… есть строки. О Дне Великого Разлома. Когда небо треснуло и Великие Звери вернулись в Поток, оставив людской род одних в мире, что стал холоднее и тише. Это… очень старая песня. Итан замедлил шаг, смотря на него сбоку. — Что, настолько… старое твое племя? — тихо спросил омега. Внутри что-то неприятно сжалось, упало. Жан медленно кивнул, один раз. Его взгляд ушел куда-то вдаль, сквозь каменные стены, в степь, которой больше не было. Итану стало физически не по себе. Он представил себе эту невообразимую глубину времени — тысячелетия традиций, песен, историй, живших в людях, которых он, в общем-то, считал дикими кочевниками. И все это было стерто в пыль за одну ночь по приказу параноика на троне. Не просто убиты люди. Убита история, растоптана память, задушено эхо тех самых песен у костра. — Я… я в школу толком не ходил, — сдавленно проговорил Итан, пока они сворачивали в знакомый проход к своей келье, — С малых лет был в подмастерье у отца. Гончарному делу учился. Но он, и бабка моя… они рассказывали. Историю мира, как сами знали. Про Падение Небес. Что это был конец старой эры, после которой все начало считаться заново. С той поры у нас летоисчисление идет. "От Падения". Значит, всем вроде как известно, что что-то было. Но чтобы великаны, Боги… — он покачал головой. — Легенды — это отголоски правды, — сказал Жан. — Просто… рассказанное разными голосами. Они дошли до своей занавески. Итан, все еще под впечатлением, машинально откинул ее, пропуская Жана вперед. — "Он не должен знать", — промелькнула в голове омеги ледяная мысль, пока он смотрел, как альфа берет в руки кувшин с водой. — "Не должен узнать. Ни за что."

***