Его наваждение

***

Он был голоден, но решил поиграть в джентльмена и подождать Клочкову. Заказал крепкий эспрессо без сахара, который пил из крошечной чашки и поглядывал на часы. Виктория опаздывала уже на 15 минут, и внутри поднималось глухое раздражение. Лучше бы этот вечер он провел с большей пользой. Например, в мечтах о Милко. Ну, а почему нет? — Так. Я не намерен терпеть это безобразие! — пробурчал под нос Сашенька и попросил меню. Виктория пришла, когда Сашенькин ужин был в разгаре. К поцелуям зовущая, вся такая воздушная, — невпопад подумал книжный червь СашЕнька, который невольно мысленно процитировал один известный писательский дуэт. Виктория и правда была хороша в красном платье, больше похожее на пеньюар и в сапожках на каблуках. Любой бы упал к ее каблукам, но только не СашЕнька. Он вилкой показал, чтобы она села напротив него. — Прости. Я опоздала на пять минут, — кокетливо сказала она. — На пятнадцать, — уточнил Шурик. Виктории не понравилось такое «кокетливое» начало, в котором мужчина должен был простить эту маленькую слабость женщине, но она решила проглотить обиду и гнуть свою линию до конца. Она села к столу, ожидая, что Сашенька предложит что-то заказать. Но Сашенька жевал свой ужин и ехидно улыбался. — Давай, что-нибудь закажем? — предложила сама Клочкова. — Я уже заказал, — хмыкнул Воропаев. Но решил сменил гнев на милость и показать, какой он великодушный. — Меню, пожалуйста! — крикнул он официанту. Виктория взяла свое меню. Воропаев был сыт и ему было скучно. Он был бы не против немного развлечься. — Зачем пришла? — спросил он. — Надеюсь, не просто так? Вика была не робкого десятка, и она была уверена в своей победе. Ещё чуть-чуть, и, казалось, Александр Великолепный упадет к ее ногам, как спелое яблоко. Но с самого начала разговор шел не так. — Я хотела пообщаться. Узнать друг друга поближе. Воропаев хотел сказать, что ему это не нужно, но перспектива провести вечер перед телевизором не привлекала. И он решил тянуть дальше эту скучную бодягу. — Нормальное желание. Ну, давай, рассказывай, как ты докатилась до жизни такой. Ну, до работы в Зималетто. — Нуу… Я училась в МГИМО на экономическом, — начала она. — Таак, — протянул Александр. — Интереное начало! И что же дальше? Виктория не знала, как ей выкрутиться. Сейчас она почувствовала, что главный ее козырь — два курса в МГИМО, должен сыграть против нее самой. «Сейчас осторожно,» — сказала себе Вика. «Он очень хитёр! И может вывернуть все против тебя!» — Потом меня пригласили работать помощницей президента! — Секретаршей, — уточнил Воропаев, жуя свой ужин. — Помощницей президента! — Секретаршей! Как же ты докатилась до секретарши после экономфака МГИМО? — Я закончила только 2 курса, — сказала Вика. — А потом вышла замуж! Глаза Воропаева округлились. — Ммм… Так ты замужем? Нуу, знаешь, мы так не договаривались! В Сашеньке умер великий актер. Он комкает дрожащими пальцами полотняную салфетку, изображая смертельную обиду. — Таак… Ловушка захлопнулась. — Нет, я развелась! — поспешно сказала Клочкова. — Давно уже! — Очень интересно. Сколько же тебе лет? Виктория совсем растерялась. Никогда мужчины не спрашивали, сколько ей лет. Вопрос Воропаева совсем вогнал ее в ступор. — По- моему, ты задаешь нескромные вопросы! Воропаев положил приборы на тарелку и вытер салфеткой рот. — Итак, что мы имеем? Скрываем свой возраст? Выгнали из института? Упустила мужа? Великое достижение! Обычно острая на язык Вика не нашлась что ответить, и спряталась за папкой с меню. У нее было такое впечатление, что Воропаев вывалил привселюдно ее грязное белье. Но Александр по-прежнему изображает великодушие. — Ладно. Я не буду больше тебя мучить. В конце концов, мы собрались просто поговорить — так давай поговорим! О курсе ММВБ и индексе Доу Джонса! О биржевых колебаниях! Все это было перечислено томным голосом, будто бы это единственные в мире вещи, возбуждающие Сашеньку. Нужно ли говорить о том, что Вика, которая об индексе ММВБ имела такое же понятие, о котором имеет слушательница сельскохозяйственных курсов о трамвайной тяге, уже не знала, как ей себя вести. То ли дать наглецу пощёчину, то ли дальше делать вид, что прекрасно знакома с вышеперечисленными интересами Сашеньки. Воропаев издевался дальше. — Хорошо. Поговорим о театре. Как ты относишься к пьесам Каме Гинкаса? Не любишь театр? Хорошо. Поговорим о живописи! Как тебе акварели Альбрехта Дюрера? Не любишь акварели? Тогда графика Альбрехта Дюрера! Вика судорожно глотнула. Она таких имен никогда и не слышала, не то, что обсуждать это. — Издеваешься, да? — Нет, хочу узнать тебя поближе! Ты хотела завести со мной интрижку? Но зачем мне интрижка с секретаршей без высшего образования, которая спит и видит, как бы залезть ко мне в карман! Вика обижается окончательно воропаевской прозорливости, швырнула салфетку в свою тарелку и убежала прочь. Воропаев, довольный, откинулся на спинку стула. 4-0 в пользу Сашеньки. Но удовлетворения нет, как и эйфории от победы. Что же, он уже хотел рассчитаться и уйти, подозвал официанта, расплатился и решил заскочить в уборную, как вдруг весь напрягся. — Вот уж, средь шумного бала случайно, — невольно пробормотал он. — Таких совпадений не бывает! Это подарок судьбы! В зале сидел тот самый человек, который прочно занимал все его мысли в последнее время. Его наваждение по имени Милко беседовало за ужином с каким-то мужчиной и, судя по всему, разговор был эмоциональный. Несколько раз Милко порывался уйти, о человек сажал его обратно за столик. Сашенька снова подозвал официанта, сказал, что передумал уходить и хочет выбрать десерт. Официант подал ему папку с меню, за которую Александр Юрьевич спрятался так, что торчали одни его глаза. Спор был недолог. Спутник Милко психанул и ушел, оставив Милко за столом в раздумьях. Александр пытался разглядеть его, но тот пронесся слишком быстро. И он снова посмотрел на Милко. Он казался таким раздраженным и обиженным, брошенным и одиноким, что захотелось обнять его, крепко прижать к себе и защитить от всех невзгод. Странное желание для Великого и Ужасного. Никогда не замечал в себе излишней сентиментальности, а тут прямо сердце сжалось. И Воропаев не раздумывал долго, потому что уже не мог упустить такой подарок судьбы. Он сделал вид, что пошел в уборную, но резко изменил траекторию движения, подошел к Милко сзади и крепко обнял его. От неожиданности он чуть не упал со стула. Схватился руками за руки Александра и судорожно попытался разжать железный Сашенькин хват, но ничего не получалось. Милко беспомощно барахтался на стуле. — Рон, перестань! — испуганно сказал Милко. — Ну, Рон! Рон, это ты? Ну, ладно, я все понял! Брость эти шуточки! Эта небольшая возня привлекла внимание посетителей, и Сашенька, испугавшись внезапного внимания к своей персоне, выпустил свою жертву. — Сюрприз! — пропел он. Милко испуганно обернулся. — Фух! Ты мало того, что меня напугал, еще чуть все кости не переломал! Он растирал руки, затекшие от неудобного положения и железного захвата. — Тебе больно? Извини, пожалуйста! Можно, я присяду? — Нет. Занято! — Врешь! Твой друг ушел. Милко зло посмотрел на Сашеньку, поднеся руку к шее и растирая ее. Шея была длинная, изящная, с нежной кожей на впадине между кадыком и сухожилием, до которой так хотелось дотронуться губами. Или языком. Или прикусить зубами так, чтобы остался синяк. Видение было таким ярким, что Воропаев нервно сглотнул. От Милко не укрылось волнение Александра, и он улыбнулся. Он спросил ровным голосом: — Ты следил за мной, Шура? «Как ему это удается… Пускать такие бархатные интонации в свой голос… И этот его акцент… он просто сводит меня с ума!» — Не буду скрывать — следил! Совсем немного! — И что же ты хочешь? Воропаев взял Милко за руку так, что их пальцы переплелись. Хотелось так сидеть вечно, не расцепляться, касаться ладоней друг друга и чувствовать тепло. Вот как сейчас. — Я хочу рассказать тебе о своем богатом внутреннем мире, Милко. Он поднял на него глаза. Милко смотрел пристально, две точки его зрачков вопросительно заглядывали прямо во взволнованную Сашенькину душу. У него правильные, классические черты лица, великолепной формы красивый нос, твердая, волевая линия подбородка и крепко сжатые, но чувственные губы. Властный и даже доминантный образ слегка разбавляет игриво вьющаяся шевелюра, в которую так хотелось запустить руки. Сашенькин взгляд скользит по его чертам, накрепко впитывая в себя его облик. — Прости, Шура, но меня не интересует ни индекс ММВБ, ни индекс Доу Джонса, ни другие биржевые сводки. И курс валют на сегодняшний день тоже! Воропаев сильнее сжимает руку Милко. Так сильно, что остаются красные следы от пальцев. — Я потрясен… Что ты знаешь эти слова! — Я еще много чего знаю. Но тебе знать это не советую! Тебе не принесет это удовольствие! Отпусти меня, ты мне делаешь больно! Воропаев перехватил его руку по-другому. Теперь рука Сашеньки просто лежала на запястье креативного директора, поглаживая его. — Почему ты такой, а? Всегда такой резкий, колючий? Ты прячешься сам от себя! Ты же не такой на самом деле! Карие глаза Милко буравят острым сверлом лицо Воропаева. — Откуда ты знаешь, какой я? — Я вижу тебя насквозь! — И что же ты видишь? — Ты на самом деле очень нежный и трепетный. Легко ранимый! Твоя душа чиста и непорочна! Ты ангел во плоти! Мой ангел… Милко насмешливо прищурился. — Послушай, Шура. Я уже тебе раз сказал, повторяться не буду! Ничего у нас с тобой не получится! — Почему? — Я не. свободен! — Да, видел я твою не. свободу, — с запинкой точно также сказал Сашенька, подражая Милко. — Если мы один раз поссорились — это ничего не значит! — С теми, кого любят — не ссорятся! Милко вспылил. — Послушай, знаток человеческих душ! Проваливай, а? По-хорошему прошу! Я хочу сейчас побыть одному! Милко волнуется, и его ошибки в речи становятся заметнее. — А что будет, если не провалю? — Тогда уйду я! Адьес, амиго! Он вырывает свою руку и уходит. Сашенька грустнеет. То, что Милко говорит фразами Жданова — это нехороший знак. И вечер закончился так бездарно. В яйцах покалывание, в штанах — каменный стояк, в душе полный раздрай, и самое главное — полное непонимание, что теперь со всем этим делать.

***