Его наваждение

***

В клубе Александр чувствовал себя неуютно. Нет, интерьер, напитки, обслуживание были высшего класса. Публика была респектабельная, и такое впечатление, что даже у бармена было гарвардское образование. Он будто бы угадывал желание клиента, ничего не нужно было просить. Неуютно было от чувства, будто бы СашЕнька попал в аквариум. С ужасом Александр Юрьевич обнаруживал одного знакомого за другим. Здесь были политики, бизнесмены, дипломаты, со многими Воропаев вел дела. Некоторых считал хорошими, крепкими семьянинами. — Теперь я где-то понимаю Жданова, — пробурчал себе под нос Воропаев. — Семейным необходим отдых от семьи. Виски! — отрывисто бросил он бармену чуть погромче. Бизнес-партнеры расцветали улыбкой, обнаружив Воропаева за стойкой бара. — Ба! Александр Юрьевич! Какими судьбами? Воропаев что-то отвечал, улыбался, потягивая великолепнейший виски. Он придумал легенду, что ждет знакомого. Мужчины, перекинувшись с ним парой слов, отходили. Александр испытывал облегчение. Поддерживать пустые разговоры не имелось ни малейшего желания. Впрочем, зачем он здесь — он и сам затруднялся бы ответить. Идея вышибать клин клином вдруг показалась ему абсурдной, дурацкой. Захотелось забиться в самый дальний угол бара. В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов… К Милко. Заглянуть в его бархатно-карие глаза, почувствовать тепло его кожи… Разделить с ним этот неловкий вечер и постель. Он допил свой виски и вдруг услышал знакомый голос: — Привет! Он бы все отдал, если бы этот голос был тот, кого он желал слышать больше всего на свете в этот момент! Но, к большому сожалению, этот голос принадлежал совсем другому мужчине. Зубы свела оскомина. Это был банкир Женя. — Привет, — буркнул Воропаев. — Как прошла рыбалка? Ему было это неинтересно. И он хотел избавиться от компании Женечки. Но Женя не спешил от себя избавляться. Теперь он уже свою добычу не упустит. Он смотрел на Александра Юрьевича преданным взглядом кота Гарфилда. СашЕнька опустил глаза на колено, где прочно обосновалась Женечкина рука. — Я знаю, что на самом деле тебе это неинтересно, — произнес банкир мягким голосом. — Я не спрашиваю, что ты здесь делаешь. И я перейду от слов к делу! хочу сделать тебе предложение. — Вот так сразу? К делу? — Да. К чему церемонии? — Действительно, ни к чему. Что за предложение? Руки и сердца? — усмехнулся Воропаев. — Почти. Поехали ко мне? — К тебе? — изумился Воропаев. Однако! Прыткий этот банкир. Серо-голубые Женечкины глаза, преданно заглядывавшие в СашЕнькину душу, казались холодными, но где-то в глубине Александр Юрьевич увидел искорки страсти и обожания. И это немного смягчило ту колкость по отношению к Женечке. — Я знаю… нет, я чувствую, что ты хочешь отсюда слинять? Он отпил виски из стакана, моментально предоставленный барменом, и закончил полувопросительно свою реплику. — Я действительно хочу отсюда слинять, — буркнул Воропаев. — Тухляк какой-то, а не клуб! Музыка очень громко играет… У меня голова разболелась. Но я хотел линять не к тебе, а к себе. — Я знаю прекрасное средство от головной боли! Я сделаю тебе массаж… И еще кое-что! Поверь мне, дома ты не получишь такого облегчения от головной боли! Максимум, на что тебя хватит — это выпить таблетку. Воропаев вспомнил о таблетках. Если выбирать между перспективой провести вечер с Женечкой и наглотаться таблеток и провести ночь в сновидениях с Милко, то Воропаев однозначно выбирал таблетки. Но как же предложение Кристины? Что Женечка, что другой кандидат — было бы одинаково ублюдочно. «Ладно, массаж так массаж», — подумал Воропаев. Он был не против массажа. — Поехали, — отрывисто бросил он, сграбастал ключи от машины со стойки и вышел из клуба. У Жени было довольно уютно. Он колдовал на кухне. Воропаев любовался его мальчишески гибким телом, узкими плечами, какой-то большой бабской задницей, и в то же время сильными и ловкими движениями, как он раскладывал по тарелкам ломтики жареного бекона, охотничьих сосисок, консервированные бобы в томате, украсив это великолепие яичницей-глазуньей с растекшимся желтком. И Воропаев расслабился. Совсем немного… Женя налил виски в стаканы. — За нас, — просто сказал он. — За этот прекрасный вечер! Судьба подарила мне этот шанс. У него были длинные пальцы с крупной ногтевой пластиной, свежим маникюром и кисти рук, опутанные голубыми венами. Он казался каким-то хрупким, тонкокожим. Сколько ему, интересно, лет? — Какой шанс? — спросил Воропаев. — Провести этот вечер с тобой. — Где ты научился так готовить? СашЕнька попытался увести разговор в более нейтральное русло. — Мне приходилось готовить, когда моя жена долго лежала в больнице. — А дети у вас есть? — Есть. Дочь. Но я не хочу говорить об этом. Мой брак — это самая большая моя ошибка! — Ты развелся? — Какая разница? Впрочем, если для тебя это важно — то нет. Но мой развод не за горами! Рамки очерчены — о прошлом ни слова. Только о настоящем! Александр принял правила игры, и молодые люди приступили к трапезе. «Английский завтрак» на поздний ужин оказался удивительно хорош. В голове шумело виски. Александр чувствовал себя гораздо свободнее, раскованее, в какой-то момент он поймал себя на мысли, что совсем не думает о Милко. И, возможно, Кристина права! «Клин» окажется самым действенным лекарством! Они курили сигареты и пили виски. В какой-то момент Женечка опустил голову СашЕньке на плечо. — Поцелуй меня, пожалуйста, — попросил он. — Я так долго этого ждал! СашЕнька поднял его острый подбородок пальцами и поцеловал его горькие от виски и табачного дыма губы. Ему нравилось это ощущение, оно увлекало и затягивало. С трудом оторвавшись от губ Воропаева, Женя произнес: — Уф! Хватит! А то мы с такими темпами до массажа не дойдем! Воропаев так не чувствовал. Он бы спокойно дошел до массажа. Но Женечку потряхивало, и Воропаев обнял его: — Что с тобой? Ты нервничаешь? — Есть немного! Я слишком сильно и долго мечтал об этом! — О чем именно? — О тебе! О сексе с тобой! И мне до сих пор не верится… Что моя мечта сбылась! — Но… Ты же знал, что я гетеросексуал? Как ты мог мечтать обо мне? — Знал. НО, надежда умирает последней! Знаешь, я когда увидел тебя в баре — я не поверил своим глазам! Ты явно пришел туда не просто так… Я знал это, я чувствовал! Ноги сами несли меня туда. И вот — ты со мной… — Замолчи, — сказал Воропаев. Виски шумело в его голове, он снова припечатал губы Женечки поцелуем. Странно было чувствовать эту власть над душой и телом Женечки, сжимать его худосочное тело в своих объятиях, сжимать его и чувствовать, как по его телу пробегает электрический ток, а голубоватая прозрачная кожа покрывается мурашками. Он повалил его на постель, сцепляя его руки над головой «в замок», чувствуя, как бешено колотится Женечкино сердце. Женечка стонал и извивался под ним. Насаживаясь в его горячий анус, он чувствовал, какой он податливый. Каких-то усилий совершать не приходилось. СашЕнька кончил в презерватив и вдруг ему стало противно. Противно и мерзко! Он слез с постели, раздраженно стянул «резинку» и бросил ее на пол. Женя изумленно наблюдал за его движениями. — Что-то не так? — спросил он. — Тебе не понравилось? — Дело не в тебе, Женя, — отрывисто сказал Воропаев. — Дело во мне. — Что ты хочешь этим сказать? — То, что я ухожу! Женины глаза распахнулись и увлажнились. — Но почему? — Прости меня, пожалуйста, — вместо ответа сказал Воропаев. — Но так будет лучше! Для нас обоих! Женя моментально слетел с постели и начал хватать Воропаева за руки. — Саша… Саш… Не уходи! Мы еще не сделали массаж! — К черту массаж, — буркнул Воропаев. Ему было неловко огорчать Женю, и он хотел побыстрее унести ноги. — У меня есть один секрет для тебя, — выложил Женя последний "козырь". — И он связан с Зималетто! — Какой еще секрет? И что связано с Зималетто? — Я скажу тебе при одном условии! Если ты останешься! — Да пошел ты к черту, — сказал Воропаев. — Ты будешь мне еще условия ставить? И он вымелся из Жениной квартиры, попутно прихватив с собой едва начатую бутылку виски. Он шел по улице, периодически прикладываясь к горлышку и чувствуя себя последней сволочью. Уже будучи изрядно пьяным, он остановился у одного дома. Ноги сами его принесли. Пошатываясь, он пытался сфокусировать взгляд на верхних окнах одной из высоток. Он хотел подняться в квартиру, прямо сейчас, выкинуть оттуда Рональда, сжать в объятиях такое родное тело, уткнуться носом в крепкую грудь, и сказать — прости меня, пожалуйста! Я вел себя, как полный идиот! Но окна были мертвы.

***