На грани

      Кажется, у Рьюзаки начинала кружиться голова от понимания того, насколько далеко он зашел в своём желании выведать информацию. Всё было слишком быстро. Невыносимо. На самом деле, сейчас для Ягами Лайта, подозреваемого в убийствах преступников, шёл уже пятидесятый день заключения, и он едва ли мог счесть проведенное в камере, наедине с самим собой, время быстро движущимися стрелками на циферблате. Для обреченного на заточение японца это время казалось вечностью. Но не для Рьюзаки, упорно глядящего в мониторы, шелестящего фантиками от конфет и вглядывающегося в любое малозаметное изменение в лице добровольного пленника. Рьюзаки осознал, что ни разу в жизни ещё не испытывал того странного чувства, поселившегося теперь под рёбрами. А теперь, глядя в монитор на осунувшегося в камере, почти поверженного, Лайта Ягами, Рьюзаки хотел лишь понять, действительно ли красавчик, сидящий в камере уже пятьдесят дней, невиновен. — Теперь я уверен, что мой сын не Кира. Осталось только убедить в этом тебя, — послышалось из динамика. Рьюзаки, сидя на стуле в своей странной излюбленной позе, даже не шевельнулся. Упрямый отец — шеф полиции господин Ягами — решил также сидеть в камере; что угодно, лишь бы не верить в то, что его добрый, милый, умный сын — его гордость и опора — тот самый убийца-Кира. Что ж, если иного варианта доказать невиновность у них нет, то отсидка в камере под постоянным пристальным контролем — еще не самое худшее. Сидя на стуле и глядя в монитор на парня, лежащего на полу и негодующего от отчаяния, Рьюзаки, закусив губу, с прискорбием подумал, что если оба его главных подозреваемых находятся ежесекундно под пристальным контролем, а преступники всё так же умирают, то он — непревзойденный детектив — всё же где-то просчитался. А значит, ему всё же следует сменить тактику.

***

Сколько времени прошло с момента, как он самолично приковал себя к Лайту, а точнее — Лайта к себе, с целью удостовериться, что Лайт не пишет в тетради смерти? Судя по ощущениям — минуло уже четверть века, в то время как на самом деле прошла от силы неделя, за время которой Рьюзаки уже несколько раз полностью поменял мнение о своём подозреваемом. Изначальная идея с проверкой при помощи угрозы убийства сына и его девушки — «Киры» и «Второго Киры» — дала свои результаты: учитывая, что Соитиро Ягами остался жив, ни Лайт, ни Миса действительно не в состоянии более быть Кирами. Во время проверки Рьюзаки, вопреки обыкновению, чувствовал трепетное волнение, в момент, когда пистолет Соитиро был направлен прямо в голову Лайта. Затвор передернут. Палец мужчины уверенно нажимает на курок. Звучит оглушительный выстрел. Холостой. Казалось, сердце Рьюзаки вот-вот разорвет грудную клетку, зайдясь в тахикардии. И это у детектива-то, на лице которого никогда ранее не дернулся ни один мускул! Здесь явно что-то не так…

***

В первый же час лично выдуманной пытки, Рьюзаки успел несколько раз упасть, запутавшись в звеньях цепи и не рассчитав инерции. Наручники, сковавшие парней, и теперь не дающие им отойти друг от друга дальше, чем на полтора метра, в начале лишь раздражали. Ну что хорошего в том., чтоб все свои движения согласовывать с выскочкой-детективом, исчерпавшим все умозаключения и теперь рассчитывающим на… Лайт даже не знал, что именно Рьюзаки узнать. — Неужели ты действительно думаешь, что я при тебе начну как-то убивать преступников? — не выдержав, резко спросил Лайт, не давая Рьюзаки съесть ложечку его любимого пломбира, из-за чего мороженое потекло по подбородку Рьюзаки, капая на стол.- Ты либо идиот, либо… — Лайт-куну известно, что мои аналитические способности выше, чем уровень среднестатистических граждан. — Ничуть не удивившись, спокойно ответил Рьюзаки, обмакивая палец в растекшееся на столе пятно мороженого и слизывая. — Что до людей с идиотией, то Лайт-куну также должно быть известно, что я не являюсь представителем этого интеллектуального уровня. — А тебе, о великий детектив, должно быть известно, что такое сарказм! — огрызнулся в ответ Лайт, будучи не в силах оторвать взгляд от пухлых губ Рьюзаки; от его липких пальцев, которыми он только что вытирал стол. Черт возьми, за время пятидесятидневного заточения в камере под пристальным наблюдением, Лайт не мог себе позволить ничего лишнего. Ему приходилось даже справлять естественную нужду, зная, что за ним беспрестанно следят, что уж говорить о иных, куда более личных вещах. Лайт в панике сглатывает вязкую слюну. И тут же отворачивается, заставляя себя думать о чем угодно, кроме длинных пальцев темноволосого парня напротив. Как нельзя не кстати вспомнилось и о том, что Рьюзаки хвастался, что умеет соединять во рту черенки от вишен. Если ему под силу справиться с этим, то нетрудно догадаться, с чем еще, скорее всего, сможет справиться его язык. — Лайт-кун, — вырывает из грез бархатный голос всё так же нелепо стоящего напротив детектива, — с вероятностью в девяносто три процента хочу отметить, что сейчас твоё состояние обосновано длительным воздержанием и обидой, в совокупности с юношеским возрастом и изменением, на его почве, гормонального фона. Именно в связи с этим сейчас тебе, во избежание эксцессов, крайне желательно успокоиться. — Что, прости? — переспросил Лайт, полностью потерявший нить беседы и изо всех сил старающийся сосредоточиться хоть на чем-то, кроме собственных ощущений. — У тебя эрекция, — серьезно — и заинтересованно? — заметил Рьюзаки, склоняя голову на бок и прикусывая губу. — А у тебя мороженое на губах, — зло парировал Лайт, до жути смущаясь происходящим. Он должен испытывать интерес в знойных молодых девчонках, типа Мисы или Наоми, а никак не глядя на нелепого, горбящегося патлатого детектива, посадившего его почти на цепь. Да он даже не взглянул бы на него! Но чертово тело, за пятьдесят дней воздержания так изголодавшееся по вниманию и ласке, было не согласно. — Даже вытираться нормально не умеешь. Бесит. Лайт подходит к Рьюзаки вплотную, почти касаясь его; почти выбивая из лёгких стон. И небрежно вытирает рукой остатки растаявшего мороженого. Лишь для того, чтоб через мгновение, послав все догмы к черту и позабыв о том, что сейчас, возможно, его отец наблюдает по камерам, припасть к губам детектива в страстном поцелуе. По коже струится тепло. Жар, устремившийся вниз, разливается в паху. Лайт неосознанно трется об застывшего перед ним Рьюзаки, не в силах сдерживать себя еще дольше. Он переходит все границы. Это абсолютно неправильно. Но как же хорошо… Если бы Лайт только поднял взгляд, то увидел бы, как вместо непонимания, злости и гнева в глазах Рьюзаки читается неприкрытый интерес. Как на каждое подмахивание бедрами Рьюзаки еле сдерживает собственный стон, рвущийся из груди. Как его зрачки расширяются, а сердцебиение ускоряет свой темп. Всё снова слишком быстро. Но разве это плохо? Ни слова не говоря, Рьюзаки расстегивает на Лайте брюки, стягивая те и боксеры вниз. Рваные, быстрые фрикции, когда вместо смазки приходится обходится одной лишь слюной, что наверняка не так приятно, как могло бы быть, будь у них под рукой смазка. Лайт хнычет в ответ, подставляясь под ласки и слегка толкаясь вперед бедрами; прикрыв глаза и про себя отчаянно скуля о большем. Сейчас он не может думать о том, что стальной цепью прикован к своему обвинителю: все его мысли сосредоточились на одном единственном, низменном, но приятном желании. Рьюзаки теряется, когда по телу Лайта проходит дрожь, а его ноги подгибаются. Зажав собственный рот рукой, Лайт наконец отпускает себя, изливаясь на руку детектива и едва ли не падая от бессилия. Восстанавливая дыхание, Лайт, закрывая лицо руками, с ужасом осознает, что именно он только что позволил себе сделать.