Примирить непримиримое...

             – Можно узнать, что ты тут устроил? – Жила проскользнул в общий зал и, закрыв за собой дверь в комнату, недовольно зашипел. Сережа, стоя на табурете и смахивая пыль тряпкой с серванта, удивленно посмотрел на него.       – А ты чего тут, голубчик? Я же вас послал…       – Знаю я, куда ты нас послал! Что за внезапные приливы братской любви, ебись оно в рот?       Жилин-старший тяжело вздохнул, глядя на тяжелую статуэтку лошади прямо перед своим лицом. Дать бы этой лошадью Жиле по зубам, да толку-то…              А ведь хороший был план: под видом сохранения семейных традиций Жилиных, затащить Глеба и Жилу на генеральную уборку, забросать семейными фактами и ностальгическими чувствами, и под гнетом этих манипуляций они оба должны были растаять…но все, как всегда, пошло не по плану.       – Я пытаюсь вас помирить, – честно сознался полковник, чувствуя себя маленьким мальчиком, которого родители поймали на воровстве конфет. Которые, кстати, всегда были спрятаны в самом верхнем отделении этого самого серванта, который Сережа уже полдня драил в одиночестве. Жила недовольно цокнул и закатил глаза.       – В это я уже давно въехал. Нахуя?       – Да потому что вы своими разборками…       – Нет. Нахуя это все?       Сережа тяжело вздохнул. Ну да, тут он сглупил малость – надеяться, что у Жилы такие же теплые ранние воспоминания о семье, как у него, было бы глупо.       – Хотел, как лучше…тебе помочь.       Жила тоже тяжело вздохнул и, стянув наконец злополучную шапку, рухнул на старый диван, который под его весом жалобно взвыл. Сережа осторожно спустился на пол ногами и, не придумав ничего лучше, сел на ту же табуретку, на которой минутой ранее стоял. Митя наконец взглянул на него, впервые за день по-человечески, и от того, какая тоска была в этом взгляде, у Сережи сжалось сердце.       – У нас с Глебом, так как у них… – Жила неопределённо махнул рукой, указывая на семейные фотографии, расставленные по тумбам, шкафам и серванту, – не будет никогда. И так, как у тебя с твоим этим…так тоже не будет. Понимаешь?       – Ну почему же…? Рано сдаешься… – попытался возразить Сережа и Жила отчаянно простонал, закрывая лицо руками. Опустив руки, он невидящим взглядом уставился перед собой.       – Да потому что мы – не они. И не вы. Я половину детства провел, бегая по бабкам-соседкам, прячась от пьяного отца. Ты, может, и старше, но ты и семью другую застал, понимаешь? А я этого всего уже не помню. Ни посиделок семейных, ни каши на 23 февраля, ни трезвого отца. Я только по твоим рассказам и помню, что на этот доблестный праздник, он всегда наряжался и мама тоже, а потом – закупки продуктами в магазине, отец «по-мужски» в квартире порядок сам наводил, матери даже к метелке притронуться не разрешал, сам кашу варил солдатскую, а потом – прогулка в парке всей семьей. А знаешь, что я помню? Я помню пьяного отца и его налитые кровью глаза, когда я точно знал, что его переклинило и что вот сейчас он возьмет в руки топор и надо будет убегать. Я помню, как я думал, куда лучше бежать прятаться – в кладовку, где он сразу дверь выбьет или на лестничную клетку, где все соседи узнают, как мы живем? Я помню, как думал – а что будет, если я уйду, и мама вернется домой? Он убьет ее? Но я не помню ни одного праздника, где я был счастлив. Как это возможно, если у нас с тобой одни на двоих родители, а жили мы, как будто в разных семьях? Я не знаю, блять, спроси, че полегче.       Жила замолчал, переводя дух, и у Сережи сжалось сердце. Подтянув ноги к груди, полковник обнял их руками, пытаясь своими размерами уместиться на небольшой табуретке. Ничего утешительного в голову не приходило, но Жила свою пламенную речь еще не закончил.       – И у Глеба все дома не так, как у Игоря было. Это Катамаранов родился с золотой ложкой во рту, с любящими родителями, семейными праздниками, с осознанием, какой он нужный и любимый. А у Глеба – вечное одиночество фактически брошенного родителями ребенка. Они у него всегда работали, буквально всегда. И в те редкие, якобы праздничные дни, когда они были дома, это всегда заканчивалось ссорами и взаимными обвинениями, кто больше положил хер на эту семью. И с Полиной у них потом также было. От того Глеб ненавидит праздники также, как и я.       – Но у вас же был период, когда все было хорошо? – осторожно напомнил Сережа и Жила обреченно кивнул.       – Был. Когда мы были вместе и все было хорошо. Так что зря ты это все затеял…нас уже не собрать.       Поднявшись на ноги, Митя подхватил шапку с дивана и вышел из комнаты, хлопнув дверями. Сережа остался в тишине и пару минут размышлял об услышанном, пока не отвлекся на шум голосов за дверями. Прозрачные вставки из стекла отлично вырисовывали два силуэта, которые разговаривали на повышенных тонах – это напомнило и Сереже его детство. Не все у них было так радужно, как Жила из его рассказов помнит. Просто Сереже очень хотелось, чтобы Митя думал, что семья у них когда-то была. И все традиции «отца» Сережа выдумал, потому что хотел, чтобы они существовали, хотя бы в день Защитника Отечества, отец подавал им пример и вел себя, как мужчина. А не как пьяное скотское тело, валяющееся на полу.       И эти пустые, придуманные традиции, Сережа теперь сам соблюдал. Чтобы не быть, как он.       

***

      – Что ты до брата доебался?! – голос Глеба был полон праведного гнева, но Жилу эти истерики уже в край достали.            – Не ори так, стены из картона, слышно все. У нас семейный разговор был, тебя не касается.       – Нихуя себе, блять, – расхохотался Глеб, запрокинув голову назад и Жила подавил в себе яростное желание прижать его к стене и резко поцеловать. Как он это делал раньше. – То я часть твоей семьи, то нет, ты уж определись, будь добр.       – Твоя семья, – с ненавистью зашипел Жила, делая небольшой шажок вперед, – это Полина, к которой ты свалил, бросив меня в одиночестве. – Ну, че ты молчишь? Хочешь сказать, не так все было? Ты же поступил благородно, сдержал обещание, женился.       – Закрой, блядь, рот, – яростно произнес Глеб, сжимая руки в кулаки. – Ты ничего не знаешь о той ситуации…       – Да? И что я должен знать, позволь поинтересоваться? Что твоя подружка была беременна? Какие еще адекватные причины могли быть, чтобы ты бросил меня после всего, что наобещал?       Глеб явно боролся с собой, чтобы не сказать лишнего, а Жиле только это и надо было – чтобы Глеб проговорился, назвал истинную причину, почему сбежал тогда в Москву, почему бросил. Он больше не мог жить в этой неопределенности и лжи, он хотел знать, почему все так.       – Я… – Глеб разжал и сжал руки, пытаясь подобрать слова, и Жила точно знал, куда надавить, чтобы тот наконец разродился.       – Да будь ты уже, блять, мужиком и скажи, что просто зассал!       Тяжелый кулак тут же прилетел в челюсть Жиле и он упал, не ожидав, что Глеб его ударит. Хотя, следовало бы догадаться, но Жиле казалось, что тот просто брезгует теперь касаться бывшего партнера и не станет мараться об него. Наклонившись вперед, Глеб сгреб воротник ветровки Мити, и дернул его на себя, четко и внятно произнеся:       – Я тебя защищал. Да, тебя, кусок ты еблана. Отец узнал про нас, и грозился тебя убить, если я не женюсь на Полине. Или если расскажу тебе, то тоже бы убил. Выбор без выбора, но я предпочел, чтоб ты жил – пусть и без меня. Может быть, это я слабину дал, как тварь поступил, м?  Или спас то, что мне дорого? Что из этого для тебя мужицкий поступок, а что – мудацкий?       Отпустив свою жертву, Глеб показательно переступил через валяющееся тело Жилы, который пытался справиться с головокружением и прийти в себя. Обернувшись у двери, Глеб тихо произнес:       – Спасибо за праздник брату передай, благодаря ему я хотя бы знаю, как это – «по-мужски». А тебе желаю разобраться в себе и обрести наконец яйца. Позвони, когда разберешься и с тем, и с другим.       Хлопнула входная дверь и Жила, чувствуя, как начинает ломить челюсть от боли, тяжело вздохнул и пробубнил:       – Лучше б твой отец меня тогда ебнул. Или мой бы ебнул в детстве. Всякое лучше, чем эту хуйню по жизни терпеть.