Тайна хрустальной шкатулки

      Январь 2001 года Похороны Астории Лавинии Малфой, в девичестве Гринграсс, были пышнее, чем свадьба. Ее предали земле на третий день после рождения Скорпиуса. Им не суждено было встретить даже первую годовщину брака. По просьбе Тори ее похоронили на кладбище Малфоев, чтобы, когда их потомки уйдут за Грань, она была рядом с ними вечно. Жуткие слова, когда держишь на руках новорожденного, но Драко не посмел бы отказать, как и всегда при ее причудах. День рвался на куски. Бесконечный поток бесполезных соболезнований. Незнакомые лица. Зачем пришла дальняя кузина, закутанная в вуаль? Казалось, он видел ее первый раз в жизни. Почему они все здесь? Зачем пришли министерские? Тори не любила толп, не любила шума. Она бы прижалась к его локтю и потупилась, избегая взглядов. Хотелось спрятать ее от них и сейчас. Это все, что он мог, да? Любые вопросы, помогающие Драко отрицать реальность. Все вокруг — часть какого-то уродливого представления. Выученный порядок действий. Никаких воспоминаний и ощущений. Окклюменция, выкрученная на максимум. Скрип шагов по утоптанному снегу. Мрачное небо, целующее особняк, как дементор. Отблески свечей на жилистом мраморе. Фрезии. Гроб в каменной нише. Платье, кремовое. Почему такое? Пустые слова. Кто-то сказал, что Астория означает «звездная», и она будет светить им в ночи. Откуда этому умнику вообще знать, что будет после? Элегантные одежды. Холодные закуски, подобранные с безупречным вкусом матери. В последний путь — так с чистокровным шиком. Кому вообще это нужно? Дом, из которого окончательно ушло тепло. Драко осознал, что это конец, только когда в сумерках закрыли дверь склепа.

***

Первый месяц жизни Скорпиуса Гипериона Малфоя почти стерся из памяти его отца. У Драко не было слез и истерик. Он лишь впал во что-то вроде анабиоза, где огневиски служило анестезией для всего живого и средством для отключения мозга. Один раз сходил в склеп, но так и не смог ничего сказать. «Мне очень жаль»? Пошло и топорно. Формально он испытывал признательность к матери за то, что она хотя бы в это время находилась дома. Пока не уехала, не сказав ни слова. Опять. Позже он из гордости не напоминал ей об этом. Драко перестал удивляться: мать давно отдалилась от Англии и семьи, сухо подчеркивая, что слишком сломлена годами в присутствии Темного Лорда и ужасами заточения. Иногда — или часто — приходили люди. Мутные образы, фразы невпопад. Драко был не способен разделить их стенания — остатки собственных чувств выжигали сопереживание на корню. Но гости дарили Скорпиусу тепло, которое его отец дать пока не мог. При взгляде на хозяина домовые эльфы украдкой утирали слезы наволочками, толкая в его душе единственную эмоцию: ненависть к этим тряпкам. Да, он вдоволь нагляделся на мокрые складки белого хлопка, ведь домовики часами уговаривали его поесть. Или, может, поспать. Это все, что Драко четко запомнил из того месяца. Несколько позже он уговорами, угрозами и брызжущей слюной заставил эльфов принять одежду, но не потому, что Драко верил в их мечту о свободе. Домовики еще больше плакали, но в итоге согласились, оставшись в его доме все до единого, потому что знали: хозяин не освобождал их, а избавлялся от тяжелых воспоминаний. Наивные активисты со своими нелепыми школьными «организациями» никогда бы не поняли истинной сути этого жеста. Второй месяц жизни сына потонул в тумане одержимости. Драко уже лучше помнил окружающую обстановку, потому что иногда первым заводил разговор. Близкие втайне радовались хотя бы этим малым переменам. И толчком к ментальной реанимации стала небольшая хрустальная шкатулка. Драко нашел ее случайно, придя в комнату жены впервые после… дня родов. Он не знал, что хотел найти. Может, призраки прошлого тянули его туда, и он желал почувствовать хоть что-то, что было до. Шкатулки не было на самом видном месте — на письменном столе, когда они собирались в Мунго. Он бы запомнил, ведь лично контролировал сборы в последний путь. Надежд на то, что Тори вернется домой, не было. Тяга разгадать тайну и удивление — вторые яркие эмоции, которые испытал Драко после смерти Астории. Шкатулка не открывалась.       — Даф, как ты думаешь, у Тори были от меня секреты? — оторвав взгляд от окна, хрипло прервал он монолог Дафны о Скорпиусе. Та ошеломленно замолчала на середине слова. Еще бы, первое полноценное предложение, которое услышала от него старшая Гринграсс со дня похорон. Драко и сам поразился, что его голосовые связки еще не атрофировались за ненадобностью. Побил собственный рекорд безмолвия, установленный во времена заключения. Интересное наблюдение для вдовца.       — Ты спрашиваешь о чем-то конкретном? — Она озадаченно всматривалась в его лицо.       — Нет. Выскажи свое мнение.       — У любой женщины есть тайны. Да и никто не обязан выворачивать перед супругом душу. Почему ты спросил?       — Просто так. — Он поджал губы, не будучи довольным ее ответом. — И спасибо, что помогаешь нам со Скорпом. Ценю твою заботу.       — Все ради семьи, Драко. Дафна расплылась в сочувствующей улыбке, забывая о прозвучавшем вопросе, и начала рассуждать о том, как Скорпиусу идет антикварная кроватка Малфоев. Она переживала горе в заботах о семье. Но Драко не нужно было сочувствие. Только чтобы шкатулка открылась. Тогда он вспомнил, что, вообще-то, волшебник, и применил все доступные ему заклинания. Безрезультатно. Ничего, он все равно дал себе обещание выяснить, в чем дело. В тот же день состоялось первое осмысленное посещение сына. Драко не понимал, что должен испытывать к этому крошечному комочку. Потом решил попытать удачу с Пэнси. Все же Астория была ее подругой.       — Тори показывала тебе шкатулку?       — О чем идет речь? — нахмурившись, сказала Паркинсон во время очередного визита. Драко отвел ее в комнату и попросил предположить, что бы Астория могла хранить в хрустале.       — Не знаю. Возможно, какие-то драгоценности.       — Хм-м. Это не могло быть так просто. Ведь не могло?       — Драко, не о том думаешь. Ты вообще слышал хоть слово из того, что я сказала? Ответом ей служило красноречивое молчание, и Пэнси впервые после похорон бросила в Драко Жалящее заклинание. Что ж, еще один побитый рекорд — период покоя без ее выходок. Она явилась бы даже из-за Завесы, чтобы выразить недовольство его поведением.       — Ты должен взять себя в руки! — Взгляд подруги обещал жестокую расправу. — Пока ты здесь глушишь огневиски, как бродяга в Лютном, твой сын растет сиротой. Приди в себя, драккл тебя возьми!       — Ты права, Пэнс, — рассеянно пробормотал он, косясь на шкатулку. Ее тактикой после смерти подруги стал гнев. Она вложила всю себя в попытки повлиять на Драко, и бессмысленного упорства Паркинсон было не занимать. Жалящее натолкнуло его на мысль. Драко попытался открыть шкатулку силой: стучал, тряс, нажимал на грани. Обыскал комнату в поисках ключа. Проверял, есть ли реакция на свет, воду, тень, лунный цикл. Ничего. Пальцы сводило от желания швырнуть ее о каменный пол, но, к счастью, он вовремя остановился. Но все же Драко начал посещать Скорпиуса каждый день. Вел с ним какие-то «беседы» и впервые заметил, как обставлена детская. Почти так же, как и его собственная: минимальный набор игрушек, деревянная кроватка, фамильные пеленки. В этом был какой-то сакральный смысл? Наконец, четко впитал, как сын выглядит. Одно лицо со своим несчастным отцом. Маленькие холодные глаза тоже смотрели будто с жалостью, но жадно запоминали новый образ. Еще бы. Вдруг опять не будет возможности. Блейз предпочитал долгие философские пассажи о смысле бытия и пути человека. Это тоже не помогало, и Драко лишь глубокомысленно молчал. Но Забини и не нужен был собеседник — только слушатель. Во время следующей встречи Драко ненавязчиво переменил тему.       — Что есть тайна, брат? — рассуждал друг, потирая подбородок. — Лишь правда или ложь, не желающие увидеть свет. И они вовсе не обязаны это делать, потому что последствия могут быть такими, с которыми нельзя жить. Но Драко так не считал.       — Тайны открываются в свое время, брат, если им суждено. Но иногда, чтобы они открылись, нужно отдать что-то взамен. А вот это было дельным замечанием. Драко рассказывал шкатулке секреты, произносил фразы на разных языках, просил ее, кричал. Это какая-то степень безумия — ругаться с неодушевленным предметом, да? Но она лишь мерцала холодным блеском и хранила молчание. После этого Драко впервые попросил эльфов научить его обращаться со Скорпиусом — помимо молчаливого наблюдения и пустых фраз. Эльфы были очень удивлены, услышав от хозяина что-то кроме требования принести новую бутылку. Проклятая вещица никак не поддавалась. Она отказывалась открываться и доводила Драко до исступления, до мук разума, до перевернутых библиотечных полок. За каким дракклом Астория оставила ее? Обожженный этой мыслью, Драко начал, наконец, испытывать слепую беспощадную ярость. И это ощутил весь его мир. Он сказал Дафне, что не стоит уделять чепчикам и распашонкам его сына так много внимания. Она лишь прощебетала что-то о привнесении красок в жизнь и отправилась с его кошельком в ателье. Вернулась с идиотски большой кипой упаковок. Он раздражался на Блейза за его спокойствие и отстраненность, за бестолковость напыщенных речей и за то, что тот никак не высказывал возмущения его поведением, но натыкался лишь на понимающий взгляд черных глаз. Он кричал на Пэнси, обвиняя ее в бесчувственности, бессердечности и отсутствии скорби, после того как Паркинсон наслала на него дюжину Жалящих. Драко орал и размахивал руками. Подруга ничуть не обиделась — только выплюнула, что Драко наконец меньше похож на труп и должен написать ей, когда захочется покричать снова. Эта вспышка позже напрочь стерлась из его памяти. Но больше всего Драко злился на самого себя. До него начала доходить страшная правда — истинная причина его горя. Горькая реальность состояла в том, что с Асторией они никогда не были по-настоящему близки. Их связывали нежная дружба, желание дать друг другу покой, понимание чистокровного долга, обязательства — и борьба. Вместе они обрели некое подобие равновесия после войны. Тихую гавань, в которой можно попытаться прожить жизнь. А любовь… Что ж, может, она и пришла бы когда-то, но этого больше никто не узнает. И именно по этому обрезанному, выстраданному, но несбывшемуся «долго и счастливо» Драко горевал больше всего — помимо угасшей в муках Астории. Поманив красивой оберткой, у него отняли надежду, когда он только успел поверить. Украли даже раньше — когда Драко услышал приговор о родовом проклятии. Ее кровь густела, чернела, высасывала из нее жизнь и лишала магии. Приносила боль, сковывала движения, заставляла сдерживать крики. В конце жизни Тори не смогла бы призвать слабенький Люмос и пройти пару шагов без опоры. И все это с маленькой жизнью внутри, ради которой она открывала глаза каждое утро. Почти никто не знал о ее страданиях, и тем сильнее были ее муки. Наверное, горе по самому себе делает Драко не лучшим человеком, но он готов был смириться с этим. Отрицание никогда не отменяло существование правды. Но вот с чем мириться Драко был не готов, так это с тем, что он отвратительный отец. Маленький человек пришел в этот кошмарный и несправедливый мир без матери, и его горе-папаша тоже забыл о нем. Драко узнал не лучший пример: Люциус был холоден, требователен, отстранен — и, главное, втянул семью в ад служения Темному Лорду, заслуженно понеся наказание. Но Драко скорее разобьется о скалы Азкабана, чем станет таким, как отец. Он наконец дал волю слезам впервые за это время, стоя перед кроваткой сына. Просил прощения и клялся стать тем отцом, которого тот заслуживал. И только после этого обещания наконец почувствовал что-то светлое к своему ребенку. Ложь, что любовь к детям всегда рождается вместе с ними. У кого-то, как у Драко, это результат осознанного выбора и взятой на себя ответственности. С этими прозрениями заканчивался третий месяц жизни Скорпиуса. Ненависть к себе и понимание собственных ошибок побудили Драко действовать. Он перестал потреблять алкоголь в промышленных масштабах и чувствовать себя отрешенным от мира. Он задыхался в этом доме, проклиная бездушный мрамор полов, вечную мрачность и высокомерно-неприступный вид комнат. Он захотел сжечь портреты предков, твердящих о величии рода. Много оно дало? Не защитило ни от чего. В кратчайшие сроки Драко переехал вместе с «освобожденными» (от наволочек) эльфами из душащего воспоминаниями поместья в просторный, но уютно уступающий в размерах Мэнору коттедж, ближе к Лондону. То, что нужно для жизни — и по-малфоевски даже чуть больше. Драко стремительно открещивался от всего старого, беря в новую жизнь только близких. В приливах жажды стать лучше рассовал по коттеджу десятки фолиантов, научился уходу за ребенком, перестал морозиться от поверенных и наладил быт. Вытащили новую мебель из хранилищ и сменили все предметы обихода. Мама опять приехала и руководила обустройством, негодуя от вмешательства Драко в каждую мелочь. Благо семейный дом — дом его покойной бабушки по материнской линии — не требовал особых переделок и ремонта. Этот коттедж был полон только счастливыми воспоминаниями о детстве — то, что нужно для моральной поддержки. Друэлла Блэк не походила на других его слетевших с катушек родственников и была женщиной ласковой. Он идеализировал ее, да, но она и не была злом, ведь умела любить и заботиться — насколько могла позволить себе аристократка. А после осознания ошибок при воспитании дочерей излила нерастраченную любовь на единственного внука, остаток жизни тоскуя по второй, опальной внучке. И завещала Драко, чтобы он никогда не поступал так со своими детьми. Он старался следовать ее советам. Может, и к лучшему, что Друэлла ушла в спокойствии незадолго до второго пришествия Темного Лорда и не увидела, что с ними сделала жизнь. Драко отгонял мысли о шкатулке и секретах Астории, желая им катиться к дракклу, и больше не думал об этом. Почти. Раз в неделю он приходил проверить дела поместья и заодно попробовать — как будто лениво, неохотно — пару заклинаний, но это был скорее ритуал. Стоял апрель, когда Драко придумал подыскать себе какое-нибудь новое дело, чтобы сохранить рассудок ради Скорпиуса, и оттого почувствовал смутную надежду на перемены. Все еще не избавляясь от боли, но делая осторожные шаги, чтобы приглушить ее. Драко еще не знал, в какой хаос повергнет его жизнь новая работа — и какая лавина прошлого рухнет на его голову вместе с этим решением. Маленькие черные флакончики взамен огневиски помогали Драко пережить и это, но одна невыносимая кудрявая диктаторша старательно сводила на нет их хрупкий эффект. Он не был таким даже в свои «лучшие» годы, а его опыт издевательств над окружающими померк по сравнению с ее методами. Но все это было еще впереди, а пока его ждала встреча с министром.