Тайна хрустальной шкатулки

Не считая заточения в министерстве, Драко впервые не видел Пэнси Паркинсон так долго. Он ограничил ей доступ в дом, сжигал письма и моментально развеивал ее патронус — визгливо голосящую пантеру, — даже не желая взглянуть. Судя по всему, ее лучшая подружка Гер-ми-о-на ей ничего не сказала. Занимательно, как тщательно они хранили секреты — даже друг от друга, но он почти был благодарен за возможность разобраться самому. Драко презирал себя за глупость. Астория реже всех поминалась всуе, потому что злиться на мертвецов — странно и глупо, но не все чувства рациональны. На Грейнджер — практически нет, не злился, ведь она уж точно ничего не была ему должна, однако раздражало ее легкомысленное отношение к его прошлому. Чуть сильнее — на мать, которая знала обо всем, но молчала и все еще пропадала вроде как во Франции. Но больше всего он злился на Пэнси — человека, которого считал семьей. Сестрой, которую смилостивившиеся боги послали ему, чтобы он не был так одинок. Липкое чувство предательства не отмыть было ничем, и лишь Грейнджер умудрилась в нужный момент оказаться рядом. И только он начал подумывать о разговоре, Пэнси решила взять все в свои руки. Драко как раз заканчивал рабочий день, когда дверь в отдел с грохотом отворилась. Все подняли головы. Некоторые знали ее в лицо — не самый любимый персонаж, — но Паркинсон было плевать.       — Отстаньте, мне всего на минуту, и я сразу уйду! — рявкнула Пэнси, сбрасывая руку дежурного аврора. Наверное, она даже не сдала палочку на проверку, если ее чуть ли не с конвоем вели сюда. Госпожа начальница побледнела, привлекла внимание Драко и кивнула на выход.       — Мисс Грейнджер, тут какая-то сумасшедшая, рвалась сюда, будто за ней гналась мантикора! — запыхавшись, воскликнул мракоборец.       — Ничего страшного, это посетительница. Отпустите девушку, — невозмутимо ответила Грейнджер под ошеломленные лица коллег. Драко молча поднялся, схватил Пэнси за руку и потащил в коридор, желая как можно быстрее попасть домой. Он затолкнул ее в первую попавшуюся дверь, и, слава Мерлину, мужской туалет оказался пуст — для полного счастья не хватало еще обвинений в домогательствах.       — Какого черта ты прячешься от меня? — гавкнула Паркинсон, пытаясь освободиться от нового захвата. Драко смерил ошеломленную предательницу таким взглядом, что она тут же заткнулась. Он тоже так умеет, если она забыла.       — Пиклз, — спокойно позвал он. Маленький домовик аппарировал их в гостиную.       — Присаживайся, — кивнул Драко на диван. «Подруга» непонимающе хлопала глазами, но подчинилась. Он призвал кошелек с монетами, отсчитал десять галлеонов и положил столбик монет на столик.       — Твои тридцать сребреников, Пэнс. Поздравляю, ты выиграла спор. Эмоции калейдоскопом сменялись на ее лице, а потом она счастливо рассмеялась.       — Не может быть, — помотала головой Пэнси. — Я так и знала, знала! Я говорила ей, что всегда права, но кто бы меня слушал? Чудесные новости! Драко бесстрастно наблюдал и не видел — вопреки словам Грейнджер — ничего радостного в этой ситуации. Они обе не принимали в расчет, какие последствия могут иметь их решения.       — Ох, мой Мерлин! Наконец-то! Я так давно этого ждала! — щебетала она и хотела кинуться к нему, но с досадой вернулась на место, наткнувшись на его предостерегающе поднятую ладонь.       — «Общаемся иногда в профессиональных рамках», Пэнс?       — Ну мы действительно иногда говорим о работе, — слабо улыбнулась она.       — «В шкатулке, возможно, драгоценности»?       — Но мы действительно не знали точно, что там, — пожала плечами она.       — Мерлин… она сказала то же самое, — не веря своим ушам, воскликнул Драко. — Ты ее не защищаешь, как ты сказала Дафне, да?       — Ну да. Эта куколка сама кого хочешь защитит. Но я действительно восхищаюсь ей, в этом ты был прав.       — Что за статью ты настрочила о ней в «Пророке»?       — Мы решили, что лучше я и мягко, чем кто-то другой и жестко. Мы обсудили каждое слово. И нужен был резонанс. Драко возвел глаза к потолку, пытаясь призвать самообладание. Тщетно. Эмоции бурлили, и он не хотел с ними больше бороться. Хватит с него. Финита. Он отказывался быть взрослым и понимающим. Внутри заклокотала чистая ярость. Глубокие воды хлынули на поверхность, затапливая все на своем пути.       — Какого драккла, Паркинсон? Сколько лет ты смотрела мне в глаза и не испытывала никаких угрызений совести? Чем я заслужил, объясни мне?!       — Лучше скажи, она все тебе рассказала? Наконец-то! Ты поэтому не отвечал эти дни? — с надеждой заглянула ему в глаза «подруга», и он увидел в этом шанс.       — Да. Мне нужно было все обдумать. И ей пришлось. Не могу поверить, что это прошло мимо меня. Она купилась.       — Как тебе история про твой суд? Это же просто невероятно! Я уже тогда поняла, что она далеко пойдет… Провернуть такое! Она же спасла наши задницы и обвела Визенгамот вокруг пальца! Я так хотела с тобой этим поделиться, но она… Пэнси осеклась, когда поняла свой просчет.       — Про какой такой суд? — спросил Драко севшим голосом.       — Про твой, — неуверенно протянула она.       — Про мой. Ясно. Значит, не так уж и все она мне рассказала. Точнее, она рассказала только сопливую сказочку, в которой ты каким-то боком появилась, а потом Грейнджер огорошила меня тем, что, оказывается, все вокруг — кроме меня — знали, что на самом деле творилось с Асторией. Я еще раз спрошу, какого драккла, Паркинсон?       — Почему она решила открыть шкатулку, Драко? — настороженно спросила Пэнси.       — Скорпиус болен. То же самое, что было у Астории, — процедил он, и «подруга» захлебнулась воздухом. — Живи теперь с тем, что если бы Грейнджер случайно не заявилась ко мне домой и не проговорилась, я бы так и не узнал, что она чуть ли не единственная, кто может мне помочь спасти сына. Сможешь спать спокойно, зная, что из-за верности Грейнджер ты потеряла не только подругу, но и крестника?       — Подожди…       — Это стоило бы твоего молчания, Паркинсон? Или недостаточно высокая цена? Навещала бы наши могилки вместе с подружкой с чувством выполненного долга? Пэнси замерла на секунду, по ее шее пошли красные пятна, и она вскочила с места. Драко вскочил в ответ, и они принялись кричать друг на друга, размахивая руками. Последний раз они так ругались из-за шоколадных конфет, которые не могли поделить на Рождество. Тогда он уступил ей, но сейчас — ни за что.       — Как ты можешь так говорить? Как только язык поворачивается! Конечно, я бы сказала сразу, если бы знала о малыше!       — Так же, как ты мне сказала об Астории? Сильно ты была разговорчива, когда она умирала у меня на руках?       — Там был не только ты!       — Да ну? Кто тебе дороже? Или мы мало прошли вместе, чтобы ты перестала держать меня за идиота?       — Вы все мне дороги! Это сейчас неважно. И ты просто не понимаешь, о чем говоришь…       — Неважно? — Он не мог поверить ушам. — Ты знаешь, как я ненавижу то бессилие, когда не могу управлять собственной жизнью. Видит Мерлин, я думал, что уже пережил это, но, оказывается, вы втроем дали сто очков вперед, до сих пор вращая мной, как марионеткой. — Драко перевел дыхание и опустил тон. — Уходи, Пэнси. Я не хочу тебя видеть.       — Так не пойдет, дорогой, — отрезала Пэнси. — Никуда я отсюда не выйду, пока ты мне не расскажешь, что со Скорпом.       — Может, ты мне тогда лучше расскажешь всю историю? Или снова нет? Она открывала и закрывала рот, пока рев в его груди все разрастался.       — Язык проглотила? Салазар, как я мог быть таким идиотом! — схватился за голову Драко. — Тайные места для встреч, посиделки в моем доме за спиной! Что дальше? Кодовые клички и связной?       — Все было не так!       — А как? Снова молчишь? Возомнили себя вершительницами судеб и хихикали над тем, какой глупый и ни на что не способный Малфой? Решили взять меня на поводок и давать лакомство за хорошее поведение?       — Никогда не было такого!       — А как было? Ты даже сейчас стоишь и врешь мне в лицо. Врала на каждый мой вопрос. «Мы держимся вместе», да? Какая же ты лицемерная. Как это мерзко. Какой я слепец! И какие причины для молчания у тебя сейчас?       — Я не могу сказать, пока Гермиона… Драко расхохотался, глубоко вздохнул и снизил голос. Это имя звучало как самый страшный кошмар.       — Гермиона. Ясно. Вот и спроси про Скорпиуса у нее. Выметайся, Паркинсон. Сейчас же. Я не хочу ни видеть тебя, ни слушать новое вранье. Не приходи в мой дом и не попадайся мне на глаза. Возможно, мы поговорим потом, когда я остыну. Иначе, видит Мерлин, я сейчас наговорю такого, что точно разрушит нашу дружбу, хотя ты уже очень постаралась это сделать. Вряд ли я смогу снова доверять тебе. Пэнси смерила его яростным взглядом.       — Хорошо, Малфой. Я уйду. Может, заодно ты поймешь, что нет ничего, чего я бы не сделала ради тебя, и что для меня нашу дружбу не разрушить ничем. Она крутанулась на месте и аппарировала. Драко, задыхаясь, опустился в кресло. Несколько дней эльфы и портреты старались не попадаться хозяину на глаза, и даже сам дом дышал тяжелее, сгущая тени в углах.

***

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким изолированным. Стоило жизни войти в колею — и все снова рассыпалось. Видит Мерлин, его уже достаточно побили, но это было даже для него чересчур. Если это — расплата за его деяния, то Драко не выдерживал тяжести груза. Он не железный. Он просто человек. Что там она говорила про собирание по кускам? Казалось, нечего больше собирать. Драко заблудился в арктической пустыне посреди бесконечной полярной ночи, где даже путеводные чары лгали. Он взял ритм. Утром на работе — легкие разговоры с самой обаятельной улыбкой из его арсенала и мелкие поручения, чтобы высмотреть новых коллег. Днем и вечером — с сыном, проверяя его дыхание чаще, чем нужно, и перерывая бесполезные талмуды. Ночью — почти без сна, строя догадки. В его дне не было ни одной свободной секунды, но навязчивая идея не отпускала: все обрывки информации, оказавшиеся в его распоряжении, как-то связаны. Драко провел очередную беспокойную ночь и пришел пораньше — закончить ту небольшую часть бумажной текучки, которую ему поручали. В голову прокралась еще одна мысль: что, если интуиция — не миф, а лишь сигнал мозга о том, что он на верном пути? Драко остановился посреди коридора, будто мороз укусил изнутри. Судя по снятым показателям, состояние сына пока было стабильно. Проклятье будто замерло. Возможно, Астория тратила силы на двоих. Или Драко поймал болезнь в самом начале. Или дело было в чем-то еще, но суть одно — он мог потратить немного времени, чтобы связать концы с концами и найти не только ответы, но и решения. На одну и ту же историю можно посмотреть по-разному. Драко продолжил путь по коридору, но пришел не к своему столу, а в кабинет начальства. Как неосторожно с ее стороны — не запереть дверь на нормальный замок. Может, защита и была достаточной, но у него было много практики взлома, пока возился с чертовой шкатулкой. Он разместился в ее кресле и ждал, слушая темноту.       — Черт, что ты тут забыл? — Грейнджер испуганно схватилась за грудь, включив в кабинете свет. — Нельзя же так пуга… Драко отточенным взмахом палочки подвинул кресло и усадил госпожу сказочницу напротив, другим — запер дверь, а финальным — призвал ее палочку. Древко так сладко, так послушно скользнуло ему в руку. Можно было бы проделать то же самое и с его владелицей, но та лишь недоуменно уставилась на него.       — Что ты вытворяешь? Совсем сбрендил? Он склонил голову набок, глаза саднило оттого, как редко он моргал, и начал ровно:       — Знаешь, я многое выслушал от тебя за эти месяцы. От идиотских приказов до шокирующих откровений. И вся беда в том, что в этом не было ни капли честности — только полутона. Когда вы только успели такими стать?       — Отдай. Мою. Палочку. Немедленно! Что ты себе позволяешь? — взвинтилась Грейнджер и потянулась через стол. Драко порывом воздуха припечатал ее обратно. Она подавилась от возмущения.       — Малфой!       — Я отдам. Когда договорю. — Он опустил взгляд и посмотрел на древко. — Примечательно, что ты оставила палочку моей тетки, а не купила новую. У нас с этой палочкой было много своих рандеву. Не каждый осмелится держать такую вещь у себя. Прочная, жесткая, сердечная жила дракона. Интеллект, приспособляемость и бессердечность — когда это нужно. Такими методами ты вытащила меня из камеры министерства, Грейнджер? Гермиона плотно скрестила руки на груди, поглубже прячась в кресло. Малфой словно был не человеком, а живым воплощением льда — от жестких прозрачных глаз до идеально выверенного положения тела. Протянуть руку — и ее пальцы покроются инеем.       — Я просто выступила на твоем суде и сказала, что знала. Ты прекрасно об этом осведомлен. Он хлопнул ладонью по столу, но она даже не вздрогнула.       — Снова ложь, — спокойно продолжил Малфой. — Как увлекательно, что вы с Пэнси на пару такие болтливые. Такие несдержанные птички, и наконец и до меня тоже донесли новости. Скажи-ка, как и зачем ты это сделала? И говоря о суде… Я не забыл, что именно ты тогда сообщила судьям и на что намекала. Сказал бы я, что моя мать до сих пор не простила тебя, но вы явно успели это обсудить. Ей нечего было сказать ему сейчас. Она тоже ничего не забыла.       — Молчишь. Здорово, — кивнул он. — Может, тогда расскажешь, что такое «кое-что» ты сделала для дражайшей подруги?       — Почему бы тебе не спросить у нее самой? — отозвалась Гермиона, наклоняясь к нему. Малфой отодвинул ее воздушным потоком и неодобрительно покачал головой.       — Видишь ли, в чем еще одна проблема. Ты валишь все на нее, она — на тебя. Такие маленькие милые обманщицы. И как только я проглядел эти замечательные таланты. Твой дерзкий язычок еще не созрел для честности, или мы еще поиграем в эту игру?       — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты себе что-то придумал, а теперь устроил это представление посреди рабочего дня. Малфой тяжело вздохнул, будто был профессором и высказывал неодобрение плохо написанной контрольной. Она сглотнула.       — Пусть так. Знаешь, я очень терпелив и умею быть благодарным. Жизнь научила. Но мои добродетели не бесконечны. Рано или поздно жажда ответов победит, и я просто выпотрошу твою память, — мягким, ласковым тоном продолжал он. — Спроси у Пэнси, как хорошо я умею это делать, ведь меня учили этой самой палочкой. Поверь, мне очень не хочется подвергать тебя этому: это болезненно и может иметь… последствия, а лишать мир такой блистательной ведьмы — преступно. Выбирай сама. Я же лишь рекомендую переосмыслить твое поведение. Он положил древко на стол, и Гермиона тут же схватила его и крепко сжала на коленях.       — Вот твоя палочка, Грейнджер. Можешь еще немного покрутить моей жизнью, ведь она так тебе подходит. Но мы не закончили.       — Как Скорпиус? — спросила вслед она.       — Все еще умирает. С этими словами Малфой, не оборачиваясь, отпер дверь и удалился. Она пересела в свое кресло и начала рабочий день.

***

Да, если раньше Гермиона надеялась, что он отвяжется, то глубоко ошиблась. Они явно по-разному оценивали ситуацию. После той сцены откровенного «выбора без выбора» его ледяной взгляд преследовал ее повсюду. В нем не осталось ни тепла, ни привычной насмешки. Ей было зябко даже находиться с ним в одном помещении: он многозначительно склонял голову и выписывал круги палочкой, намекая на свое — или ее? — положение. Но другим вечером Малфой пошел дальше и заявился к ней домой. Что ж, была в этом некая справедливость. Гермиона сделала мысленную пометку придушить Пэнси.       — Привет. Знаешь, я подумал, что раз мы с тобой так близки — в каком-то смысле, — то могли бы провести вечер вместе. Скорп тоже рад тебя видеть. Да, сынок? — бодро начал он, когда Гермиона открыла дверь. Ребенок пускал слюни в люльке, а Малфой неприкрыто фальшиво улыбался ей в темно-синих джинсах. Вот неугомонный.       — Молчание — знак согласия и всяко лучше вранья, так что мы войдем, — кивнул он сам себе и протиснулся мимо нее в квартиру. Гермиона закрыла дверь. И зачем впустила?       — Можешь не разуваться, я помню, что я волшебница. — Она применила Тергео к его, всемогущий Мерлин, кедам.       — О, давай поиграем сегодня в другую игру. Я буду говорить только правду и подам этим пример. Как тебе такое? — Он так же воодушевленно прошагал за ней на кухню. Гермиона проверила пастуший пирог в духовке. Он по-хозяйски разместился: поставил люльку с малышом на один стул, повесил пиджак на спинку другого, закатал рукава и подал ей сверток.       — Что это?       — Это «Шато Лафит Ротшильд» ‘82 года и ягодно-фруктовый крамбл, — охотно пояснил Малфой. — К десерту. В гости не ходят с пустыми руками, так что выбрал одно из лучших в коллекции. Чем помочь?       — А ты сможешь? — изогнула бровь она.       — О, вот тебе первая правда. — Малфой сделал вид, будто его осенило, и откусил от лежащей рядом морковки. — В детстве меня в качестве наказания отправляли на кухню к эльфам. Ужин на двенадцать персон не сооружу, но овощи порезать смогу. Когда Гермиона вручила ему нож, доску и огурцы, он как ни в чем не бывало приступил к делу. Позер.       — Вот тебе вторая. Я, видишь ли, тоже помню, что я волшебник. Только никому не говори, — показательно подмигнул он ей. Она принюхалась, пытаясь понять, не выпил ли он. Лучше бы выпил.       — Просто мне ужасно жаль ваши ноги, когда вы ходите на этих ходулях. Что за желание свернуть себе шею на ровном месте? — состроил Малфой непонимание на лице. — Не хотелось бы омрачать мой прекрасный дом переломанными ногами. Она возмущенно сжала свой нож, но визитер и бровью не повел, нарезая кружочки овощей.       — То есть у себя ты заставил меня переобуваться, потому что тебе не нравятся каблуки?       — Временами нравятся, но всегда хочется заменить их на что-то удобное. А так как Пэнси испортила несколько пар, трансфигурируя туда-сюда, я стал держать в доме запасные тапочки. О, может ты ее знаешь? Пэнси Паркинсон. Точно, она же наша общая подруга! — бодро воскликнул Малфой и отправил в рот кусочек огурца.       — Ты невыносим, знаешь? И совершенно не понимаю, как твои игры помогут добиться наших целей.       — Третья правда, так уж и быть, — доверительно проговорил он. — Я очень любил в детстве ребусы и загадки. Мне дарили их в несметном количестве. И знаю главное правило: все неочевидное рано или поздно становится ключевым. Ты-то должна знать, что это такое, раз пережила столько приключений в школе. Гермиона проигнорировала этот пассаж. Его наигранное веселье и показная легкость не обманут ее, как и выбор наряда. Пусть пропадет пропадом длинный язык Пэнси Паркинсон. Удивительно, как не разболтала раньше.       — Кстати, о целях, преследуемых мной… — закинул удочку Малфой, споласкивая руки в раковине.       — О, ну наконец-то ты перестал строить из себя святошу, — хмыкнула Гермиона. — Передай мне вон то блюдо.       — И не пытался, — пожал плечами он и выполнил просьбу. — Хочу лишь разобраться в своем прошлом. Это тянет меня. И тебя тоже, я же вижу. Неужели тебе не хочется никому открыться? Если не так, так эдак. Гермиона устала вздыхать и закатывать глаза. Он взглянул так, будто пытался загипнотизировать:       — Да и хочу быть уверен, что те или иные вещи не понадобятся мне в будущем. Посмотри, как это выглядит: Скорп заболел, и вдруг появляешься ты. Очень пригодилось, не так ли? А если бы я не пошел на работу в Министерство?       — Пэнси бы сказала.       — Может да, может нет. А если что-то может навредить? То, что вы опять попытаетесь уладить сами, но что не кончится так удачно, как суд? — рассуждал он, оперевшись бедрами на тумбу.       — Малфой, ты должен помнить, что я гриффиндорка — ею и умру. Я никогда не вредила тебе, да и вообще кому-то без причины. Знаешь наш принцип? «За все хорошее против всего плохого». А ты постоянно пытаешься вскрыть меня — шантажом, криками, угрозами, а теперь ведешь речи, как змей-искуситель. Творчески, хвалю. Мне нравится энтузиазм — но не в том, что уже не имеет значения. Гермиона вручила ему столовые приборы и вернулась к салату. Запах пирога заставил желудок заурчать.       — Видишь ли, Грейнджер, мы поменялись ролями. — Малфой накрывал на стол, тарелки опускались на скатерть почти бесшумно. — Честная гриффиндорка и коварный слизеринец — от шаблонов не осталось ничего. После пережитого я как открытая книга. Крах показал мне, до чего могут довести интриги, и сейчас меня волнует лишь моя семья. В остальном хоть пусть сгорит Адским пламенем. Годы стерли гнев и предубеждения, но остальным светит лишь моя вежливость. Пока это не касается лично меня. Мой отец бы лопнул, узнав, что случилось с амбициями его сына. Гермиона почти начала спорить о том, как старина Люциус отреагировал бы — но начинать этот разговор ей точно не хотелось.       — То есть ты теперь потрепанный жизнью хороший мальчик? Какое это имеет отношение ко мне? Можешь присесть, дорогой гость, я закончу сама, — так же наигранно воскликнула Гермиона, перекидывая полотенце с плеча на плечо, и принялась показательно шинковать овощи.       — Ты, Грейнджер, ты превратилась во что-то совсем другое, — аккуратно продолжил он, усаживаясь на свое место. — Ты разыгрываешь передо мной карту о девочке, которую я знал в Хогвартсе. И это так очевидно, потому что ты забыла, что я уже не тот мальчик. Ты всегда была страстной натурой и идеалисткой с диктаторскими замашками, но сейчас в твоем взгляде иногда просматривается… одержимость и что-то темное. А я знаю кое-что об этом, потому что уже однажды жил в доме, полном фанатиков.       — Ты сравниваешь меня с Пожирателями смерти? — усмехнулась Гермиона.       — Не строй из себя дуру, тебе это не идет, — поморщился он; шорох за спиной возвестил, что он качается на стуле. — Я говорю о том, что ты врешь, Грейнджер. Мне, ладно, но даже самой себе. Это метод политиков: пара честных деталей, но вся картинка насквозь пропитана ложью. Но моя жизнь и жизнь Скорпиуса — не предвыборная программа. Почему ты не можешь ответить на прямые вопросы? Какая причина — это можешь сказать? Ты боишься чего-то? Я не стану использовать это против тебя, мне это просто не нужно. Я могу дать Непреложный обет, если это помо… Она с силой ткнула нож в доску и повернулась к нему.       — Но ты тоже лукавишь, Малфой. Ты не открытая книга. Сейчас ты манипулируешь чудесными переменами в твоем характере и моей очевидной слабостью к благополучию вашей семьи. Даже Скорпи притащил, зная, что он мне дорог. Малфой подоткнул одеяло сына и улыбнулся ему. Он будто слушал каждое слово.       — Думаешь, мне так нравится просить? — пожал плечами он. — Мерлин, я даже не знаю, откуда это твое сочувствие вообще взялось. И не рассказывай мне о дани памяти умершей подруге. И, кстати, я взял Скорпа, потому что ты хочешь общения с ним. Он никогда не будет козырем. Гермиона тоже послала улыбку малышу, но осеклась о взгляд напротив.       — Я доказала, что ты можешь доверять мне, но с чего мне верить тебе? Как ты верно заметил, я уже не наивная девочка. То, что скрыто в этой истории, может навредить многим. Если бы это касалось только тебя и Астории…       — Я предложил решение. Возьми обет.       — Доверие так не работает. Это не сделка. «Не можешь» и «не хочешь» навредить — две большие разницы. Обеты можно обойти. Искреннее намерение отбросить сложнее. Я кое-что об этом знаю. И почему бы не мучить Пэнси вместо меня?       — Потому что Пэнси отказывается что-либо говорить без твоего разрешения. Ты — королева на этой доске, поэтому я и обиваю твои пороги. Как мне заработать доверие? Грейнджер вернулась к ужину и надолго задумалась. Драко откупорил принесенную бутылку вина, к которому сам, конечно, даже не прикоснется.       — Для начала прекрати давить на меня. Я не люблю этого и уже поняла все твои аргументы — от силовых до философских. Я обещаю подумать, и на этом поставим точку. А сейчас мы поужинаем, обсудим дела Скорпиуса и разойдемся, — отрезала Грейнджер, поставила на стол салат, пирог и села напротив. И Драко понимал, что это лучшее, чего он смог бы от нее добиться.

***

Две девушки сидели за любимым столиком в «Le café de la grâce» — как всегда у прохода, готовые действовать. Место у стекла каждый раз напоминало о той, что любила жить моментом. За окном шумел Лондон, мелькая яркими вспышками в дождливых сумерках. Мимо проносились машины — и прохожие, занятые своими большими и маленькими бедами. Августовская духота наконец омылась свежим потоком с небес. На столе лежал ворох бумаг, дружелюбно подмигивали абажуры, и две девушки привлекали внимание посетителей кафе активными спорами. Как всегда, Люк расстарался и без всяких просьб принес их любимое, не забыв отвесить витиеватые комплименты их красоте мягким французским акцентом. Такие вечера были особенно уютны.       — Ну что, Драко уже взял тебя измором? — Пэнси отложила бумаги и закинула в рот виноградинку. Она, как всегда, быстро переключалась между рабочей собранностью и настроением для дел душевных. Грейнджер, как всегда осунувшаяся и усталая, застонала.       — Доматывает меня круглые сутки. Достал. Даже заявился ко мне! Ты ему посоветовала?       — Не-а. Он со мной не разговаривает. Только попросил адрес, — пожевала губу Пэнси, но тут же одернула себя. — Записка и грандиозный скандал — все наше общение после того, как ты открыла шкатулку. Может, все же расскажешь ему?       — Я не вижу причин делать это. Чего ради? — подруга отвела взгляд за окно.       — А как насчет ради себя самой?       — Что ты имеешь в виду?       — Ты можешь строить, как ее… Тэтчер, — Пэнси щелкнула пальцами, — Железную леди перед Драко, и он даже в это верит, но я вижу тебя насквозь. Это все давно прижимает тебя к земле и однажды просто сломает. Так и будет тянуться из года в год. Выговорись, переложи хотя бы часть, связанную с ним, на него самого. И да, я бы хотела, чтобы он знал и про мои дела. Мне не нравится, что лучший друг считает, что я скрытная дрянь, — горько усмехнулась она. — Так отчасти и есть. Да, у нас были причины, но не все из них есть сейчас.       — Нам не давали сроков давности для обещаний, — отрезала Грейнджер, стукнув чашкой громче нужного.       — Нет, не давали. Но ты должна думать не только принципами и обещаниями, а еще и своим безразмерным сердцем. И сердце подсказывает тебе, что ты уже все решила насчет Драко.       — Да что ты?! У тебя есть прямой канал связи с намерениями моего сердца? Пэнси прищурилась и выдала другой аргумент:       — Подумай о том, как это выглядит с его стороны. Очень плохо. Всю жизнь все кому не лень использовали его, и у него не было ни шанса вырваться, как бы ни пытался. Он патологически верен близким и стерпит все ради них, а мы и рады. Да ты сама с ним дел наворотила больше, чем Темный лорд!       — А теперь ты давишь на мое чувство вины. И даже говоришь его же словами.       — Да, и ты знаешь, что это работает, потому что это тоже правда. Пэнси ждала. Еще немного, и Грейнджер расколется. Повышенное внимание к обстановке всегда выдавало ее с головой.       — Ты боишься, что твои труды пойдут насмарку. Но зря. Да, он не ангел и может показать зубы, но как только он узнает, ты получишь его безграничную лояльность. Да и мы все в этом замешаны. Скажи он чужому хоть лишнее слово — посыпятся те, кто дорог ему. А если хочешь подстраховаться, рассказывай секрет за секрет. Он и сам захочет, тебе даже не придется спрашивать. У него тоже есть потребность в понимании. Грейнджер тяжело вздохнула. Умение говорить то, что собеседник хочет слышать — врожденный дар слизеринцев, и Пэнси знала, когда его использовать.       — А что, если он обозлится на нас еще больше? Я никогда не видела его таким. И ты в курсе, почему я отказывалась от такого варианта столько лет.       — Драко не глуп. А еще знаешь, вы похожи больше, чем ты думаешь. Оба жуткие упрямцы. И вы оба жадные до информации, но готовы за нее платить. Он заплатит за твой рассказ разрушенными иллюзиями, но будет готов к этому. Грейнджер промолчала. По стеклу приятно шумел ливень, и Пэнси видела в ее лице, что она готова.       — Расскажи мне о крестнике. Что нового? Они будто вели две линии, две шахматные партии одновременно, и не было понятно, пересекутся ли они. Но у каждого из них было смутное подозрение, что это все неслучайно.

***

«Ты добился своего, скажи спасибо Пэнси. Раздобудь Омут памяти. Возьми мое письмо из шкатулки Астории. Я приду к тебе в субботу в 12 часов. Мы берем отпуск. Г. Г.»