Тайна хрустальной шкатулки

Грейнджер по-свойски крутилась в его кресле, покачивая носком кроссовка.       — Знаешь, я никогда не понимала натуру нашего министра до конца. Чистокровный из «Священных двадцати восьми», но избежал вербовки Волдеморта. Слизеринец с перспективами, но его устроила должность мракоборца. Боевой товарищ, верный идеям Ордена, но сумел наладить с егерями обмен пойманных беглецов на продовольствие. Она сделала паузу. Драко нетерпеливо побарабанил пальцами по столу и отследил ее взгляд. На мизинце блеснул фамильный перстень, который он так и не смог снять. Она рассматривала его кольцо, руки, татуировку с неизменным любопытством и чем-то еще, чего он пока не мог разгадать.       — Мы с Роном сражались за Гарри и за свободу, — продолжила ведьма, — пусть в этом и было что-то от условного рефлекса. Уизли — за семью, остальные — за друзей и будущее. А вот за что сражался Кингсли, я поняла только на той встрече.       — Я должен был догадаться, что Бруствер в этом участвовал.       — Не просто участвовал. Он никогда ничего не делает без выгоды. Она подалась вперед, пристально глядя на него.       — Сейчас ты поймешь, насколько я откровенна. Я вручаю тебе один из ключей к политической карьере нашего министра. Уповаю на твое чувство благодарности.

***

Июнь 1998 Кингсли назначил встречу в захудалой забегаловке на отшибе Лондона — подальше от чужих глаз. Затеряться среди маглов было проще простого: шум автострады надежно скрывал их разговор от усталых работяг за соседними столиками. Ее собеседник даже сменил привычные яркие мантии на неброский костюм. Шпионские игры, вызывавшие предвкушение, но еще больше — нервозность, которую она хотела скрыть. Когда дежурная беседа о текущих делах и знакомых сошла на нет, Кингсли спросил:       — Какие у тебя планы?       — Ничего особенного, — пожала Гермиона плечами. — Поеду в Хогвартс, зароюсь в книги и помогу восстанавливать замок. Нужно доучиться. А там видно будет.       — Образование — это важно. — Он вкрадчиво понизил голос. — Но это не все. Твой фокус с освобождением мисс Паркинсон… Это было очень талантливо.       — Как ты узнал? Вот черт. Неужели болтовня Паркинсон вышла им боком?       — Не переживай, ты отлично замела следы. — Бруствер примирительно поднял ладони, унизанные перстнями. — Мой помощник случайно увидел вас у допросной. Я поднял отчеты и сложил картинку. Узнаю твой стиль. Никто больше не в курсе.       — Сдашь меня? — прищурилась Гермиона, но он лишь рассмеялся.       — Нет. Пусть мисс Паркинсон радуется жизни. Она лишь мелкая рыбешка, что бы там ни думал Главный Аврор. Дело в другом. Твои таланты можно применить куда эффективнее, чем просто штудируя книги.       — И чего же ты хочешь от меня? Кингсли отпил отвратительный придорожный кофе, игнорируя миловидную официантку, которая слишком уж часто поправляла перед ним салфетки.       — Сейчас неспокойно. Политически. С тобой же я могу быть откровенен? — Она кивнула. — Я в кресле меньше месяца, а от меня уже ждут чудес. Порядок не наводится щелчком пальцев.       — Сложно вернуть то, что было уничтожено, — осторожно согласилась Гермиона, не понимая, куда он клонит. За окном с мерным шумом проносились машины, разбрызгивая лужи, застоявшиеся после майских гроз.       — А еще из тени полезли те, кто хочет построить имя на разрухе. Сплясать на костях тех, кто погибал, пока они пережидали войну в стороне. Оппортунисты, — скривился Бруствер. — Без идей, без любви к этому миру, без преданности Министерству. Как думаешь, Гермиона, мы с тобой сражались ради денег и власти?       — Нет, Кингсли. За деньги не подставляют шею так, как это делали мы. Он удовлетворенно кивнул.       — Верно. Что скажешь?       — Ты хочешь, чтобы я помогла тебе удержать кресло? — неверяще предположила она. — Но чем конкретно я могу помочь?       — То есть ты не против моей кандидатуры? Гермиона удивленно моргнула.       — А почему должна? Уж лучше ты. Не думаю, что ты будешь прятать голову в песок, как Фадж, или плясать под чужую дудку из страха, как Толстоватый. И ты не просто старый вояка, как Скримджер, упокой Мерлин его душу. И я никогда не сомневалась в твоих убеждениях. Кингсли прижал ладонь к груди в знак благодарности.       — В январе выборы. Приставка «врио» ничего не гарантирует, лишь временная мера. Я — не Гарри, хоть и внес свой скромный вклад. Но ты… Лучшая подруга Поттера, героиня войны, спасительница магического общества. Отважная маглорожденная, чуть не отдавшая жизнь за мир, в который лишь пришла.       — Я не люблю эту патетику, Кингсли, ты же знаешь, — поморщилась она.       — А долго терпеть и не придется. Газеты пошумят, люди поплачут и вернутся к своим жизням. Особенно учитывая, что вы бегаете от журналистов, как от драконьей оспы. За окном с шумом проехала уборочная машина, вспенивая лужи. Магловский мир жил своей простой жизнью, пока здесь, в тусклом свете ламп, решалась судьба магической Британии. Кингсли бросил цепкий взгляд на улицу — всегда наготове, как и все они — и снова обернулся к ней.       — И ты хочешь, чтобы…       — Знаешь, как будет дальше? Ты пропадешь на год. Когда вернешься, — а ты придешь в политику, я тебя знаю, — все будут тебе вежливо кивать, но для них ты останешься лишь лицом, мелькавшим на передовицах. Твои медали покроются пылью, и ты будешь просить разрешения войти в кабинеты, которые сегодня открыты для тебя настежь. Погрязнешь в бумажной волоките, прежде чем сможешь сделать хоть что-то стоящее. Этого ты хочешь, Гермиона? Он делал это без давления, без громкого голоса, лишь описывал перспективы. Гермиона размышляла над его словами, размешивая деревянной палочкой пенку в бумажном стаканчике. Нет. Она многое могла дать этому миру, но не таким путем — долгим и выматывающим, — когда Бруствер видел другой, лучший путь. И казалось, Гермиона могла доверять его суждениям, ведь Кингсли понимал, о чем говорит.       — А ты знаешь, как превратить мои заслуги в трамплин для будущей карьеры, — наконец озвучила она то, к чему он вел. — А я, стоя на этом трамплине, буду поддерживать тебя. Чтобы ты сиял под умиленными взглядами электората. Герои войны строят будущее назло невзгодам. Так?       — Молодец, — одобрительно улыбнулся Кингсли. — Я в тебе не сомневался. Мне будет проще не потерять голову, пока я пытаюсь все наладить, а ты сможешь стартовать в любой сфере. В пределах разумного, конечно. Сражаться с осязаемым врагом на войне проще, чем с многоликим чудовищем по имени «политика». Его нельзя убить — только договориться. В этом был смысл. Гермиона умела читать газеты и видеть то, что не видно другим. За блеском и фасадами Министерства Магии скрыто много грязи.       — Я слишком молода, чтобы иметь какое-то влияние, тебе не кажется? — неуверенно спросила она, заломив руки. Он усмехнулся.       — А кто еще? Половина взрослого поколения магов, имеющего хоть какой-то опыт, либо погибла, либо отправилась в Азкабан за коллаборационизм, либо дискредитировала себя трусостью. Сейчас — беспрецедентный вакуум власти. Его нужно заполнить. И либо это сделаем мы, либо те, кто окончательно повергнет наше общество в хаос. — Его взгляд затуманился. — А война… война стирает молодость, Гермиона.       — Тогда почему ты говоришь со мной, а не с Гарри или Роном? Или нами тремя?       — Я люблю их обоих, но они — не ты. Думаешь, они бы поняли, о чем мы сейчас говорим? — Гермиона покачала головой. — Мы бы вряд ли выиграли войну, не умей ты вести этих двух балбесов на амбразуру. Не в лоб и с пустыми руками, а вооружив до зубов, да еще так, чтобы они искренне верили, будто это их идея. Гарри — лучший из нас, но у него слишком… обостренное чувство справедливости для кулуарных игр. А Рон… он просто для этого не создан. Прости, но это правда. В Гермионе боролись гордость за признание ее ума и раздражение от столь резкой оценки друзей. Но главное — она вдруг кристально ясно осознала, что Кингсли далеко не так прост. Не стоило забывать, на какой факультет его распределила Шляпа.       — И каков план?       — Сейчас твой лучший друг — пресса. Газеты пытаются реабилитироваться после дифирамбов Пожирателям, и я могу за ними приглядывать. Вытряхните всю вашу историю, с первого курса. Пусть это станет легендой. Сначала формируется миф, миф превращается в легитимность, а она — в реальные полномочия. Я дам тебе талантливого пресс-атташе, инкогнито. Гарри тебя послушает, а Рон не захочет отставать. Посетите больницы, мемориалы, поговорите с людьми. Зажгите над своими головами нимбы. И гореть ей в аду за то, что ее воображение захватили слишком яркие картинки.       — Учись, но бывай в Министерстве, участвуй в конференциях. Все это скоро вырастет, как асфодель после дождя. Но главное — реши, что лучше для тебя: стать красивой сказкой о былом или получить реальную власть, меняя мир? Он не торопил. Гермиона разглядывала трещинки на столе. Война научила ее: союзники, даже самые неожиданные, — это ресурс. Кстати, о них.       — Но Кингсли, есть одна неувязка.       — И какая же? — с живым интересом спросил он.       — Помочь я должна сейчас, а бонусы от нашего сотрудничества я получу лишь потом. Работать — да что там, пахать на наши имена, а дивиденды лишь однажды… Кингсли одобрительно рассмеялся и даже хлопнул в ладоши, звякнув кольцами.       — Браво, мисс Грейнджер. Самая умная волшебница своего поколения! И что же нужно тебе прямо сейчас?       — У меня есть условие, — она собрала волю в кулак. — Может, покажется тебе странным, но ты можешь помочь. И это тоже будет полезно для Министерства.       — Какое? — он даже подался вперед.       — Мне нужны жизнь, свобода и сохранный рассудок семьи Малфой. Разразилось молчание, нарушаемое лишь звяканьем посуды за стойкой. Гермиона смотрела открыто и прямо, а Кингсли изучал ее так, словно перед ним лежала сложнейшая головоломка.       — Интересно. Как же так вышло? — наконец мягко спросил он.       — Не ради них самих. Не придумывай того, чего нет, если уже начал. Она коротко рассказала о дружбе с Асторией, о лжи Нарциссы в Запретном лесу и о том, какую выгоду может принести лояльность Люциуса. Иначе зачем вообще нужен союзник, если с ним нельзя поделиться картами? Теперь настала его очередь задумчиво вертеть в руках пустой картонный стаканчик.       — Занятно. Не знал, — он кивнул своим мыслям. — Скажу прямо: просто так я их не выпущу. Дело даже не в моем кресле — нас просто линчуют.       — Понимаю, иначе бы не просила.       — Я обеспечу прикрытие, но схему ты должна придумать и реализовать сама. — Гермиона поникла, но он жестом остановил ее. — Зато двери моего кабинета всегда открыты для советов… и участия. Считай это проверкой твоего политического чутья. А теперь слушай и запоминай. Гермиона подалась вперед, жадно впитывая каждое слово. Кингсли делился бесценным опытом: как обходить бюрократические клятвы, как фиксировать сделки сигнальными чарами, как искать подход к несговорчивым чиновникам. Он учил ее набрасывать на себя ледяную броню при разговоре с теми, кто привык смотреть на нее сверху вниз. В какой-то момент она даже достала блокнот и ручку, вызвав у Кингсли усмешку, но он продолжал щедро делиться арсеналом, скопленным за годы службы. Они разошлись, когда голова загудела от новых схем и задач. Большая игра началась.

***

Только сейчас Гермиона осознала: несмотря на манипулирование ее амбициями, на той встрече Кингсли был честен как никогда. Он нарушил собственные правила и слишком быстро открыл Гермионе масштаб своей уязвимости, слишком явно дал понять, что без союзников ему конец. Он учил ее сначала проверять реакцию на меньший запрос, оставлять часть мотивации за кадром. Но, наверное, доверие между ними и политическое одиночество толкнули на риск. Малфой же впал в отстраненность. Пробормотав что-то о неожиданном повороте, который многое прояснил, он замолчал. Гермиона не добилась реакции ни когда они вернулись, ни когда отказалась от его предложения пообедать — он даже не настаивал. Наконец, он отвернулся от окна. Она вдруг поняла, что привычка замирать перед стеклом появилась у него еще в школе.       — Что скажешь?       — Ты там такая… — он прочистил горло, — прежняя. Будто сомневалась в каждом слове, и вперед тебя толкало лишь гриффиндорское безрассудство.       — Так и было, — кивнула Гермиона, слегка покачиваясь в кресле. — Стержень не появляется вмиг. Я до сих пор его закаляю. Он склонил голову набок, впившись в нее холодными радужками.       — Но он у тебя был. Иначе ты бы не выжила.       — Одно дело — действовать на эмоциях, и совсем другое — с холодной головой. Я научилась включать голый рассудок, когда это необходимо. Но вытравить из меня эмоции невозможно. Наши с тобой стычки за эти месяцы — лучшее тому доказательство. Драко не стал спорить. По его лицу скользнуло понимание: он слишком хорошо изучил ее привычку бить наотмашь в ответ на стресс и потери.       — И на чем же Бруствер подловил высокоморальную Гермиону Грейнджер образца победного года?       — На банальной лести? — Во взгляде Малфоя читался явный скепсис. — К тому же я не видела альтернатив. Из Кингсли вышел отличный управленец. А еще наш авторитет тогда был на пике — выбор очевиден.       — Вполне, — усмехнулся Драко. — Астория рассказывала, что в Хогвартсе младшекурсницы даже со Слизерина носили прическу «под Грейнджер». У Фортескью дети просили мороженое «как у Грейнджер». А в Министерстве голосовали за министра, которого поддержала Грейнджер.       — Прическа «под Грейнджер»? — озадачилась она. — Я и не замечала.       — О, поверь. — Он выразительно очертил руками в воздухе объемную копну волос. — Но мы отвлеклись. Гермиона перевела взгляд обратно на Омут и подумала, что концепция Пэнси «секрет за секрет» пока слабо работает.       — Расскажи мне, каково это вообще было — сидеть там?       — Дерьмово. Но тебе ведь нужны подробности.       — Лишь хочу понять.       — Раз так хочешь — я покажу. И они шагнули в первое воспоминание, вырванное из его души.

***

Июнь 1998 Порядок действий в камере 3-58-М оставался неизменным. Драко сидел на каменном выступе, который пару сотен лет назад, вероятно, считался спальным местом. Днем его уже таскали в допросную, и теперь он массировал виски, пытаясь унять пульсирующую боль. Но тишина была не самым худшим. Дело было не в унылой конуре в нижнем отсеке для отъявленных «мерзавцев», к которым система правосудия отнесла и его. Хотя бы сухо. С одной стороны гнил в темноте какой-то старик, запытавший до смерти десятки маглов. С другой — Крэбб-старший, который по ночам беззвучно плакал о сыне. Им нечего было сказать друг другу. Где были мать и отец, Драко не знал. Дело было не в железной двери, сквозь которую виднелись лишь силуэты и свет факелов, бросавший блики на его робу. И не в немытых сальных волосах, и не в звуках: повсюду из соседних дыр доносились кашель, стенания и стук гнутых ложек о щербатые миски. Переговариваться запрещалось — накажут. Самой отвратительной частью были люди, которые приходили сюда. Лязгнул засов. Дверь открылась с оповещающим, как гонг, скрипом.       — Как дела, малыш? Парни говорят, что сегодня ты особенно молчалив, — начала тень, вошедшая в камеру.       — А он в последнее время вообще неразговорчив, — хрюкнул его напарник. — Может, расшевелим эту смазливую красавицу? Самое время напомнить, что бывает с теми, кто выбрал не ту сторону. Такой большой мальчик, а мозгов не нажил. Драко смотрел сквозь них. Нельзя было воспринимать их как людей. Точно не их. И как можно напоминать о том, что ему не дают забыть ни на секунду?       — Есть мнение, что вы с матерью подчистили память подельникам. Что скажешь? — спросила тень и, не дождавшись ответа, привычно разбила Драко нос.       — Плохо, — притворно вздохнул напарник.       — Очень. Кстати, твоя мать такая красивая женщина. На нее был бы спрос. Не хочешь постараться для нее? Драко молчал. Любые слова были тщетны: и потуги строить диалог, и угрозы, и мольбы о судьбе близких. Оставалось только переждать, пока бессилие — это прожорливое чудовище — доедало его изнутри. Все. Бессмысленно. И не было смысла, как он выяснил, сопротивляться и кричать, когда тень вытирала руки о форменные брюки и пускала в ход аврорские сапоги. Драко достаточно на них насмотрелся и знал, что они подбиты металлом. Было лишь интересно: приложили ли руку гоблины, раз ребра ломались так филигранно?       — Что ж. Подумай над своим поведением. А мы придем завтра. Профилактика вне очереди, — спокойно покачала головой тень. Напарник бросил небрежное Заживляющее на самые разбитые места. Драко не должен был выглядеть слишком жалко по пути в допросную, чтобы не портить блистательный имидж Министерства Магии. Дверь захлопнулась. Драко отполз в угол и сплюнул вязкую кровь, когда из щели в стене донесся голос соседа-старика:       — Мы наделали много дел, парень. Но это не значит, что это — конец. Драко же лишь прижимал затылок к холодному камню и закрывал глаза.

***

Комната вынырнула из темноты, и Гермиона отшатнулась от Омута, судорожно вдыхая воздух. Ей потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Кожа покрылась мурашками, губы посинели — будто она только что вынырнула из ледяной проруби.       — Твое воспоминание… оно другое, — выговорила она, пытаясь унять дрожь. — Вязкое и холодное. Посмотри. Она прижала его ладонь к своей руке, но его кожа оказалась такой же ледяной.       — Как это возможно?       — Попробуй догадаться сама, — Драко наложил на обоих Согревающие чары.       — Окклюменция? — нахмурилась Гермиона. — Но если это лишь отголосок, то каково было в реальности? Мне…       — Мне не нужно твое «жаль», Грейнджер. Это были мои ошибки. Как же тяжело ему приходилось, если даже в воспоминании ее бил озноб.       — Ты знала? О том, что происходило?       — Знала. От Гарри. Он видел это сам и слышал от других. Что там творилось втихаря, пока можно. Он тогда сказал мне… — Гермиона глубоко вздохнула. — «Это не то, за что мы боролись. Не за это мы мерзли, голодали и седели раньше времени». Она откинула волосы, обнажая короткую светлую прядь у основания шеи.       — Не за это я истекала кровью на полу твоего Мэнора и не ради этого мы теряли друзей. Гарри просто хотел жить. Он жаждал справедливости, но не жестокости — особенно от тех, кто всю войну отсиживался в тени. Он считал, что люди, которые не сражались за свои убеждения, не имеют права карать тех, кто это делал.       — Поттер неплох, — сухо обронил Драко.       — Позже, когда Кингсли окреп, Гарри надавил моралью символа победы — и добился увольнения тех авроров и нормальных условий для узников. Он сказал, что никогда не знаешь, кто завтра окажется в этой камере. Может, даже и ты сам. Гермиона прокрутила свою волшебную палочку. И следующие слова были интимнее всех признаний, прозвучавших раньше.       — Ты говорил о моей палочке, — Малфой наблюдал за движениями ее пальцев. — Я взяла ее не потому, что равняюсь на Беллатрису. Это мой манифест: я — жива, а она — рассыпалась в пыль. Каждое заклинание, которое ею произношу — моя победа и ее поражение. Отдать самую важную часть себя в руки грязнокровки — меньшее, что она мне задолжала. Чертова стерва Беллатриса Лестрейндж в моих руках. Быстрый взмах — и сноп черных как уголь искр рассыпался над их головами, исчезая прежде, чем достигнуть пола.       — Она пытала меня, убила Сириуса, свела с ума родителей Невилла. Ты сказал, что и тебе от нее досталось. Но если я могу взять эту палочку в руки, покорить ее моей воле, то я могу сделать все что угодно. Вот только это не все.       — Гарри намного мудрее меня, — кивнула сама себе Гермиона. — Я знаю, что такое месть, но он — нет. Доживи Беллатриса до камеры, я не уверена, что она дожила бы до суда. Так что отвечу на другой твой невысказанный вопрос. Мне не было жалко тогда ни тебя, ни других. Если на остальных мне было просто плевать, то с тобой и Нарциссой было иначе. За окном вступал в свои права закат, подсвечивая ее шоколадные кудри золотистым светом. Такой контраст между теплым образом, закутанным в легкую безразмерную футболку, и лицом девушки, которую она в себе воспитала.       — Я вас там оставила. В застенках министерства. Вы там сидели, потому что я так посчитала правильным. Жаль, что тебе пришлось пережить эти дерьмовые визиты, но это была твоя плата за рассудок. Малфой замер, его лицо превратилось в непроницаемую маску.       — Вас тоже должны были перевести в Азкабан из-за того, что камеры предварительного следствия оказались переполнены, но я бы ничего не поменяла.       — И почему ты решила, что это хуже? — ровным тоном поинтересовался он, и Гермиона ничего в голосе не услышала. Ни намека на истинные эмоции. Он и правда талантливый волшебник.       — Ты никогда не был в Азкабане, насколько знаю, а я вот была. Солнечным днем, когда дементоров отогнали, и все равно я скорее убила бы себя, чем провела там ночь. Вас бы засунули в худшие условия. Никакая окклюменция не спасла бы вас. Вы бы вышли оттуда тенями. Непоправимые изменения для психики и здоровья. Вытащить под домашний арест тоже было невозможно. Так что, конечно, я знала, ведь вы там сидели, потому что я выбирала между плохим и катастрофическим. И вы просидели там так долго в ожидании суда, потому что так тоже решила я, и отодвигала его, как могла. Но об этом я расскажу позже. Его веки на секунду прикрылись.       — С Нарциссой ничего не случилось, — добавила Гермиона, заметив, как побелели его костяшки. — Ее пальцем не тронули. Гарри согласился со мной, что за ее ложь в лесу она заслужила хотя бы это.       — Но попросить за меня ты бы не смогла. Это выглядело бы подозрительно, — закончил он ее мысль, обводя узоры.       — Верно. — Гермиона не могла оторваться от его пальцев. — Мы с Кингсли убедили всех, что тебя удобнее держать под рукой для допросов как «особо ценного кадра». И как это было?       — Я уже говорил, — резковато, на ее слух, ответил Малфой. — Будто долбили топором по мозгам.       — Но они ничего не вытащили, верно? — она знала ответ.       — Верно. Хочешь теперь узнать, что еще я натворил в те годы? Он оторвался от чаши, всем телом ожидая ее ответа и не давая никаких подсказок лицом. Гермиона прислушалась к себе:       — Нет. Не хочу.       — Вот и умница, — кивнул Малфой. — Но ты провела туда Асторию. Дважды. Она не рассказывала, как это вышло, потому что начинала задыхаться.       — Это тоже Гарри. По моей просьбе. Сможешь с этим жить, Малфой? Он долго всматривался в ее глаза, словно искал в них раскаяние. Не нашел бы.       — Смогу. А ты?       — В моей жизни много сожалений, но это — не одно из них. Это было твое искупление. Перед самим собой.       — Возможно. Есть какое-то другое искупление?       — Перед обществом. Ты получаешь его, работая в отделе. Ты же до сих пор не успокоил те события в себе.       — Неужели?       — Я так это вижу. Тебе не требуется прощать себя, и тебе не нужно прощение от других, потому что ты не считаешь себя виноватым. Но ты и не можешь отпустить. Малфой ничего не ответил, лишь завел руки за спину. Она была права, и они оба знали об этом.       — Знаешь, Грейнджер, это очень глупо — бегать туда-сюда. Ты приходишь на рассвете, уходишь почти ночью. Нам еще долго тут сидеть, учитывая объем «работы».       — К чему ты клонишь? — она недоуменно свела брови, не успевая за сменой беседы.       — К тому же, ты обижаешь моих эльфов. Они готовы четвертовать тебя.       — За что?       — Они готовят на тебя каждый день, но ты постоянно отказываешься. Это невежливо по отношению к их трудам и ко мне как к хозяину. К тому же, бабушка каждый раз напоминает, как ты тоща. Не могу это больше слушать.       — И что ты предлагаешь?       — Оставайся. Так все делают, — пожал плечами Малфой. — Гостевая с ванной в конце этажа. Нет смысла в перебежках. Пообщаешься со Скорпиусом, если хочешь. Тебе нужны какие-то вещи?       — Нет, у меня всегда есть… — Гермиона инстинктивно ухватилась за сумку, не успев толком подумать.       — Отлично. Ужин в семь. Он позвал эльфа и, не дожидаясь ее возражений, распорядился о комнате. Гермиона лишь ошарашенно наблюдала, как он убирает воспоминание из Омута и выходит из кабинета. Трапеза прошла в полном молчании. Малфой казался оцепеневшим, был бледнее обычного, но позже исправно занимался сыном, предоставив ей возможность заговорить первой, если она того захочет. Она не захотела, но не чувствовала в нем злости, скорее — тяжелую, гулкую пустоту. Гермиона легла спать в уютной комнате, обставленной так же светло и тепло, как и все здесь, размышляя: зачем она вообще согласилась на этот странный и внезапный «переезд». Хотя, кажется, ее вообще никто и не спрашивал. Но сегодня был не тот день, чтобы с ним спорить. Позже, когда дом заснул, Драко лежал в темноте своей спальни, глядя в потолок. Слова Грейнджер ворочались в голове раскаленными камнями. Значит, он был ее проектом, методично обрабатываемым ее представлениями о «справедливости». Она оставила его под ударами аврорских сапог, чтобы спасти от поцелуя дементора. Какая холодная гриффиндорская жестокость. Драко думал о матери. Зачем она сбежала из Англии, если максимум, который она получила — это урезанный паек и мрачная обстановка? Но что-то подсказывало, что Грейнджер точно знает, в чем дело. Он обдумал, как Грейнджер держала палочку его тетки. Не просто «приручила» — вырвала победу у самой смерти и теперь носила ее в кармане как трофей. Мучения сотен как свидетельство ее собственной моральной поломки. Грейнджер и правда изменилась. Никакой наивной веры в правила — лишь голая целесообразность. Но больше поражало другое. Весь вечер она убеждала его в своей беспринципности, пугала темнотой, но когда он коротко велел ей остаться… она подчинилась. Без единой лекции о личном пространстве. Драко не ожидал от нее этой внезапной готовности следовать. И это ломало сильнее, чем байки о тюрьме. «Искупление для самого себя» — так она сказала. Невыносимо, что она видела его таким, но это принесло какое-то… болезненное облегчение. Самая постыдная его тайна наконец перестала быть ношей только в его душе. Драко закрыл глаза. Завтра она будет завтракать в его доме. Абсурд. Но, засыпая, он почувствовал себя увереннее. Теперь она была здесь. В поле его зрения. И, как выяснилось, в пределах досягаемости его голоса.