Тайна хрустальной шкатулки

Август 1998 Гермиона решила переместить эти встречи в «Le café de la grâce», где они уже были с Асторией, выкидывая все произошедшее из своей квартиры, своего обиталища, да и в какой-то момент ей стало очевидно, что две девушки, гоняющие эльфов туда-сюда и привыкшие к этому с детства — не то, что она хочет наблюдать постоянно. Некоторые привычки неизменны, как у них, так и у нее, и ей было не до их перевоспитания. А здесь им всегда могли подать что-то вкусное, при этом взяли бы разумную плату за это. Они поменяли галлеоны на фунты, уже по инерции не споря. В такой час в будний день здесь особо никого не было, и хозяин заведения, радушный и дородный господин с усами, которые можно было бы посылать на выставку, подал заказанные блюда сам, а потом подошел узнать их мнение, которое, конечно же, было весьма положительным.       — Какой очаровательные юные pêches, просто глаз радуется, — восторженно и с сильным французским акцентом заявил Люк — так его звали — и целовал им руки так, как умели только французы.       — Quel gentleman galant, c'est une rareté de nos jours, — кокетливо отозвалась Паркинсон, изящно изгибая запястье.       — Est-ce que Mademoiselle parle français? — с восторгом воскликнул хозяин.       — Un peu. Совсем немного. Друг научил, — улыбнулась Паркинсон так, что у Гермионы чуть не свело зубы от этой приторности. — У вас невероятный террин, последний раз что-то подобное я ела только на Côte d'Azur.       — Мадемуазель быть на Французская Ривьера?       — С тем же другом. У него там… дом, — подобрала она, на вкус Гермионы, слишком скромный эпитет тому, чем могло бы владеть семейство Малфой. — По секрету скажу, французская кухня даст 100 очков вперед английской, oui? Хозяин чуть не задохнулся от удовольствия, пока Гермиона наблюдала за этим всем с легким раздражением, а Астория — с иронией.       — Oui bien sûr! Célébrons cela avec une remise permanente de mon humble établissement, — восхищенно заявил Люк и перевел. — 5 процент!       — Люк, ну что же, не позорьте меня перед подругами, я так много рассказывала им о гостеприимстве истинных французов… — траурно протянула Паркинсон так, как они репетировали для суда.       — 10! Для таких grâces charmantesничего не жаль.       — Merci beaucoup, Люк, — хлопнула глазами Паркинсон, и они тоже поблагодарили. Астория улыбалась, а Гермиона еле сдерживалась, чтобы не закатить глаза.       — Никогда бы не поверила, что маглы могут быть такими приятными, — заявила Паркинсон, что-то жуя. У нее был такой хороший аппетит, и ничто не могло испортить это. Она активно разрывала приготовленные эльфами стейки даже во время обсуждения того, насколько хорошо ей нужно сыграть раскаяние и воспитанность на суде. Она чесала оголенные бедра, перекрученные в невероятных позах для сидения, и активно кивала, слушая о том, как целомудренно должна выглядеть, чтобы разбить доводы о сексуализированном характере показаний, и громко сыпала ругательствами, истинно волшебными и подхваченными у раздраженной и чуть подавленной Гермионы, когда Астория рассказывала об условиях содержания их дружка в камере. Против своей воли Гермиона нашла в этой обаятельной беспардонности свой шарм. Не то чтобы эти встречи в тюрьме многое дали им, и Гарри смог выкроить всего по 5 минут между сменами караулов, но Астории это было важно.       — Ты много общалась с маглами в своей жизни, Паркинсон? — иронично отозвалась Гермиона, и та призадумалась.       — Кажется, это один из первых. Если они все такие, я готова дать им шанс, — отозвалась та, снова вгрызаясь в свое блюдо, пока Астория улыбалась и деликатно орудовала ножом и вилкой, промакивая губы после каждого укуса. Вроде растили одинаково, а такие разные. Кажется, Паркинсон пока не понимала, что все люди уникальны, но при этом маглы мало чем отличались от волшебников, кроме наличия магии и уклада жизни, но однажды она поймет. Гермиона надеялась на это и видела в ней зачатки адекватности по этому вопросу.       — Думаешь, они только об этом и мечтают? — отозвалась Гермиона.       — Они не смогут устоять, если я захочу покорить и их мир, — пожала плечами та.       — Пэнси, ты уже собирала вещи, чтобы вернуться в Хогвартс? — перехватила инициативу Астория, видя, как Гермиона готовилась открыть рот. Она наверняка порядком устала от их перепалок за это время.       — Да, кстати об этом… — отложила приборы Паркинсон, чуть пожевав губу. И она сообщила о том, что они втроем приняли решение побыть вдали от текущих событий в магическом мире, как и Нарцисса. Астория уговаривала, приводила аргументы, что важно закончить образование, как она будет по ним скучать и что не так все страшно, как кажется, но Паркинсон была непреклонна, стараясь отшить ее как можно мягче. Про своего жениха Астория уже знала, но то, что не будет всех троих — удар для нее.       — Гермиона, а ты что скажешь? — наконец обратилась за поддержкой она, возмущенно нахмурив брови.       — И вы прямо твердо решили уехать? Бросить тут Тори? — отозвалась Гермиона, прожевывая жульен. Паркинсон наградила ее недовольным взглядом.       — Мы никого не бросаем. Драко и Нарциссе нужно оправиться, а мы с Блейзом поедем с ними, поддержать. К тому же, мы уже окончили 7 курс, хоть и так… специфично. А вот тебе, Тори, это только предстоит. Но с тобой же побудет Грейнджер, да?       — Конечно, раз вы будете развлекаться, — пожала плечами Гермиона так, будто не сама их ссылала.       — Ладно, ладно, я поняла, — миролюбиво заявила Астория, видя, как тяжело задышала Паркинсон. — Наверное, ты права. Только шли мне письма, ладно?       — Конечно, дорогая. Как можно чаще, и ты мне тоже. Но я не за этим вас позвала, — послала Паркинсон мягкую улыбку подруге. Она кликнула официанта, заказав бутылку шампанского, и только благодаря очарованному Люку, с которым Паркинсон ударилась в легкий флирт с нотками Франции, у них не попросили документы, потому что у двоих из трех девушек их точно не было. Они вообще еле скрыли свое удивление этой просьбе. В магическом мире такой ерунде как распитие алкогольных напитков подростками внимание не уделяли. Гермиона давно имела внутреннюю пометку что-то с этим сделать, но скорее всего, ее растерзают. Паркинсон поднимала тосты за успешное завершение их непростого дела, за женскую долю помогать своим близким и еще о всякой ерунде, которую Гермиона благополучно прослушала, занятая своими мыслями о более насущных делах. Астория периодически смеялась, перенимая легкое настроение, а Гермиона улыбалась в нужных местах и немного отпивала, чтобы не обижать подругу, которая периодически ее тормошила.       — И да, Грейнджер. Я не буду рассыпаться в благодарностях, но я ценю, что ты для нас сделала, хоть я и знаю, что это не ради нас, — серьезно заявила Паркинсон, отставив бокал. — Ты можешь не верить мне, можешь не доверять Малфоям, но знай, что после такого ты всегда можешь обратиться к нам в самый темный час, и тебе никогда не откажут. Такое не забывается, и у нас всех перед тобой большой должок.       — Ну, будем надеяться, что не придется, но спасибо, — натянуто улыбнулась Гермиона, отвлекаясь от размышлений о том, как перекроить свой текущий график так, чтобы подольше побыть в Мунго перед отъездом. Они еще о чем-то пощебетали, пытаясь наговориться перед разлукой. Паркинсон рассказала, что завалила секретариат Визенгамота красочными жалобами на поведение Прокурора. Гермиона домучила свой обед, они расплатились, тепло попрощавшись с Люком, и направились к безлюдному переулку, чтобы аппарировать.       — Пожалуйста, только пиши и не забывай про меня, — крепко обняла Астория подругу, смаргивая слезы. Паркинсон еще раз горячо заверила ее в том, что они обязательно будут на связи и вернутся, не успеет она оглянуться, а пока пусть хорошо учится. Астория попрощалась с Гермионой и упорхнула собирать вещи.       — Пока, хорошо вам повеселиться, — проговорила Гермиона и только хотела крутануться на месте, как в ее руку крепко вцепились.       — Стоять, — скинула свою теплую улыбку Паркинсон и прищурилась. — Ты можешь обмануть Асторию, но я вдоволь насмотрелась на твои методы решения проблем за эти месяцы. Это же ты уговорила Нарциссу сплавить нас с глаз, а Драко сейчас слишком подавлен и развесил уши. Зачем ты это делаешь?       — Паркинсон, немедленно отпусти мою руку, пока не лишилась своей, — бросила Гермиона холодный взгляд на свой локоть, и та отцепилась. Черноволосая ведьма, едва достававшая Гермионе до носа, выглядела угрожающе. Или хотела выглядеть.       — Ты не ответила на вопрос. Зачем тебе это все нужно, Грейнджер?       — А зачем ты бегала с высунутым языком все это время и почему сидела в моей квартире, слушая и делая все, что я говорила? — парировала Гермиона. — Тебе тоже это было бы не нужно, учитывая наше с тобой роскошное взаимопонимание все эти годы.       — Потому что мой друг сидел как зверь в клетке, и нет того, на что бы я не пошла ради него. Да, она тоже отчасти разыгрывала благодушие и легкость перед Асторией. Они все это делали, зная, что ее тонкое душевное равновесие было на грани все это время, и периодически она задыхалась, пытаясь справиться со стрессом. Гермиона даже отправила ее на прием к магловскому специалисту.       — Видишь, как оказывается, у нас с тобой много общего, Паркинсон. Ты бы уже должна понять, что морозить задницу по лесам и вытаскивать женихов из-за решетки — не самые невыполнимые задачи для меня, и для меня тоже нет того, чего я бы не сделала ради своих друзей. Они будут обязаны пожениться в течение года после окончания ее обучения. Так их придурошные отцы договорились. Тебе самой сильно нравится это условие? Идиотский контракт, заставляющий зубы Гермионы скрипеть.       — Нет. Я не разрешила так поступить со мной, и дело не в том, что я против Тори, — выдохнула и заявила собеседница.       — Но у них это так. И как ты думаешь, хорошо ей придется с этой фамилией, если все будут смотреть на них с презрением? Плевать в спину? Пусть все уляжется. Уедьте, посмотрите на мир. Она получит ту жизнь, которую хочет. А ты пригляди за своим дружком, чтобы пережил это все. Гермиона попрыгала глазами по девушке перед собой, которая помрачнела и чуть отвела глаза. Переулок был таким непримечательным и грязным, а они вели тут такие разговоры. Знали бы маглы, что творилось у них под носом совсем недавно.       — В чем проблема? — нахмурилась Гермиона.       — Ни в чем, — отрезала Паркинсон, и слишком быстро, чтобы Гермиона в это поверила.       — У вас там что-то происходит, и вы на пару с Нарциссой Малфой молчите. Тори тоже не знает, но я могу понять, почему вы не рассказываете ей. Она и так на успокоительном. Но мне-то можно сказать.       — Просто… я думаю, это будет сложнее, чем тебе сейчас кажется, Грейнджер. Ты не выносишь Драко, но он тоже человек.       — Я никогда этого и не отрицала. По нам по всем катком проехалось то, что устроил ваш хозяин, и…       — Он никогда не был мне хозяином. Гермиона с нежной тоской заметила интонацию и уловила мятежный огонек в глазах девушки перед ней, и она видела это уже в речах другого существа, который с гордостью заявлял о своей свободе.       — И отлично. Но сути это не меняет. И если ты считаешь, что твоему другу пришлось и придется непросто, то…       — Я все равно считаю, что ему нужно все рассказать. Что за дурацкая привычка перебивать, так еще и таким напором.       — Это было моим условием, Паркинсон.       — У меня есть имя, — поморщилась собеседница.       — У меня тоже, но ты же зовешь меня по фамилии.       — Ты своей фамилией гордишься, но у меня все иначе.       — Хорошо, пусть будет так, Пэнси, — раздраженно выдохнула Гермиона. — Ты помнишь, что это было моим условием. Я так захотела. Я не хочу впускать в свою жизнь вас больше, чем и так это уже есть, уж извини. Живите свою жизнь, а я свою.       — Ты не сможешь отгораживаться от нас вечно, если не хочешь потерять Асторию, — безапелляционно заявила Паркинсон. И как ей объяснить миллион причин того, почему она так чувствует? Она и так перетряхивает все грязное белье на потеху толпе и из войны сразу прыгнула в то, что зовется взрослой жизнью. У нее договоренность с Кингсли, и она делала все то, о чем они говорили, мечась между министерством и встречами. Она не может не закончить Хогвартс. Она хочет работать на нормальной должности. Если об этом всем прознает Рон, отношения с которым и так почти треснули по швам, то они разругаются навсегда — он и так ненавидит Малфоев больше всех из них троих, и что-то знает только Гарри, который поймал дзен, как только закопали тело Волдеморта. Она вынуждена была рассказать ему часть, опровергая слова об издевательствах над Джинни, и предложить ему выступить на суде. У них и так было много сложных разговоров за это лето, и слава Мерлину, что он пока не знает, что всю эту схему с судами провернула она сама. У семьи Уизли умер ребенок — их друг, брат и сын, и все это продолжает давить на них, как прессом. Гермиона не выдерживала видеть потухшую Молли Уизли, которая настаивала на регулярных обедах всех тех, кого она любит, потому что не хотела и глаз спускать теперь со всех них. Гарри приводил маленького крестника, и они не могли не дрожать, видя, как этот ребенок, оставшийся сиротой, меняет цвет волос, прямо как это было у его мамы, и имеет тот же мягкий нрав, какой был у его отца. Гермиона даже смотреть на него не могла долго, не видя перед собой лица тех, кто еще недавно был с ними. Она закрывала глаза и видела тела в большом зале Хогвартса, склоненные друг к другу в последнем прощании. А Кингсли наконец нашел ее родителей через министерство Австралии, и ей еще нужно окончательно разобраться с ними, пока они пытаются прийти в себя в Мунго, и заслужить их прощение, и видит Мерлин, это все не быстро и не просто. Они испуганы и ошарашены тем, что устроила их дочь с их памятью и жизнью, и в перерывах между интервью, встречами и мозговыми штурмами она бегает к ним, по новой рассказывая одно и то же, подбирая аргументы, слова и мольбы о любви, долге и необходимости. Она не хочет думать о Драко Малфое и всем их семействе больше, чем и так уже это сделала. Хватит с нее их. Она и так вспоминает о поместье Малфоев дважды в день, остервенело втирая в шрам мази. Она не прячет его, потому что это — свидетельство ее силы и памятник пережитому, но целители сказали, что это нужно, так как порезы были оставлены магическим ножом, а не просто ножичком, и он должен затянуться. Могут они хотя бы отстать от нее со своими откровениями и рассуждениями, что и как должен знать Драко-дери-его-черти-Малфой? Пусть приходит в себя после того, что ему устроили авроры. Если еще и он на уши ей присядет, она взорвется. Поймет ли что-то из этого Паркинсон? Возможно. Но ей она точно выкладывать это все не планирует. Астория это понимала и поддерживала ее, и Гермионе было этого достаточно. Глубокий вдох и выдох.       — Может да, а может и нет, — все, что она смогла ответить. — Посмотрим. Но сейчас я хочу так, и не спорь со мной.       — Ты не можешь мне приказывать, — изогнула бровь Паркинсон.       — Это не приказ, Пэнси. Я просто устала, — призналась Гермиона и сжала переносицу пальцами. — Ты же не злодейка и можешь понять меня. Дай мне тоже немного спокойствия, и видит Мерлин, оно мне теперь только снится. Я так много прошу взамен?       — Я не скажу сейчас, потому что ему и правда нужно прийти в себя. Но ты не сможешь утаивать это всю жизнь. Рано или поздно это всплывет.       — Как? — с сомнением приподняла брови она. — С Асторией мы договорились давным-давно. Нарцисса бережет его. Ты тоже. Все кончилось. Он свободен. Что у вас за дурацкое желание продолжать тащить эту сломанную шарманку дальше? Неужели она не понимала? Она тоже там была, хоть и видела меньше, но она тогда читала газеты намного больше, чем Гермиона.       — Не знаю. Но что-то мне подсказывает, что так и будет.       — Посмотрим. А теперь уезжайте, чахните в поместье, ешьте пирожные на фарфоровых тарелках, командуйте эльфами, любуйтесь розами или чем вы там занимаетесь в свободное время. Паркинсон пропустила это мимо ушей и посмотрела на то место, с которого аппарировала их общая подруга.       — Ты приглядишь за ней? Пока нас не будет?       — Да, обещаю, — кивнула Гермиона.       — А что потом? — протянула девушка перед ней, все так же таращась на пустое место на асфальте, и в ее голосе была растерянность. Гермиона не знала. Кто бы ей сказал. Но от нее же все хотели ответов.       — А потом мы подумаем, что делать дальше, и выдадим ее замуж. Я буду строить карьеру, она вить гнездо, а ты там сама придумай, чем тебе заняться. Кстати, чем?       — Не знаю, — провела Паркинсон ладонями по лицу. — Я… я разругалась с родителями, и теперь не очень понимаю, что вообще делать со своей жизнью.       — Вот и получишь ответ. Пока, Пэнси.       — До встречи, Гермиона. Они растворились в вихре аппарации, и газеты, валявшиеся в переулке, взметнулись в воздух, прямо как осенние листья, что скоро покроют землю.

***

Когда они вернулись из Омута, Гермиона попросила взять перерыв и уселась на диванчик в кабинете, массируя виски. Тот тонкий лед, по которому она бродила, тот, который замерз в январе этого года, все трещал и трещал у нее под ногами. Громко, возвещая о своем наличии. И это долбило ей по мозгам, заставляя испытывать то, что она давно не делала. Запрещала себе делать. Она сожалела. Она так сожалела все это время, что провела в этом доме. Если бы она только знала о том, как быстро оборвется жизнь Астории… Она бы никогда не предложила такое. Наверное, ей бы стоило придумать что-то другое, не обрекая в довесок еще одного человека на прозябание в министерстве, отрывая его от других близких. От нее. И если здесь все было туманно, то ссылка из Лондона не казалась ей теперь таким хорошим решением. Пусть бы разбирались с последствиями на месте, но у Астории был бы еще один год с теми, кого она любила. Для ее непростительно короткой жизни это было много. Долго, целая прорва времени, которой она ее лишила. Старуха с косой обрезала нить ее жизни, громко щелкнув ножницами, а Гермиона своими руками старательно выдирала из этой нити тонкие волокна, собирая их обратно тогда, когда считала нужным.       — Прекрати, — резко сказал Драко после наблюдения за ней. Он опирался бедрами на стол, цепляясь пальцами за старинное дерево, и знал, о чем она думает. Не могла не думать, потому что он тоже делал это, раньше. Но в этом теперь не было никакого смысла.       — Что?       — Прекрати этим заниматься. Ты не могла знать. Никто не мог. Тогда это было верным решением.       — Я могла отправить ее с вами, — выдавила Гермиона, чувствуя, как нарастает спазм где-то в грудине. Могла. Но тогда и Драко был бы другим, и сложилось бы все не так. «Бы» — это не то, что они могут себе позволить.       — Хватит. Никто не знал, что так получится. И ты забываешь, что и мы с этим согласились. Лучше расскажи о том, почему в воспоминании ты сидела с таким лицом, будто тебя потрошили до этого каждый день. И Гермиона рассказала. Просто вывалила на него поток сознания о том, что еще с ней происходило тем летом, обойдя лишь очень коротко тему Рона, ведь это точно не его дело. То, что не рассказала тогда Пэнси. Что только в общих чертах сообщала Астории. То, что шестым чувством знал Гарри. Драко настоял, а она все сильнее испытывала какую-то нездоровую тягу исповедоваться. Просто выложить то, как все есть, как все было, о чем еще она думала тогда, и гори оно все синим пламенем, если он это как-то использует. Устала она от этого всего, невыносимо. Хотя больше всего его заинтересовало, и как будто озаботило то, как сейчас с родителями, на что она, нахмурившись, ответила, что все хорошо, они все же вернулись в Австралию, потому что им больше нравится климат, и они видятся на праздники и перезваниваются. Но это не отменяло того факта, что Драко запутался. Он искренне, просто чертовски потерялся в том, что творится в голове у этой девушки.       — Грейнджер, ты же понимаешь, что это ненормально — положить столько усилий на то, чтобы мне жилось лучше? — сказал он таким спокойным тоном, как только мог. — И ты продолжаешь это делать даже сейчас. В эту самую дракклову секунду. Драко схватился за голову и провел руками по волосам. Весь его вид говорил о крайней степени непринятия и дискомфорта.       — Я делала это не ради тебя, а ради Астории. Гермиона даже поморщилась от того, что эта простая мысль не хотела отпечататься у него на подкорке.       — Что меняют твои мотивы? Точно, как же он мог забыть. Только напоминала она не ему, а себе.       — Ты должен понять одну вещь, — Гермиона сжала переносицу и решила донести мысль иначе. — Для меня это о разном. Есть ты в Хогвартсе, нахальный и гадкий мальчишка, не дающий нам с Гарри и Роном проходу. Есть ты во время войны, такой же потерянный ребенок, но по другую сторону баррикад в той комнате Мэнора, а потом на метле в Выручай-комнате. Есть ты, читающий Скорпиусу на ночь. Есть ты сейчас, стоящий передо мной, где мы объединены общим горем. Это твое и мое, как бы это не звучало. А ты в зале суда, на свадебных фотографиях с Асторией и в статьях о пожертвованиях — для меня это не человек, это идея, которую я воплощала ради нее. Ты не имел к этому отношения, только она. Драко замолчал на пару минут, переваривая эту мысль. Что ж, это имеет смысл, но огромного чувства беспомощности в своей собственной судьбе это не отменяет. И если бы не маленькая кудрявая девушка перед ним, эта судьба сложилась бы намного хуже. А она сидела с таким видом, будто он должен подтвердить мысли в ее голове о том, что она сделала недостаточно.       — Я заметил, что во всех тех воспоминаниях, что ты мне показала, ты не называешь меня по имени или даже по фамилии. «Твой жених», «он», «твой дружок», «Ваш сын» или вообще без указания принадлежности, только мысль, — уточнил он еще одну вещь, которая резала его слух. Какой разгон от этого до «Драко», и всего за один день и годы между.       — Да, это так. Я тоже заметила, — подтвердила она. — Все со временем привыкли, а я даже не обращала внимание. Мои воспоминания о тебе обрываются финальной битвой и продолжаются с той встречи в министерстве у Кингсли. Для меня в моем восприятии тебя существенно ничего не менялось до определенного момента, как бы Астория не пыталась. Я не хотела это слушать, извини. Это про ваши взаимоотношения, а не про наши с Асторией или про наши с тобой. Она попялилась в стенку еще немного, обдумывая еще что-то, и он ее не торопил.       — В зале суда я даже смотреть на тебя не могла, настолько я была сконцентрирована на мысли о том, чтобы донести до этой кучки лживых святош в сливовых мантиях, что еще двум искалеченным войной людям не место в Азкабане. На балах я видела тебя только мельком. Астория даже убедила меня стереть из моей памяти разговор с тобой после суда, хотя я считаю это сейчас ошибкой. Я знаю, что он был, и знаю, что Астория не хотела, чтобы я держала на тебя зло, но что именно ты мне сказал — я не помню. Драко кисло улыбнулся. Да, вот и еще одно напоминание. И как же легко он удовлетворился тогда тем объяснением.       — Не то чтобы ты многое потеряла. Если хочешь, могу показать, хоть бы и предпочел не делать этого.       — Думаю, в цепочке событий это несущественно, но как и ты, я бы хотела наверстать утраченное. Они даже не ныряли в это маленькое воспоминание-презрение, изучая его из реальности. Каменные стены, тот самый коридор. Место боли и борьбы. Гермиона наблюдала свое сосредоточенное лицо и белое, худое, изможденное лицо Драко. Астория и Нарцисса что-то обсуждали в стороне. Все свидетели уже ушли, Пэнси упорхнула забрать палочку и вещи, Блейза вызвали уладить какие-то проволочки у секретаря из-за штрафа. Гермиона собиралась уйти, но Малфой подошел к ней я выплюнул:       — Я не записывался в твой новый объект заботы. Неужели уже все домовики подняли восстание? Или маленькой героине войны с комплексом спасателя настолько скучно живется, что нужно взяться за обделенных Пожирателей смерти?       — Считай, что ты что-то вроде домового эльфа для меня. Он вышел из зала суда свободным человеком, и первое, что он сделал — это пошел по знакомому пути: выплеснул злость на мир на единственного человека, оказавшегося рядом, и который для этого сгодился.       — И что за ерунду ты ляпнула? Богатая фантазия?       — Если только у тебя самого.       — Зачем ты вообще пришла? Кто тебя просил?       — Просто я лучше тебя, вот и все. Драко из воспоминания всматривался в ее лицо пару секунд, но, так и не получив нормального ответа, стремительно зашагал прочь к матери и суженой. Гермиона из воспоминания проводила его отрешенным взглядом. Дальше Гермиона помнила: Астория убедила ее забыть об этом, и не будь Гермиона так измотана последними неделями ее жизни, она бы отказалась. Но соблазн вычеркнуть из памяти эту язвительную ремарку, оскверняющую ее дружбу с Асторией, и ласковый голос были слишком сильны. Легкий шепот, и ничего не осталось. Да, Астория действительно стала мастером в этом заклинании. Драко тяжело вздохнул и уставился в потолок. Гермиона не могла выдержать этого. Этот человек и так переживал потрясение за потрясением, и это даже не была половина правды. Она представила себя на его месте и впервые ей пришла мысль о том, что вряд ли бы она реагировала на это так спокойно. Она бы кричала, рушила мебель и материлась. Но он из раза в раз находил в себе силы возводить стены вокруг разума, стискивать зубы и анализировать. И всегда на фоне была мысль, что на кону стоит жизнь Скорпиуса, и Драко выдерживал это с достоинством, фирменным остроумием и искренним удивлением. Ни к чему ему еще нести груз вины за слова, сказанные в гневе. Гермиона подошла к нему, положила ладонь на его щеку и легко провела пальцами. Драко прикрыл глаза и прижался щекой к ее ладони.       — Драко, это не изменит моего мнения о тебе. После того, что мы все пережили, это не имеет значения. Не неси еще и этот груз, оно того не стоит.       — Просто постой так еще минутку. И мы продолжим, — тихо выдохнул Драко и теснее прижался к ее ладони. Ай, словно ножом по сердцу. Гермионе было больно за него, за себя, за то, что им приходится вновь проходить через все это. Она похоронила эти воспоминания и с ударным усердием бросилась строить новый мир, где смог бы жить маленький Скорпиус. Так она пообещала умирающей подруге, и это было тем, что она умела лучше всего. Но Драко все еще жил в этом кошмаре каждый день, и он железными клещами тянул его обратно, напоминая о себе в особо пасмурные дни. Пока все пустоты не будут заполнены новыми фактами. Драко открыл глаза и деликатно отстранился. Момент прошел.       — Мне сложно понять это все, Грейнджер. Я просто жил свою жизнь. Так, как умел. Я стараюсь принять тот факт, что моя мать, моя жена, моя подруга и моя… Драккл, я даже не знаю, кем ты мне приходишься, — Драко не повышал голос, в нем слышалась лишь усталость. — Подруга моей умершей жены? Бывшая школьная неприятельница, ставшая вдруг столпом всего моего мира? Коллега по работе, хранившая столько секретов? И ты мне рассказываешь все эти вещи. Ты говоришь о том, как по-разному воспринимала меня все эти годы. Рассказываешь о своих обещаниях и своем долге. И я не знаю, как теперь относиться к твоему присутствию. Что ты делаешь сейчас? Отдаешь дань памяти Астории? Скорпиус тоже часть программы по спасению одной отдельно взятой ячейки общества? Или ты делаешь сейчас это для меня и моего прошлого? Или ради Скорпиуса и его будущего? Где в этом уравнении ты настоящая? Где в этом настоящий я? Чем вообще мы занимаемся? Пока Драко говорил, Гермиона впилась пальцами в каменный обод Омута. До боли, до побелевших пальцев. Все настолько запуталось, что выбраться из этого клубка просто невозможно.       — Я не знаю, что тебе сказать, — прошептала Гермиона. — Я столько лет так жила, что просто не умею иначе. Не могу отделить одно от другого.       — Почему так получилось, как ты думаешь? — спросил Драко, и сам зная ответ.       — Я жила так с одиннадцати лет, где дружба, долг и спасение близких шли неразрывно. Я не умею дружить, не жертвуя, не борясь, не помогая, — Гермиона смахнула слезы. — Но что я никогда не делала, так это не относилась к Скорпиусу как к проекту или как к долгу. Это маленький лучик света в этом аду из наших страданий. Скорее весь мир для меня — это один большой проект о том, как сделать его лучше для твоего сына. После смерти Астории эта мысль заставляла меня подниматься по утрам. Мне иногда кажется, что война не заканчивалась, что никогда не наступит это «долго и счастливо». Его просто нет. Так нельзя, и Драко это понимал. Нельзя ставить одного человека, даже Скорпиуса, на пьедестал всего мира. Даже обязанность Драко, как отца, единственного оставшегося родителя, быть для сына сильным, любящим, но не зацикленным. И уж точно это все не ее бремя. У нее должна быть и своя жизнь, свои стремления, свои желания и время на себя. Она убедила себя в том, что так лучше, правильнее. Вина — вот что Грейнджер испытывает постоянно. Мало, недостаточно, нужно больше. Вина ее толкала, когда она сначала отвергла Асторию в тех пропитанных юношеским максимализмом воспоминаниях, а потом не могла смотреть ей в глаза, пообещав сделать все, и сделала, переступив через неприязнь и собственные болезненные воспоминания. Вина ее толкает сейчас, заполняя и заставляя сожалеть о том, что уже не исправить. И во многом вина ее заставляет помогать Скорпиусу, потому что, по представлениям Грейнджер, она не уберегла его мать. Она забывает, что они тоже там все были. Вот что движет ей. Он видел это сейчас так четко. Астория написала в том письме из шкатулки, что Грейнджер никогда не просит ничего для себя. У него были такие разные версии: упрямая гордость, вера в непогрешимость или банальное высокомерие. Но что, если она просто не верит в то, что ей помогут, если она не отдаст что-то взамен? Она заключает сделки, потому что предлагает обмен. Это понятная ей категория. Так ее научили. И она все отдает и отдает, если просят ее, и нет этому конца и края. Ей нужно верить в какую-то слепую цель и давать кому-то обещания, так уж она устроена. Все во имя Гарри Поттера, все во имя всех преследуемых маглорожденных этого мира, все во имя Астории Гринграсс, все во имя Скорпиуса Малфоя. И лишь случайность в библиотеке, произошедшая из-за неприкаянности Астории в юности, толкнула их всех в орбиту заботы этой ведьмы. Удивительной волшебницы. Ее сердце больше, чем у всех, кого он знает. Когда боги создавали ее, то случайно капнули на трепещущий орган немного Увеличивающего зелья, сделав то вместительнее и сильнее, чем у любого другого человека на планете. Она не видит никаких границ в том, чтобы перестать проявлять свою заботу и преданность. А кто заботится о ней? Кому она позволяет это делать? Она не понимает, что больше всех нуждается в этом она сама. И самое малое, что он может сделать для нее — это помочь ей вернуться на свои собственные рельсы. Но не сейчас. Пока они застряли в этом чистилище, у них есть один путь — разобраться с этим всем, а дальше разгребать последствия. Драко отцепил ее пальцы от чаши взял их в свои ладони. Теперь настала его очередь в маленьком физическом утешении. Он вообще не умел это делать, но что ж, научится. Он ободряюще улыбнулся.       — Знаешь, пока ты продолжаешь использовать слово «наш» и пытаешься рассуждать о каких-то наших взаимоотношениях, у нас есть возможность поговорить, когда между нами не стоит призрак Астории. Пора побыть просто Гермионой и просто Драко. Солнце уже садится. По-моему, там Бруна что-то делает со Скорпом в саду, пойдем им поможем. Гермиона улыбнулась в ответ, вытерла одной рукой уголки глаз и кивнула. Но руки так и не отняла.       — Пойдем. А об остальном подумаем чуть позже, — повел он ее к выходу из кабинета. Драко утянул ее в закат, который несмотря ни на что освещал этот мир своим, особенным сиянием, и впервые за все время, прошедшее с момента крушения ее мира, она позволила себе мысль, что однажды это закончится. Но лишь возможно.