Тайна хрустальной шкатулки

Столовая, где она уже выбрала и облюбовала место, стала Гермионе уже какой-то привычной. Знакомой. Как будто всегда так было. Здесь Малфой рассказывал ей свои воодушевляющие планы по международному проекту, здесь она первый раз увидела Скорпиуса и здесь она принимала пищу вместе с этим семейством, нынче урезанным, от которого раньше открещивались. Нельзя так привязываться к месту, из которого она рано или поздно уйдет. Пока Малфой непринужденно о чем-то болтал и жестикулировал, она вглядывалась в него и пыталась понять, чего же он хочет. Она могла понять интерес к рассказу о нем самом, собственных жизненных обстоятельствах, но он также интересовался и тем, что рассказывала Гермиона о себе. Они явно сворачивают куда-то не туда, чему она не знает причин и названий, и ей стоило бы притормозить со своими откровениями. Вчерашняя слабость никогда не была ее моделью поведения, а потому стоило прикрыть дверь в собственную душу, которую она так неосторожно оставила распахнутой. Она мало знала об этом человеке. Пусть он расскажет об этом всем хоть всему миру, ранят ее вовсе не последствия.       — Я спросил тебя прямо тут, почему ты выбрала образование. Расскажешь теперь? — наконец спросил он. Гермиона отпила немного тыквенного сока, смачивая горло.       — Это как раз и произошло в то время в Хогвартсе, — последовал ответ в возникшей паузе.       — Почему? — уточнил Драко, намазывая масло на тост.       — Не будет какой-то особо долгой прелюдии, просто так вышло, что меня на это вдохновила Тори, — пожала плечами Гермиона.       — Чем вы занимались в тот год в школе?       — Мы вернулись. Астория училась, но после всего произошедшего мне сложно было просто сидеть и зубрить учебники, к тому же, у меня были обязательства. Я углубилась в то, что система образования, в том числе, способствует сначала межфакультетской вражде, а потом это распространяется на все общество волшебников. Наблюдала весь год за школой со стороны и оценивала эффективность работы. Наше сообщество маленькое, и я решила воздействовать не на следствия — неравенство, предрассудки, а на причину. Повлиять на умы волшебников с детства проще. Астория рассказывала мне о забытых волшебных традициях, вас же этому учат, и так пришла идея возродить их и… Драко тоже наблюдал за ней. И с самого утра она ходила с таким лицом, будто все вокруг невероятно ее раздражает. Она была молчалива. Казалось, она готова сбежать отсюда в любой момент, но вряд ли хотела этого до конца. Конечно, Гермиона Грейнджер в момент слабости, и он это увидел. Понимает ли она, что он уже не в той своей ипостаси, которая бы ходила вокруг да около или, наоборот, цепляла за это? Эта ровная и прямолинейная тропинка была такой привлекательной.       — Ты закрылась, — перебил он ее и отложил приборы.       — Что? — нахмурилась Гермиона.       — Ты вешаешь мне на уши сейчас то, что ты скармливаешь газетам, и тем же тоном, что ты выбираешь для пресс-конференций. Ты закрылась. Какое-то время раздавался лишь перестук вилки о тарелку под его внимательным взглядом.       — Не думал, что то, что я им говорю — это и есть правда? — наконец непроницаемо ответила Гермиона.       — Неа, — тут же откликнулся он. — Теперь я точно уверен, что это стопроцентное вранье по части причин. Такая, как ты, не выбирает что-то только из рациональных соображений. У тебя всегда есть какой-то крючок, который толкает тебя на это. И только потом ты прогибаешь весь мир для того, чтобы этого добиться. Гермиона тоже откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. Много-то он знает.       — Думаешь, что теперь так хорошо понимаешь меня?       — Думаю, что лучше не сказать ничего, чем соврать мне сейчас, — уверенно заявил Драко.       — На самом деле, в контексте того, ради чего это все затеяно, это неважно, — переключилась Гермиона. — Мы сразу можем перейти к той части, где мы искали лечение для Тори. Это самое главное сейчас. Про твой суд, который так тебя взволновал, я рассказала все и даже больше.       — Снова ложь, что это неважно.       — Зачем это нужно лично тебе? Вопрос хороший, и Драко имел на него очень смутный ответ даже в глубине души, и даже самому было трудно выцепить его на поверхность.       — Не думала, что мне и правда интересно и важно это услышать? — приподнял брови он. — К тому же, давай представим, что мы обсудили все, что, по твоему мнению, важно. А что будет дальше?       — И что же? — легко спросила Гермиона и вернулась к поеданию своего завтрака.       — Ты мне скажи. Мы же не запремся тут навечно, бегая между Омутом, садом и детской. Ей было жаль, что нельзя сделать так. Прятаться от мира очень приятно.       — Я не знаю. Вернемся к обычной жизни, — пожала плечами Гермиона и отправила ложку каши в рот.       — Верно. Я продолжу работать в твоем отделе и решать вопрос со здоровьем Скорпиуса, — ответил Драко, следя взглядом за ее наигранными движениями, которые больше не способны его обмануть. — Ты из этих переменных никуда не денешься, но сомнительно, что у нас получится соблюдать ту же рабочую дистанцию, как до этого, как ты считаешь? Она ничего не ответила, жестом призывая продолжить умозаключения. Его пристальное внимание и уверенность в своих словах действовали ей на нервы. Чертов таран.       — Тебе наверняка захочется еще пообщаться с ребенком, вы хорошо ладите. И ты уже точно друг семьи, ведь что-то изменилось от «миссис Малфой» и натянутой улыбки до «Нарцисса то, Нарцисса это». Как и сейчас ты самая близкая подруга для Пэнси, это тоже остается неизменным. Не думала, что раз ты теперь не серый кардинал моей жизни, а вполне явная фигура, то мне и не захочется никуда тебя прогонять из нее? Гермиона раздраженно стукнула бокалом с соком о стол громче необходимого.       — Как будто ты говоришь обо мне, как о бездомном щенке, и раздумываешь, оставить ли меня еще на одну ночь в амбаре.       — Это ты так воспринимаешь, — удовлетворенный своими выводами, отозвался Драко и выдал следующие слова, почти не раздумывая. Хотелось треснуть себя по лбу, но вроде как и нет. — А мне просто нравится проводить с тобой время, вот и все. Если ты умудрилась вписаться в жизни почти всех, кто меня окружает, то почему я не могу хотеть того же?       — Я не знаю, чего ты хочешь, — ответила Гермиона, заглядывая через его плечо в окно. — Как же у вас всех получается сладко лить в уши.       — Что есть, то есть. Но это не значит, что это не может быть правдой. С доверием есть много проблемок, и они оба это знали. Кажется, концепция «секрет за секрет» в самом начале работала прекрасно. Драко склонил голову на бок и наблюдал за Грейнджер, которая смотрела куда угодно, только не на него, и мучила свой бокал. Он намазал еще пару тостов и положил ей на тарелку.       — Давай так. Спроси меня о чем-то, что, как ты считаешь, я не расскажу кому попало. Что-то личное, взамен нормального рассказа о том, почему Гермиона Грейнджер нынче не спасает нюхлеров из лап тирании или не возглавляет восстание гриндилоу, — очаровательно улыбнулся он, но на Грейнджер это не работало. А жаль. Он проследил за еще одним взглядом, в то место, которое влекло ее, как магнит. Сколько же гипотез спрятано между этими кудряшками, собранными в небрежный пучок на макушке. Ей и правда удобно так носить палочку? Казалось, все это держится на честном слове, и только усилием воли он сдерживался, чтобы не поправить. Но это было иначе, и к этой Грейнджер, так отличавшейся от министерской, он не мог и сам относиться иначе. Ее показная незаинтересованность веселила.       — Хотя знаю, что ты спросишь. Я все ждал, когда же твое любопытство победит, но, видимо, нужно взять все в свои руки, — наигранно тяжело вздохнул Драко. — Удивлен, как ты вообще еще не лопнула от нетерпения, потому что ты прослушала все, что я рассказывал про обмен студентов с США, пока пялилась на нее. Наблюдательный засранец.       — Ты невыносим, знаешь? — сдалась Гермиона и хрустнула тостом.       — Дозавтракай, и я устрою тебе еще один фокус с раздеванием, — довольно ухмыльнулся Драко и допил сок. Гермиона возвела глаза к потолку. Дракон — это тоже змей, только большой, да? Много же она узнает о драконах за это время.

***

Вопрос о том, чем только они занимаются, плавал у нее на подкорке, но отказаться от этого в данный момент Гермиона была не в силах. Драко снова расширил и закатал рукав.       — Придержи, иначе у меня будет занят рот или затечет шея, — попросил он. Ну и что ей оставалось делать? Конечно, она придержала. Слишком близкое вторжение в личное пространство друг друга с контактом кожа к коже, и, наверное, были еще какие-то варианты, но в голову они не пришли. Как всегда, лучшие и логичные решения придут в ночных думах о прошедшем дне, как и всегда. А пока она внимательно слушала о каждом из символов на бледной коже. Многие были понятными и так. Всякие рунические письмена, разбросанные то тут, то там, имели мало смысла для маглов, но много для волшебников. Сила, защита, благополучие… Это было несложно, и она сама знала эти значения. Ее и не особо удивляло, кроме чего-то, символизирующего рассвет и возрождение. Немного из греческой мифологии, и, конечно, этот нарцисс не мог удержаться от увековечивания собственного имени, и объяснил рисунок дракона Ладона, которого Гера поместила в саду Гесперид для охраны дерева с золотыми яблоками. Он осуждал Геракла, который, добывая эти яблоки, убил дракона. «Он просто делал свою работу, а тут приходит какой-то варвар и ни с того, ни с чего решил махаться с ним» — так он это прокомментировал. Конечно, как же еще. По легенде, после гибели Ладона Гера отправила его на небо. Так появилось созвездие Дракон, которое вечно извивается вокруг Полярной звезды, подобно Ладону, который вился вокруг дерева с золотыми яблоками. Где-то сбоку было и само созвездие, и Драко довольно улыбался под ее закатанные глаза. Ладно, это хотя бы не настолько в лоб, и он не просто набил огромную морду какого-нибудь китайского огненного шара. Такая претензия на интеллектуальность. Когда она спросила и провела пальцами по отрубленной голове медузы Горгоны и Посейдоне, выведенных чернилами, он пустился в долгие объяснения о том, что знает это миф намного лучше, чем просто как о подвиге Персея. С сожалением отметил, что ему жаль девушку, которая обратилась за защитой к Афине, и которая разозлилась на нее за осквернение храма, сделав чудовищем, а также о том, как он осуждает Посейдона, который думал только чреслами, но при этом ему нравятся сила моря и сила мифа, заточенные в сказаниях древних.       — Ты это только что для меня сочинил, да? — снисходительно заметила Гермиона, смотря в блестевшие лукавством серые глаза.       — Конечно, нет, — закусил Драко ухмылку зубами. Гермиона вздохнула и слегка шлепнула его по руке.       — А на самом деле?       — Мне понравился эскиз, — признался он. — И еще Медуза похожа на Пэнси… в гневе.       — Какой же ты мальчишка иногда, — цокнула Гермиона под его грудной смех.       — Но-но-но! Я и правда так считаю, что я тебе только что рассказал. Неужели тебе не жаль ее тоже? Драко следил, как она, зависнув, бегала пальцами где-то по бицепсу, вызывая у него какие-то странные ощущения. Не успел он задуматься, кому же он вообще так подробно рассказывал об этом, но она прокашлялась и вернула осмысленность.       — Жаль, но не во всем. Да, она была использована и не единожды. Медуза была изгнана из царства людей, и будучи чудовищем, Медуза стала мишенью для сильных мира сего, выступая как трофей. Богиня предала Горгону и потом, вручив ключи от ее смерти Персею, посчитав, что его подвиг важнее. Вопрос приоритетов, как и обещание ее защищать, как в храме. Позже Медуза была вынуждена даровать потомство Посейдону, Пегаса и какого-то великана, убита тоже хитростью, и ее голова и кровь служила чужим целям и после смерти. Но почему-то Горгона не подумала, что то, что ей даровала богиня — это не только наказание, но и защита, даже от богов. В ней была сила, которую она считала проклятием. Горгона решила сбежать на другой конец Земли и спрятаться, принимая на себя роль жертвы, а я жертв не люблю. Драко побегал глазами по Грейнджер, которая о чем-то задумалась, снова постучав подушечками пальцев по рисункам. Они точно не только о мифологии говорят.       — Возможно, ты и права, — все, что он смог сказать, и она вздрогнула и убрала руку.       — Хорошо, это все понятно. А как объяснишь то, чем ты перекрыл темную метку? Да, точно. Импульсивные решения со смыслом. И чем ей только так нравится трогать эти чернила? Она вообще себе отдавала отчет в том, чем занимается? Вряд ли.       — Ты же знаешь историю Люцифера?       — Конечно, мои родители верующие, — удивилась Гермиона. — Странно, конечно, учитывая, что я — волшебница, но не мне об этом судить. Но у тебя изображен не совсем он.       — Не он, — согласился Драко. — Изображение мало имеет отношения к реальному смыслу, это просто картинка из каталога. К тому же, я так себе эксперт в этом, по понятным причинам. Но Гермионе она казалась красивой и сама по себе. Тень и свет внутри одного лица, и не было до конца понятно, что же побеждает. Ему подходило, хоть и выбрал он ее неосознанно.       — И что же ты вкладываешь в это? И откуда ты это все знаешь? Один мулат любит рассуждать о таком больше жизни.       — Есть плюсы дружбы с Блейзом Забини, — улыбнулся Драко. — Кстати, с ним ты дел наворотить не успела?       — Нет, как-то не довелось, но я буду держать его на карандаше, — усмехнулась Гермиона. — Так что?       — Ты же знаешь и сама, о чем эта история.       — Она о гордыне. Гермиона считала в его лице, что мол, и рассуждать тут больше не о чем, но приподняла брови, как бы призывая пояснить свою мысль. Драко поразглядывал себя.       — Он был одним из самых совершенных созданий, но и этого показалось мало, и вот к чему это его привело. Его свобода превратилась в хаос. Ему дали выбор, и вот как он им распорядился. А еще Люцифер возненавидел то, что люди, а не ангелы, созданы «по образу и подобию», и он желал все большего и большего, купаясь в своей заносчивости и тщеславии. Гордыня его сгубила, и не оставила никаких шансов на прощение. Ад был создан не для наказания, а как отсутствие Бога и обречение на одиночество. Мне проводить параллели или уже и так все понятно?       — Без тьмы нет света, Драко, — положила Гермиона подбородок на кулак, разглядывая его задумчивость. — И ты считаешь, что заслуживаешь такого же пути за свои проступки?       — Не знаю. Наверное, я все же вовремя остановился.       — Эта история не о тебе. Может, ты и мятежный, но не в этом смысле. В тебе есть гордыня, но вряд ли та, о которой идет речь. А та, какая и была — разве она есть сейчас? Не думаю.       — Ну, вот это и служит мне напоминанием. Достаточно личное откровение? Драко постукивал пальцами по губам, смотря куда-то вдаль. Он ей сказал как-то, что видит в ней нечто темное, одержимость, которую он уже наблюдал. Что ж, видит ли он сам себя таким? Он любитель порассуждать внутри себя, это всегда видно по появляющейся морщинке между бровей. С таким лицом не думают о глупостях. Но было еще кое-что.       — Чем вы занимались в тот год? Кроме постижения тату-искусства маглов. Пэнси немногословна. Говорит, что было весело, и вы много путешествовали, и еще о том, что ты был совсем другим. И эти фотографии очень сбивают меня с толку.       — О, да. Пэнс до сих пор мне припоминает иногда.       — Расскажи, — попросила Гермиона. На просьбы он реагировал намного лучше, чем на то давление, которое он иногда применял к ней самой. Драко наконец опустил рукав на место, и закусил губу, вернувшись в свое кресло.       — Думаешь, чем-то хорошим?       — Я не знаю. Как-то часто она произносит эти слова в последнее время, и ей это не нравилось.       — Ох, Грейнджер, это не история о розах и фарфоре, как ты предположила. Оно тебе надо? Ты можешь сделать выводы уже исходя из того, что я рассказывал.       — Не очень честно уходить от ответа, — заметила Гермиона, смахивая невидимую пылинку с рукава.       — Дело не в том, что я ухожу от него, — мягко улыбнулся он. — Сомневаюсь, что твоя внутренняя моралистка оценит эти откровения.       — Ты слишком высокого мнения о ней.       — Неужели?       — Пэнси как-то обронила такое странное словосочетание, после вашего возвращения. «Мы из клуба неосуждающих». Подозреваю, что на то были причины? Но мне понравилась фраза. Драко глубоко вздохнул, пока Грейнджер открыто глядела на него, ожидая ответа. После суда вряд ли он ее чем-то шокирует, но оторви Мерлин длинный язык Пэнси Паркинсон, хоть в этом они с Грейнджер согласны.       — Что ж. Мама уехала в поместье во Франции, и мы тоже там были какое-то время. Ей там нравится. А что до нас… — он покусал нижнюю губу, разглядывая паркет и собираясь с мыслями. — Ты должна для начала понять, в каком состоянии я находился тогда. Твое представление о правильном и то, что считается хорошим в целом, сходились в той войне. Но у меня — нет. Отлежавшись после лечения, я был… — замялся Драко и переформулировал. Она же опять решит, что крайняя. — Мои идеалы и представления о жизни рухнули, как карточный домик. Отец в тюрьме, наша семья мягко говоря не в фаворе, мы все травмированы событиями в нашем доме. Тогда еще было непонятно, чем я буду заниматься по жизни и где вообще мое место в этом мире. Мне казалось, что моя жизнь рухнула, не успев начаться. Мне не нужно было искупление, мне нужен был смысл. Грейнджер кивнула. Драко отошел к окну, как всегда делал, когда хотел найти для себя немного статичности в окружающем пейзаже. Некоторые привычки неизменны.       — Пэнси тогда почувствовала себя свободной. Она мало натворила в целом и уж точно не считала себя ни в чем виновной, но она поняла, что может вырваться из той жизни, которую ей всегда навязывала семья, и которую она не хотела. Думаю, знакомство с тобой чем-то помогло ей. Блейз всегда был… Блейзом. Он неугомонный исследователь этого мира и искатель приключений. Всегда таким был и будет. Ну, ты понимаешь.       — Да, я понимаю, — еще раз кивнула Гермиона. Он всегда так мягок, когда говорит о них.       — По твоему совету мы уехали. Сначала мы не очень понимали, что делать с нахлынувшей свободой, так как никогда ее в полной мере и не имели. Ожидания родителей, нашего общества, школы, потом Пожирателей. Тебе может казаться, что наша жизнь в детстве была простой, богатой и беззаботной. Но по факту ваша троица была свободнее нашей, потому что мы не могли делать то, что хотели. Никогда. И личные желания со временем исчезли, не считая мелких глупостей. На каждого на нашем факультете был свой долгоиграющий план на всю жизнь, кроме Блейза, наверное. Его мать рано или поздно поняла его натуру. Но им еще повезло, что их не успели обещать кому-то для брака. Гермиона бросила взгляд на столик с колдографиями, где сдержанно улыбалась Тори в окружении их троих. Это все еще казалось странным.       — Ты говоришь так, будто сожалеешь о браке с Асторией. Драко потер виски. Ей так сложно понять это все. Грейнджер бы никогда так не сделала и послала бы любого, кто ее бы попробовал к чему-то принудить, сразу же. Кроме Бруствера, но этот авторитет она хотя бы признавала. Но в Драко не было ее храбрости.       — Я сожалею не о нем, а о том, что у меня даже не было никакого выбора. Я рад, что появился Скорпиус, и мы прожили какое-то время вместе, но своего сына я бы никогда не принудил к чему-то такому. Я ценю наши традиции, но это противоречит текущему моему представлению о свободной воле. Так вот. Тогда мы не знали, что это такое. Вся наша жизнь превратилась в руины, и на этих руинах выросла вседозволенность. Нам в какой-то мере сорвало башню от этого чувства. Все это приправлялось постепенным осознанием своих поступков и переоценкой ценностей. Вокруг был такой огромный мир, о котором мы ничего не знали, и столько всего. Я очень много исследовал, что мне нравится на самом деле, а не что мне привили. Мы путешествовали, жили в основном в магических районах, но иногда бывали и в мире маглов. Это был полный шок.       — Но это не все, верно? — спросила Гермиона, когда он вернулся на свое место. Он смотрел прямо на нее, оценивая дальнейшие реакции от своих слов. Будто всегда пытался найти там что-то… а что? Что Гермиона может ему сказать? Он жил жизнь, как умел, это было верно сказано, как и они все. Едва ли кто-то их научил этому. К чему тут осуждение? Не к месту вовсе. Ей бы с самой собой разобраться.       — Верно. И, ты можешь догадаться сама, что как и всех отбивших от рук деток, нас потянуло в том числе на все запретное. Думаю, ты представляешь, на что именно, какие сомнительные развлечения можно найти и как весело иногда бывает под градусом и не только. Лично у меня это превратилось во что-то вроде желания взять от жизни все, что возможно, живя одним днем. Блейз, в конце концов, уже ближе к возвращению, даже потащил нас в какой-то испанский монастырь, вроде как исследовать религиозную культуру маглов и помогать обездоленным, чтобы почувствовать контраст. Не скажу, что это сильно помогло, — усмехнулся Драко. Он бы выпорол Скорпа, узнай о таких проделках. — Так что, пока ты думала о судьбе этого мира, Грейнджер, мы кутили на всю катушку. Ты наверняка и так не лучшего мнения о моих моральных принципах, что ж, снизь планку еще. Как я уже и говорил, тебе бы вряд ли понравилось то, что ты бы увидела. Хорошая история? — усмехнулся Драко. Это Гермиона — наивная идиотка, или он хочет выставить себя хуже в ее глазах, чем он есть? Или все одновременно? Вопросы без ответов.       — Я не стану тебя судить. Продолжай, — лишь сказала Гермиона.       — Это сейчас я отношусь к этому так, но тогда нам и правда было очень, слишком весело и не всегда отдавали отчета себе в этом. Однако ни о чем не жалею, что такое было, раз уж мне это помогло переоценить свою жизнь и представления о правильном. В конце концов, я перебесился и решил попробовать построить что-то новое. Я вернулся в Лондон последним, и, чтобы что-то построить, для начала нужно было подтянуть хвосты. В последующее время, вплоть до известий о самочувствии Астории, у меня была очень стабильная и спокойная жизнь. Официальная помолвка, свадьба, беременность Астории. Нужно было отладить дела семьи, которые были не в лучшем состоянии из-за войны и моего отсутствия. Нашел надежных поверенных и потихоньку начал приводить дела в порядок. Гермиона внимательно слушала его и пыталась понять, что же вызывает у нее такой диссонанс. Его слова и тон в некоторых местах рассказа будто не сходились между собой. Он не понимал до конца себя, а не пытался задурить ее. И она не стала задавать глупых вопросов, знала ли Тори об этом. Конечно, нет, не знала. Какую же красивую картинку они все рисовали перед ней, а она делала вид, что верит. Какие же они все лжецы.       — Что ж, это было и было, — пожала плечами Гермиона. — Сейчас ты уже отец и ведешь вполне достойную жизнь. Что тогда не дает тебе покоя? Ты говоришь, что не жалеешь, но что-то тебя тревожит.       — С чего ты взяла?       — Потому что я знаю, как это бывает. То, что ты описываешь. Это как раздвоение личности. Но я могу принять это в себе. Я могу быть умницей, отличницей и примером для подражания, а могу быть жестокой, манипулировать и переступать через какие-то высшие идеалы. Могу украсть дракона, не думая о последствиях, и сговориться с твоим отцом в Азкабане, а могу вязать шапочки домовым эльфам и помогать больнице. Могу биться рогами за будущее школы, а могу провести бал-фальшивку, чтобы помочь подруге. Это все часть меня. Мы не можем быть только черно-белыми. И как будто ты до сих пор не можешь уложить в голове, насколько разным ты можешь быть, и чувствуешь из-за этого неуверенность. Это все — настоящий ты. В разных своих проявлениях. Подумай об этом.       — Что тогда это говорит о нас самих, если мы не можем держаться одной линии поведения? — выдохнул Драко.       — Это говорит только о том, что мы лишь люди, Драко. Лишь люди. Он ничего не ответил, и Гермиона бросила взгляд на ряд фоторамок на столике.       — И это тоже не все, верно?       — Конечно, не все, — ответил Драко, глядя в глаза, но, видимо, что-то в его лице подсказало ей, что уточнять не стоит. Она не понимала, о чем спрашивала. Не понимала же? Откуда бы ей знать. В ее картине мира нет такому места. Вряд ли кто-то из ее благородных друзей так делал, не говоря о ней самой, и едва ли Пэнси говорила о том, чем конкретно они занимались, выбирая случайное место на карте. Много грязи и отрицаний последствий, совсем неаристократично. Рассказать ей, как он придумал себе новую личину для того года и не отказывал себе ни в чем? Буквально ни в чем, закутавшись в деньги, которые он сам не заработал, и в магловские толстовки. Драко не сможет надевать их снова, не вспоминая, как их с него снимали безликие руки. О бесконечной веренице юбок, прошедших через его постель, примерное количество которых не знал даже он сам, пока его полунедоневеста вытаскивала его и ждала его в Лондоне, лелея мечты о семье? Как много разного «материала для изучения» ему тогда предоставили. И если бы не зелья, он не уверен, что его член бы не отвалился от перенапряжения и того, что можно подцепить. В брачное ложе для выполнения своего «чистокровного долга» такое не потащишь. Это было так просто, помани лишь пальцем, он сам или его, и он кидался с головой в этот омут. Какая ирония. В каких местах они были втроем или он один, и о таком при дамах не расскажешь, хотя было бы о чем, ведь все сливалось в один безумный калейдоскоп в его памяти. Отрывая тяжелую голову от подушки утром, он не всегда мог вспомнить, где они находятся. Пэнс что-то там изучала и посещала, как и Блейз, но ему самому было абсолютно до лампочки, даже если его тащили туда же. Укутанный с головой в простынях, с завязанными глазами, в солнечных очках, с пеленой в радужках или яркими шариками в сознании, отгораживаясь от всего мира. Грейнджер понравилась колдография из Греции, где они бороздили моря. Блейз их тогда утащил, пытаясь занять его хоть чем-то кроме. Это колдо не о веселых приключениях. Она о дружбе, которая держит на плаву, и фасадах, за которыми можно спрятаться. Грейнджер не знала то, что было после, в тот же день, буквально через несколько щелчков затвора колдоаппарата. Зрачки по галлеону, беспорядочные связи, жажда саморазрушения и злость Пэнси, и его абсолютная глухота к ее словам. Ему ведь было круто. Не нужно было ему учиться изображать оторву, он и сам бы преподал мастер-класс, и смятые пачки магловской никотиновой привычки — лишь верхушка айсберга. Сначала пристрастие, заглушающее боль, а потом отчаянная попытка сбежать из реальности. Как в итоге пришлось проходить реабилитацию и чистку, выдирая из своих вен кучу разномастой дряни, магловской и магической, которую он в себя с энтузиазмом запихивал многие месяцы, и об этом отрезке в Амстердаме у колдомедика не знает вообще никто, а друзья — лишь догадываются, раз он все же вернулся. Это не самый осознанный выбор, и ему помогли его сделать, но было самостоятельное погружение, с разбегу, с восторгом, на самое дно, от которого пришлось оттолкнуться, потому что дальше некуда было. Храни Мерлин магию в крови, будь он маглом, пришлось бы в сто раз хуже, а это и так было дерьмово. Едва ли ей это нужно и нужно знать. Драко похоронил эту часть себя, и она должна остаться там же, в том же времени. Хватит ему и собственных зачатков совести и напоминания о том, чего стоит избегать и кого стоит благодарить.       — Ты обрел его? — наконец спросила Гермиона после его долгого молчания.       — Что?       — Смысл, Драко.       — А ты? — приподнял брови он. Гермиона провела руками по лицу и выдохнула.       — Я… я не хочу сегодня этим заниматься. Черт возьми, у меня в конце-концов отпуск, и я у тебя в гостях. Придумай нам занятие, найдется такое?       — Хорошо, — усмехнулся Драко. — Давно он вообще у тебя был?       — Ммм, — задумалась и улыбнулась Гермиона. — Никогда? Так он и думал. Что ж, он может ей показать немного, как проводят время в драконьем логове.