Тайна хрустальной шкатулки

Октябрь 1998 Гермиона стерла пот со лба толстовкой, запачканной пылью, выдохнула и села на неровный кусок стены. Близились сумерки.       — Ты не обязана это делать, ты и так очень занята, — озабоченно отозвалась Астория, усаживаясь рядом и наколдовывая им по стакану воды.       — Я ничем не лучше других. Мы восстанавливаем наш замок — пока теми методами, какими можем, — выдохнула Гермиона и с благодарностью приняла питье.       — У тебя нет ни единого выходного, и по вечерам ты разбираешь разрушения вместе с нами. Ты перенапряжешься, дорогая.       — Ерунда, — отмахнулась Гермиона и принялась за работу снова. Местами все было так шатко и ненадежно, прямо как все сейчас, что они не решались применять магию левитации или общего восстановления, и приходилось лишь укреплять, работая также и руками. Местами замок держался лишь на честном слове, дело продвигалось медленно и очень осторожно, а студенты, занятые еще и обучением, были не самыми расторопными рабочими. Кто-то просто не хотел это делать и не делал. Но Гермиона — Гермиона хотела.       — Считай, что для меня это что-то вроде медитации.       — Что это? — нахмурилась Астория, подпирая плечом груду камней и оттаскивая палочкой особо крупный кусок.       — Ну, разгрузка для мозгов. Это из магловской йоги… — начала Гермиона и объяснила, как могла и что знала сама. Одна из открытых галерей, где они чуть в сторонке от других работали вдвоем, с каждым днем становилась все более похожей на себя саму, но это был лишь каркас, который еще нужно местами достроить и заново обставить. Как-то, но пока было непонятно, как. Для всех было большим открытием, что не все может решить магия.       — Интересно. Звучит неплохо. Расскажи, как вообще дела? — спросила Астория, медленно и методично восстанавливая кусочек кладки там, где она пострадала меньше и это было возможно.       — Ох, кажется, Гарри это все ненавидит. Он улыбается, только если его пнуть под бок. С Роном попроще: он на своей волне и радуется, как ребенок, когда у него просят автограф.       — Я видела вас в газетах. Люди любят вас, — попыталась подбодрить Тори.       — Я за них очень рада, — раздраженно отозвалась Гермиона и потерла глаза. — Извини. Просто не выспалась. Подруга взяла ее за плечо.       — Это все не стоит того, чтобы ты загнала себя в край.       — Да, наверное, — выдавила Гермиона, отводя глаза. — Пожалуйста, будь осторожнее. Ты хочешь закончить тут побыстрее, чтобы перейти к башням или стенам, но нужно двигаться медленно и с простого.       — Ты переводишь тему, но я позволю тебе это, — бросила проницательный взгляд подруга, с ударным усердием принимаясь за ремонт. Тори ведь не знала, о чем они договорились с Кингсли. Зачем? Она и так считала, что просила у Гермионы слишком многого. Ни к чему еще и это тащить. А это полезно всем. Нужно просто пережить этот период, вот и все. Так себе Гермиона пообещала и повторяла как мантру: потом будет легче. Сама же подруга настолько близко к сердцу восприняла осквернение места, которое считала домом больше, чем родное поместье, что ночевала бы здесь, растаскивая, левитируя и уничтожая непригодные обломки и осколки, если бы не запрет Гермионы на эти безумства в темноте и авторитет в ее глазах.       — Скитер хочет написать о каждом из нас книгу, — закатила глаза Гермиона, и Астория рассмеялась.       — Удачи ей. Хотела бы я посмотреть, как ты ее отшила. Гермиона промолчала.       — Отшила же? — неверяще воскликнула Астория.       — Ее — да. Но другому журналисту, который мне показался более адекватным и который согласился написать все с моих слов, я не отказала, — бросила взгляд она на подругу, но та никак не прокомментировала это заявление, лишь чуть поджав губы с нечитаемыми эмоциями. — Я просто на дух не перевариваю эту жучару. В прямом смысле.       — О чем ты? — наконец оживилась Тори.       — Ох, ты же не знаешь, — улыбнулась Гермиона. — В общем, может помнишь, она донимала нас троих во времена Турнира трех волшебников, и… Бууум! Ее рассказ прервал резкий вскрик и грохот где-то сбоку. Она заозиралась по сторонам, и потом увидела то, от чего сердце улетело куда-то вниз. Деревянная балка с одного из перекрытий рухнула прямо на Тори. Она не двигалась.       — Боже мой, — панически запричитала Гермиона, опускаясь на колени и лихорадочно колдуя что-то, что могла вспомнить из исцеляющих чар. Ей бы только минутку подумать, всего минутку, и решение придет. Астория, кажется, дышала, и была без сознания, и только чудом голову задело по касательной, не размозжив ей череп, но крови от этого меньше не становилось. Девушка приземлилась прямо на осколки камней, разорвавших местами брючину, добавляя новые ссадины. И не двигалась. Воспоминания о битве и последующих переживаний лезли изо всех щелей, и Гермиона лишь усилием воли заталкивала их обратно, отгоняя страх и панику. Мимо проходила какая-то группа студентов, отправляющаяся на ужин. Ее родной факультет.       — Эй, сходите за мадам Помфри, кто-нибудь! — крикнула Гермиона, беря себя в руки.       — Пусть ей свои помогают, — крикнул ей кто-то в ответ.       — Вы с ума сошли?! Она ранена!       — И что? — равнодушно ответили ей. — Не знаю, зачем ты вообще с ней работаешь, я бы отказался от такой пары после… Гермиона шокированно моргнула, отказываясь воспринимать то, что у кого-то, кто носит красно-золотой галстук, язык повернулся сказать такое, но потом тряхнула головой, выискивая среди пелены перед глазами кого-то, на кого она может рассчитывать.       — Невилл! — истерично крикнула Гермиона человеку в другом конце внутреннего двора, и чудо, что он услышал.       — Что, что такое, Гермиона? — тут же подбежал он, оглядывая место происшествия и ее суетливые действия, пытающиеся оставить кровотечение. — Я все понял. Сейчас вернусь. Она облегченно вздохнула, поняв, что не все потеряно.

***

Астория с обмотанной головой, в больничной пижаме и с большим аппетитом уминала завтрак, заботливо поданный ей целительницей, и кивала причитаниям в нужных местах. Гермиона провела ночь больничном крыле (выгонять ее было бесполезно) и, спустя час после пробуждения, отчитывала подругу за неосторожность и никак не могла остановиться.       — Все же обошлось, пожалуйста, не переживай. Мадам Помфри все исправила в два счета, всего-то сотрясение и царапина, да и все, — беспечно махнула рукой Тори, повторяя одно и то же в сотый раз. — Меня завтра уже выпишут.       — Если бы чуть сильнее или ты стояла левее или… — выдохнула Гермиина и сморгнула слезы, глядя в потолок. Раздался лязг подноса о прикроватную тумбу, а потом теплая ладонь на ее плече привлекла к себе внимание.       — Перестань, все обошлось. Я буду осторожнее, — пообещала Астория, подарив мягкую улыбку.       — Точно?       — Точно. А тебе бы пора отдохнуть, уверена, ты здесь сидела и нервничала, пока я спокойно спала, да?       — Я не переживу, если еще и с тобой что-то случится, Тори, — прошептала Гермиона.       — Все будет хорошо, — подбодрила Астория. — Куда я денусь, а? За тобой нужен глаз да глаз, вот о ком стоит беспокоиться. Гермиона вздохнула и потерла виски.       — Ладно, я… я пойду, нужно еще поблагодарить Невилла.       — Лонгботтома? — удивилась Тори.       — Да, он… был рядом и сразу помог, позвал мадам Помфри и левитировал носилки, пока я паниковала, а мадам Помфри накладывала на ходу диагностику.       — Странно, я его не видела вчера вообще… Поблагодарю его позже. Хороший он.       — Да, очень, — натянуто улыбнулась Гермиона. — Я попозже зайду. Как только дверь крыла закрылась, улыбка пропала, и истинные эмоции — разочарования и злости — наконец выплеснулись на поверхность, и Гермиона стремительно зашагала совсем в другое место.

***

Гарри говорил, что при другом директоре здесь жужжали маленькие серебристые приборчики и шуршали в вазе кусачие лакричные конфеты, феникс щелкал клювом и мудро разглядывал посетителей, но сейчас здесь все было сдержанно и собранно. Вся обстановка кричала — здесь обитает серьезный человек. Никаких мелочей напоказ, никаких сентиментальных привязанностей на рабочем месте — и Гермиона взяла на заметку то ощущение, которое вызывал новый кабинет ныне директора Макгонагалл.       — Мисс Грейнджер, присаживайтесь, — кивнула хозяйка кабинета.       — Благодарю, что уделили время, директор, — любезно улыбнулась Гермиона. На вопрос о том, что же стряслось, она изложила произошедшее. В сдержанных красках с нотками давления, прямо как учил Кингсли.       — Я наблюдала также иные случаи нетерпимости и предвзятости, и это все приводит меня в крайнюю степенность озадаченности, директор, и…       — Мисс Грейнджер, — перебила после долгой речи и вздохнула Макгонагалл, снимая очки. — Чего Вы хотите от меня?       — Повлиять на обстановку в школе. К кому еще я могу прийти с этим, директор? — ответила Гермиона, скрывая смятение такой постановкой вопроса. Только сейчас она заметила, как была вымотана женщина перед ней, будто все тяготы этого мира были отпечатаны на ее морщинистом лице. Она постарела за последние год-полтора на пару десятков лет.       — Давайте я Вам расскажу, как обстоят дела, — ровным тоном начала Макгонагалл. — Я знаю о Вашей загруженности, мистер Бруствер лично говорил со мной, но некоторые вещи могли пройти мимо Вас. Я знаю о том, что вражда между Гриффиндором и Слизерином достигла исторического апогея, и оба факультета слишком горды, чтобы жаловаться хотя бы старостам, при этом устраивая стычки в коридорах. Ко мне приводят нарушителей, но после того, что мы пережили с Кэрроу, моя строгость кажется им сотрясанием воздуха. А сейчас я вынуждена закрывать глаза на то, как сегодня чуть не убилась студентка, потому что преподавателей, которые могли бы следить за ходом работ, не хватает на все участки. Нанять строителей мы не можем, нет денег. А еще скоро зима. Все фонды либо разворованы Кэрроу, либо пущены на нужды первой необходимости, и мы только начали выплачивать долги за продукты, накопленные за год с лишним. И я до сих пор не могу найти преподавателя по трансфигурации, чтобы была мне замена, потому что опять же нечем платить. Так скажите, что мне сделать, Гермиона, и я сделаю, потому что идей, как остановить Третью магическую в рамках школы, у меня больше нет. Пожилая дама на секунду спрятала лицо в ладонях. Что же происходит еще, чего не видит Гермиона, если эта женщина, всегда несгибаемая, как прут, добровольно признается в слабости? Такие люди, как Макгонагалл, не ломаются. Она и не ломается, но искренне просит совета, потому что больше не у кого. Макгонагалл почти одна в своем сражении за детей. Что ж, это Гермиона может. Она пощипала уголки глаз, огляделась и призвала стоящий в буфете сервиз и заварила им обеим чай. Из вечной ее спутницы на боку вытащила печенье. Там всегда теперь была еда на всякий случай. Макгонагалл непроницаемо следила за этими движениями, пока Гермиона собиралась с мыслями.       — Думаю, мы, так сказать, ветераны Ордена Феникса, можем позволить себе такие небольшие вольности по отношению друг к другу, как Вы считаете? — слабо улыбнулась она и подала чашку учителю, которую та приняла чуть дрожащими от усталости руками.       — Благодарю.       — Итак, — собралась Гермиона. — Да, я зашла не с того конца и с претензией, простите, директор. Давайте начнем сначала. Если позволите, я могла бы…       — Все что угодно, если это поможет, — кивнула Макгонагалл. А что поможет? Гермиона напряженно погоняла быстрые, как стрижи, идеи в голове.       — По поводу хода работ, я могу поговорить с Кингсли, он выделит добровольцев из министерских, хотя бы по выходным и вечерам. А если добровольцев не будет, пойдут добровольно-принудительно, на благо родной альма-матер. И деньги наше щедрое министерство тоже найдет, хотя бы на такие базовые вещи, как продукты и преподаватели, не говоря уже о том, чтобы минимально подготовиться к зиме. Хогвартс довоенных времен не обещаю, но станет лучше. Я не знала об этом, Вы правы.       — Это и не Ваша забота, дорогая, — мягко сжала ее ладонь директор. — Я говорила мистеру Брустверу, но он сообщил, что все заняты сверхурочно восстановлением работы Министерства, и что бюджет он сможет заложить только на следующий год. Мы ждём нового года. Ах, вот как. Кингсли решил включить бюрократа и поборника старых-добрых традиций неповоротливого бюджетирования, чтобы было не придраться. Но выборы все ближе, и его рекламная игрушка может немного покапризничать. Даже на такого перестраховщика найдется управа, и он сам делает ее такой, хотя бы сейчас.       — Мне Кингсли не откажет, я могу быть очень убедительна, — ослепительно улыбнулась Гермиона. — У нас с ним особые отношения, не переживайте за это. Считайте, что все уже сделано. Что касается фондов… я подумаю, что можно сделать, пока это не первоочередная задача.       — Мисс Грейнджер, это не Ваша забота, все же директор — я, и я несу ответственность за эту школу. Извините мне мою несдержанность, я не должна была этого говорить. Гермиона нагнулась вперед и позволила себе вольность взять морщинистую руку.       — Но это не значит, что Вы должны быть одна, профессор Макгонагалл. Мы живем в сложные времена. Думаю, Вы прекрасно видите, что я бегаю в министерство не просто так, и почему бы не использовать это на благо еще и так? А что до факультетов… могу лишь надеяться, что более сытный рацион сделает их мягче. Нам придется проиграть эту битву, но я подумаю, как выиграть войну. Есть еще что-то, чему я могу посодействовать и стать посредником между школой и министерством?       — Это пока самое важное, мисс Грейнджер. Спасибо. Она попрощалась и шла по коридору, уже продумывая в голове аргументы для будущего разговора. Хм, интересно, как отреагирует Кингсли, пообедай Гермиона с тем мерзким стариком, который считает что такой молодой министр — это путь в никуда и что зрелость и опыт всегда в цене, а потому только он, такой старый и многоуважаемый, должен занять кресло? Что-то такое он втирал ей мимоходом, а министерские сплетницы быстро донесут факт занудной встречи до нужных ушей. А потом уже можно и поторговаться хоть с самим дьяволом.

***

Гермиона осторожно постучала в кабинет, и, не встретив сопротивления, зашла.       — Смотри, вот на подпись, передали. Я сегодня иду в ДМП, Главный Аврор все не теряет надежды заманить меня для комплекта к себе, поэтому, если тебе что-то нужно от него, скажи сейчас, — выдохнула она, раскладывая документы на столе.       — Спасибо. Говорят, сегодня в кафетерии очень вкусная рыба, что скажешь? Гермиона с самым честным лицом посмотрела на Кингсли. Не лучший момент она выбрала, конечно, потому что нервное напряжение начало отражаться даже в чертах такого крепкого орешка, как Кингсли. Аквариум с пираньями — вот на что сейчас было похоже министерство, и самые опасные хищники выходили на охоту ближе к закату, и Гермиона видела все это, точно так же торча на этаже министра все свободное время. Макгонагалл или Розмерта уже даже не спрашивали, зачем ей нужен камин, просто приветствовали и желали хорошего дня.       — Неплохая. Я съела даже добавку. Хочешь, могу принести обед тебе, если ты еще не…       — Какого драккла, Гермиона? — повысил голос собеседник. — Почему министерство уже шепчется о том, как героиня войны обращается за советом к старожилу и выражает оптимистичную надежду на опору в трудные времена на опыт? Она села в кресло напротив и закинула ногу на ногу, всматриваясь в тщательно сдерживаемое раздражение.       — Об эксклюзивности речи ведь не шло, ты сам учил уточнять нюансы.       — Ах, вот как, — кивнул Кингсли. — Ты чего-то хочешь, чего? Гермиона перечислила, по пунктам. Четко, с расстановкой, вызывая нетерпеливые выдохи. Конечно, он обо всем знал — он же не идиот.       — И не рассказывай мне, что нет средств. Я выбила у Малфоев целую прорву, просто вагон денег, и мы с тобой могли бы в них купаться, подбрасывая монеты вверх. Что-то должно было остаться.       — После назначения, — отрезал он. — Все операции сейчас как под лупой, если их нет в бюджете, который утверждали, прости меня Мерлин, Пожиратели смерти. Я не могу даже кресла в приемную купить, из дома принес и каждый день обновляю чары. Мерлин, Гермиона, мне пришлось даже продать то, что осталось от Фаджа! Хорошо. Можно и иначе.       — А давай посмотрим на это с другой стороны, — сменила тон на благодушный Гермиона и прочертила рукой в воздухе фразу. — «Кингсли Бруствер раскошелился на пару пледов для замерзающей героини войны и не дал ей помереть с голоду в разрушенном замке»? Отличный заголовок, хоть сейчас в печать.       — Не передергивай.       — Это ты не передергивай, это же дети, Кингсли! Дети! Что может быть важнее этого? Он углубился в документы, делая вид, что думает, и какое-то время просто игнорировал ее, разгребая текучку.       — Так я отменяю завтрашний ланч? — посмотрела с невинным лицом Гермиона на свои ногти, когда эта тишина ее доконала. — Конечно, Ламсли не такой уж интересный собеседник, но знаешь ли, опыт… Или сходим вместе? Я буду хохотать над твоими шутками так, что у меня потекут слезы из глаз.       — Маленькая шантажистка, — не сдержал улыбки под нос Кингсли. — Будут тебе одеяла, морковь и добровольцы с постными лицами.       — А еще хотя бы ставка заместителя для Макгонагалл, забитые до краев кладовки Слизнорта и Помфри прямо сейчас и огромная дыра в бюджете на следующий год на нужды школы, — безапелляционно заявила Гермиона, и он лишь обреченно кивнул.       — Огромная не получится, но небольшая — да. Что еще?       — И сам приходи.       — Маленький акт мести? — оторвался на секунду Кингсли, снова улыбнувшись.       — Физический труд облагораживает человека, Кинг. Облагораживает. А еще мне нравится слоган «Бруствер — строит будущее на обломках старой жизни». Для колдо раздобуду тебе магловскую лопату. Вооот такую. Гермиона наглядно показала размер предполагаемого орудия пропаганды, вызвав одобрительный вздох.

***

Декабрь 1998 Мокрая слякоть била в окна Норы, и Рождество казалось ужасно неправильным. Англия будто не была создана для нормальной атмосферы праздника, и только домашнее тепло и простые, но уютные украшения, с преувеличенным, наигранным восторгом созданные рукой Молли, спасали атмосферу. Гермиона глядела в эти стекла и пила фирменное какао, давая себе день передышки. Им всем было это нужно — нормальное Рождество в нормальном мире, под гомон большого семейства и причитания Молли, державшейся изо всех сил. Первое Рождество, где оставлен пустой стул в битком набитой гостиной.       — Не верится, что всего год назад мы с тобой были в Годриковой впадине в это время, — тихо сказал Гарри, встав сбоку от нее.       — Будто сотню лет назад, да? — кивнула Гермиона, натягивая фирменный свитер Уизли на ладони и скрещивая руки на груди.       — «Последний же враг истребится — смерть». Я только сейчас понял, о чем ты тогда говорила. Твой венок все еще там, представляешь? Гермиона взяла его за руку и крепко сжала в жесте поддержки, прямо как тогда. Он не мог на нее смотреть, только сжал ей руку в ответ и судорожно глотнул теперь уже не ночной, а очень теплый и пропитанный ароматами Норы воздух. Дежавю, а может, новый виток вечного цикла.       — Ходил утром к родителям?       — Да, — шепнул Гарри. — Целый год, а те рождественские розы все как живые. Ты и правда такая талантливая волшебница.       — Если бы сказал, что пойдешь, я бы могла… — начала Гермиона.       — Спасибо, но я не об этом хотел поговорить, — выдохнул Гарри и совладал с собой. — Ты так далеко от нас сейчас. Почему, Гермиона? Гарри поблескивал зелеными глазами из-под круглых очков и ждал ответа, которого у нее не было.       — Я сейчас здесь.       — Здесь, — согласился он. — Но мыслями ты совсем в другом месте. Скажи, зачем все это нужно?       — Мы говорили об этом, Гарри. Всего немного потерпеть, и наша жизнь станет намного проще. Мы сможем сделать еще так много. Тот мир, о котором мы мечтали.       — Разве не вот он? — обвел друг обстановку и продолжил спокойным голосом. — Я мечтал только об этом. Ты в министерстве проводишь столько времени, но тебя не поймать. Джинни видит тебя в Хогвартсе урывками, да за партой, но ты все больше молчишь, и нет той тебя, что знала ответ на каждый вопрос. А я могу поговорить с тобой, только когда мы в очередной раз тащимся в приемной покой пациентов на длительном лечении в больницах или под очередными вспышками колдокамер. Гермиона сглотнула комок в горле и закуталась в большеватый ей свитер сильнее. Молли не учла, как она опять похудела, но то была не ее вина. Тратить время на такую мелочь, как регулярные приемы пищи, она не могла, когда все было буквально расписано по минутам. За дверьми раздался взрыв хохота.       — Им это помогает. Целители говорят, что ты их вдохновляешь жить, даже тех, у кого уже нет такой роскоши, — вымолвила она после молчания.       — Ты же знаешь, я всегда доверял тебе в том, что касается лучшего пути. Ты всегда видела самые разумные, самые логичные варианты. Но не потеряй в этой погоне за придуманным лицом саму себя.       — А какая я, Гарри? — чуть раздраженно отозвалась Гермиона, но он никак на не отреагировал на эту вспышку. — Оно приносит свои плоды. Спроси у Джинни, насколько стало проще жить сейчас в Хогвартсе, спроси у Артура, чем мы занимаемся с Кингсли, да ты и сам должен видеть, спроси у любого прохожего на Косой Аллее, что легенда и миф, которые мы создали, помогают им каждый день отрывать голову от подушки после стольких лишений и верить, что однажды наступит оно, светлое будущее.       — А что наступит для тебя, Гермиона? — спросил друг. — Какое твое, это долго и счастливо? Она ничего не ответила, потому что и сама не знала, чего ей на самом деле желать, что видеть там — вдалеке.       — Я продолжу делать все, что ты скажешь, если ты считаешь, что так правильно. Просто скажи мне зачем, я хочу понять и я не буду осуждать тебя, ты же знаешь, — проницательно заметил он, сжав ее плечо. — Некоторые вещи ты рассказывала, и что-то я видел сам, но… Мы же не утаивали ничего друг от друга столько лет. Я могу понять, почему ты не озвучиваешь что-то Рону, вам нужно пережить тот разр…       — Я не хочу об этом, Гарри. Это было общее решение, — отрезала Гермиона.       — Хорошо. Ты права, — с понимавшей улыбкой кивнул друг. — Но расскажи, что можешь, пожалуйста. Я не хочу терять тебя в этой погоне по тропинке, которую я не понимаю. Только не тебя. Гермиона сморгнула немного набежавшей влаги и кивнула.       — Что смогу, — прочистила горло она. — Завтра.       — Спасибо. Ты всегда мой друг, ты же знаешь?       — Конечно, знаю, Гарри. Всегда. Гарри положил руку ей на плечи, а она обхватила его за талию, и оба молча пошли прочь, обратно в залитую светом и преувеличенным счастьем гостиную.

***

Январь 1999       — Гермиона, почему мы сидим тут, как на выставке? — шепнул Гарри, возясь у нее под боком.       — Потому что так нужно. Мы должны поддержать Кингсли, — коротко пояснила она с обворожительной улыбкой и поправила ему значок на форме.       — Но… Свою фразу он не закончил и натянул ту же эмоцию, когда Гермиона сверкнула глазами. Зал приемов министерства был переполнен, и на них смотрели тысячи пар шустрых зрачков. Это на банкет пустят только избранных, допущенных к телу (хотя и их будут сотни), но инаугурация — это то, что должна увидеть каждая собака, сомневающаяся во власти, а все остальные выпьют за здоровье нового министра у себя в отделах (обязательно) и домах (если захотят). Толпы мелких и крупных рыбешек, алчная пресса, рассредоточенная по углам и нетерпеливо стучащая по камерам и блокнотам, делегации из других стран и уважаемые гости (Гермиона сделала внутреннюю пометку подойти поздороваться ко всем, к кому сможет), прибывшие почтить этот исторический момент, избранная общественность — все, кто поместились. Тысячи и тысячи человек и дергающиеся веки у авроров, которые каким-то чудом должны обеспечивать безопасность. Гермиона понимала важность пышности и ритуализированности мероприятия. Такая инаугурация решала сразу несколько задач: демонстрировала непрерывность власти, что «мы все еще функционируем и всем покажем», сакрализировала нового министра, делала его власть легитимной — и переписывала нарратив войны в нарратив «мы выстояли и идем дальше». Общество после травм жаждало церемоний и внешних атрибутов власти, даже если раньше они были формальностью. Гермиона же училась на каждой детали, каждом подтексте. Особое место и пространство было только у пяти человек в этом зале, который не спасали даже кондиционирующие чары. Галдеж стоял страшный. Церемониймейстер, роль которого исполнял сегодня Огден, каменный постамент для ритуала и того, кто войдет в зал, и три молодые героя войны, чуть отдельно от всех и чуть боком, как бы поближе к министру. Кингсли дошел до сумасшествия, выжимая из их общих трудов все, что мог. Гермиона его понимала и одобряла такое. Они на виду у всех, и никто им ничего не скажет. В завтрашних передовицах по всему миру будут они, прямо рядом и за плечом нового министра. Они уже были, такое ведь событие — магическая война, но героизм героизмом… а мирное время — это совсем другое. Мама сказала, что начала выписывать магическую газету в Австралии, и вырезает все колдо с ней. Рон просто был доволен тем, как это все выглядит, и посылал одобрительные взгляды в ответ на одобрительные улыбки. Он всегда любил внимание. Гарри чувствовал себя неуютно, но делал так, как его попросили, не вникая в суть этих игр. Гермиона потратила последние деньги на то, чтобы создать тот образ, который хотела. Мальчикам — просто, парадная аврорская форма, как символ единства и преданности бюрократической машине, но ей… Она должна была выглядеть одновременно и той девчонкой с передовиц, чтобы быть узнанной, и при этом заявить всему миру: «Я уже не просто она и у меня есть претензия». Поэтому буйные кудри были узнаваемы, но уложены лучшими мастерами, наряд — официальный, но со знаменитой бисерной сумочкой и брючный, потому что героини не спасают мир в роскошных и неудобных платьях, какие были на многих дамах под мантиями, макияж, добавляющий ей возраста, но как будто его и вовсе не было, ведь девчонка из леса не имела такой роскоши… Все продумано до мелочей.       — Тишина в зале. Министр Магии, — торжественно объявил Огден усиленным Сонорусом голосом и запустил фонтан искр в воздух, призывая гулящий улей к тишине. Конечно, Кингсли победил на внутреннем голосовании, какие еще были варианты? Они сегодня должны сверкать улыбками, скрывая всем аппаратом то, как они предельно устали, лавируя между политикой и реальной работой, и делать вид, что поздравления от оппонентов и недоброжелателей — искренние. Парадные деревянные двери открылись, и величественно прошел по фиолетовой со звездами дорожке Он, новый министр, в церемониальной мантии, такой черной и длинной, что она не отражала ни капли света, расшитой золотом, где переливались многие сцены магической истории, существ, что жили тайно в этом мире, и великой силы магии, заставляющей их мир двигаться, а мантию — сиять, и с торжественным посохом, древним и дубовым, символизирующими силу магической власти. Один, без помощников или семьи, как один он будет нести на своих плечах груз ответственности. На лице Кингсли не было никаких привычных ему выражений. Только холодная твердость и недоступность. Он жонглировал своими масками очень умело, а может, и правда так чувствовал, ведь сейчас он — не боевой товарищ, не член Ордена Феникса, не Кингсли Бруствер и не просто сотрудник-бюрократ. Он — Министр Магии Великобритании, хранитель этого обособленного сообщества, его секретов и тайн, самого факта существования кого-то с разрушительной силой, текущей в венах. Отец и столп их общества. Он занял свое место на каменном постаменте, и магия потекла вокруг него, пряча толпу в тенях и опоясывая Кингсли. Он опустился на колени, как символ служения своему обществу, и сделал это с такой внутренней мощью, что пробирало до мурашек.       — Присяга новоизбранного Министра Магии, — объявил Огден, взмахивая палочкой и накладывая нужные чары. Все вокруг переплеталось и вилось, усиливая фигуру и громкость, и было не оторвать глаз от того, что было прямо перед ними.       — Я, Кингсли Бартоломью Бруствер, торжественно клянусь, что буду оберегать, хранить и развивать магический мир, добросовестно исполнять обязанности Министра Магии Великобритании и в полную меру моих сил буду служить магическому сообществу и Министерству Магии, — сильным, властным, глубоким голосом объявил Кингсли, смотря одновременно на всех и ни на кого отдельно. Огден надел ему на голову особую шапочку, похожую на судейскую, и было в этом что-то от королевских церемоний, которые Гермиона видела по телевизору, но с поправкой на то, что у них тут магическая демократия.       — Я, Тиберий Август Огден, Верховный Чародей, свидетельствую перед нашим сообществом, предками, Мерлином и Морганой, что присяга принята магией и народом, и Министр Магии отныне официально вступил в должность, — продолжил Огден. — Встаньте, Министр Магии. Кингсли поднялся, будто еще выше и крепче, чем был на самом деле. Как будто само действие питало его и наполняло новой силой, и будто магия, творящаяся сегодня здесь, принимала его безоговорочно, отдаваясь во власть человека. Зал взорвался овациями и повскакивал с мест, кто-то утирал глаза и не сдерживал восклицаний, и все тонуло в потоке звука и света, искры летали в зале от несдержанных волшебников, выражающих так свою радость, и бешено щелкали камеры колдоаппаратов. Когда аплодисменты кончились, Огден левитировал скрытую от глаз трибуну, и по традиции Кингсли произнес речь с целями и задачами, которые стоят перед ним. Говорил о мире после войны, о просвещении и новой эпохе, о восстановлении утраченного, почтил память погибших и не забыл упомянуть и их заслуги (на что зал вспыхнул новым шквалом эмоций), о важности стабильности вкупе с прогрессом и много иного, что они облекали в слова и репетировали многие дни. Им всем хотелось верить, что так и будет. Добавили же они в многовековую присягу слово «развивать», и никто и глазом не моргнул. Традиции меняют не революциями, а редактурой формулировок. И Гермиона всего на секундочку, на одно мгновение представила, как она сама бы могла через много лет войти в этот зал в этой мантии, с тем же выражением суровой решимости на лице, и также бы встала на почетное место, объявляя всем, кто мог слышать и видеть: «Я — власть и я пришла устроить этот мир по своему образу и подобию». Но она моргнула, и видение исчезло, оставив за собой привкус тлена и разочарования, что нельзя получить это прямо сейчас. Такое чистое, концентрированное раздражение от того, что пока не принадлежит ей, и чувства тут же сменились радостью за своего друга, наставника и союзника, их победу и будущее, которое можно строить теперь без препятствий. Но то, что она увидела в тот день на обратной стороне своих радужек — оно будет сниться ей иногда, в самые неожиданные моменты, напоминая о себе и шепча ядовитые надежды. Следующая будет она. Она это знала.

***

Февраль 1999 Когда гудящая голова после неосторожно выпитого с лихвой шампанского отгремела, мероприятия с иностранными гостями кончились, и удалось выкроить окно среди школьных будней, Гермиона шагала по привычным просторным коридорам, таким преувеличенно помпезным, что даже сейчас хотелось закатывать глаза. Зачем столько пустого места на этаже министра? Будто строили это, считая, что кто-то будет закатывать вечеринки прямо в его кабинете.       — Здравствуйте, мисс Грейнджер. Вы записаны? — спросила незнакомая женщина в приемной. От удивления у Гермионы глаза на лоб полезли.       — Записана куда?       — На прием к министру, конечно. Вам назначено? — продолжила она с любезной улыбкой.       — Несмешная шутка. Скажите Кингсли, хорошо, министру, что я пришла.       — Министр сейчас чрезвычайно занят, я могу внести Вас в его расписание на следующую неделю, например, 9 февраля с 15 до 15:15, Вам подойдет? — зашуршала секретарь бумагами на столе. Гермиона глубоко вздохнула и подошла ближе к столу.       — Послушайте, — пригляделась она к бейджику, — Доути, видимо, за те несколько дней, что меня не было, наняли Вас, и Вы еще не в курсе, как тут обстоят дела. Сообщите Кингсли, что я по делу. Сейчас же.       — Министр просил его не беспокоить сегодня. У него идет подготовка к важным переговорам, — чуть поджала губы сотрудница. — Пожалуйста, запишитесь на прием. Накопившееся от этого бестолкового разговора раздражение кипело в венах, и Гермиона просто прошла мимо, открывая дверь в кабинет. Миловидная блондинка кинулась следом с возмущениями.       — Господин министр, тут мисс Грейнджер, я говорила ей, что… — запричитала она, когда Кингсли высунул голову из-за кипы бумаг.       — Все хорошо, Доути, можете идти.       — Хорошо, министр, — нахмурилась секретарь, оглядела их обоих и закрыла за собой дверь.       — Чрезмерно рьяные новенькие, — улыбнулся Кингсли. — Привет, ты по делу? Гермиона села в кресло напротив и замолчала, с изумлением оглядывая человека перед собой. Она поймала себя на мысли, что ожидала взбучку секретаря — и этого не произошло.       — Кингсли, давно мне нужно записываться на прием на… ах, точно, на 9, и ты встречаешь меня с вопросом, зачем я пришла? — начала Гермиона с такими же круглыми глазами.       — Я скажу ей, чтобы тебя пропускали без записи, вылетело из головы, извини забывчивость, закрутился, — развел Кингсли в извиняющемся жесте. — Я и сам хотел тебе послать записку, чтобы ты ко мне заглянула.       — Знаешь, у меня какое-то неприятное предчувствие. Говори, — кивнула Гермиона, пытаясь сбросить зуд на коже.       — Без прелюдий. Я снимаю тебя с должности внештатного сотрудника аппарата, — начал он, и когда она открыла рот, он поднял ладонь. — Я не увольняю тебя, и даже формально ты сейчас в учебном отпуске с сохранением жалования, но отправляю отдыхать.       — Кингсли, извини меня тоже, ты сбрендил? — выдала опешившая Гермиона. Собеседник спросил в пустоту, хочет ли она чаю, и, не получив ответа, все же послал записку секретарю. Заинтересованная их сложными лицами и молчанием Доути зашла и вышла.       — Гермиона, дорогая, — начал Кингсли, дуя на кипяток. — Ты вымотана. Ты совмещала все это — школу, министерство, общественную работу, но все закончилось. Ты можешь выдохнуть и спокойно доучиться. Останутся какие-то мероприятия, но я добровольно-принудительно отправляю тебя грызть гранит науки. Жду тебя вновь после экзаменов.       — Знаешь, как это выглядит? — наконец выдала она, стремясь опустить взлетевшие брови.       — Знаю, — кивнул он, — но что бы ты сейчас не подумала, это не так.       — Думаю, мы с тобой расходимся в оценке происходящего. У меня есть какое-то невероятное предположение, что меня использовали и выкидывают, как только я стала не нужна. Недовольство отразилось на лице собеседника. Только чем? Правдой в лицо или чем-то иным?       — И ты будешь полной идиоткой, если решишь, что я отправляю тебя в школу из-за этого.       — Неужели? — театральнее необходимого сказала она. — Что изменилось от «Познакомьтесь, посол Норвегии, это моя лучшая помощница» несколько дней назад до высылки с глаз долой и из сердца вон?       — Скажу начистоту, — уверенно заявил Кингсли. — Я не хочу, чтобы ты работала у меня. В будущем, имею ввиду. У тебя должен быть свой путь, а не путь закапывания в грудах бумаг или таскания папок рядом, а ты до сих пор не озвучила мне, чего хочешь сама. Я знаю, что ты хочешь влияния не просто так, но для чего? Ты сама знаешь? Поэтому, повторюсь, ты сейчас идешь отдыхать, сдавать экзамены и думать, чем ты займешься в ближайшие годы. Гермиона рассматривала его яркую этническую мантию сквозь пелену злости перед глазами, сжимая чашку так, что та чуть не лопнула. Он следил за этим всем крайне нейтрально.       — Что так? — сдерживала яд в голосе она так сильно, как могла, сохраняя внешнюю уравновешенность. — Я внезапно стала недостойна лучей славы самого молодого министра за две сотни лет?       — Дело не в том, чего ты достойна, Гермиона, — спокойно ответил Кингсли. — Путь аппарата — это путь в никуда для тебя. Я сменил часть персонала и отправил самых талантливых в другие отделы. Мне не нужны рьяные карьеристы под боком, а нужны преданные, которые, может, и не будут хватать звезд с неба, но…       — То есть ты сейчас еще и сомневаешься в моей преданности? Ты с ума сошел? Голос взлетел выше на октаву, что она заметила с неприязнью. Идиотское новое кресло, выделенное из бюджета (как шустро), впивалось ей в задницу, как раскаленный уголь.       — Я не договорил, — твердо продолжил Кингсли. — В аппарате мне нужен тыл, который посвятит всю свою карьеру ему и мне, без желания большего, и будет тихо и спокойно шуршать бумагами. Это новый урок для тебя, на будущее, кем себя нужно окружать. А ты займешься тем, чего действительно хочешь. Но после экзаменов.       — То есть, ты сейчас берешь и отрубаешь мне трамплин в Визенгамот, в корпус советников, на все ключевые посты. Аппарат всегда был тем, что дает самый быстрый путь к реальному влиянию хоть на что-то в общем масштабе, но ты меня сейчас этого лишаешь.       — Именно так, — подтвердил он. — Больше такой дороги не будет. Не из аппарата и не тем, кто близок лично министру. Если ты захочешь на верх Визенгамота, что ж, мы подумаем, как это устроить, но только из других департаментов. Там мне нужны люди, которые имеют реальный опыт, а не как сейчас, половина из которых ничего кроме бумажек в жизни не видела.       — У меня просто нет слов. Когда ты придумал это, а? До или после нашего разговора летом? Риторический вопрос. Он продумал все давным-давно.       — Я бы сделал так в любом случае, — подтвердил Кингсли ее подозрения без тени раскаяния. — Это то, что в том числе сгубило Фаджа, кроме недальновидности и нежелания смотреть на правду. Он вырастил людей, у которых одна только бюрократия и самомнение в голове. Его ошибок я повторять не хочу. Ты не будешь работать у меня. Точка. Советника или в старейшины тебе пока рано, сама понимаешь. ДМП тебя наверх не пустит, кроме низших должностей ключевых направлений или среднего звена обычных, и я на него меньше влияю, это особый мир, но об этом мы уже говорили. Думай, что еще ты можешь делать. Тут я тебе не советчик.       — А давай поговорим еще немного о гарантиях, — постаралась собрать самообладание Гермиона. — Хорошо, я приду к тебе чуть позже, а ты снова мне скажешь что-нибудь про то, что ты боишься, что тебя подсидят или что у тебя нет власти. Скажи мне, за что я пахала все это время, если все возвращается на тот путь с самого низа, от которого ты якобы хотел меня уберечь. Кингсли откинулся назад в кресле и прищурил темные глаза. Вот оно, настоящее лицо власти, где нет добродушных улыбок и речей о союзничестве. Только выгода, которую он видит для себя или для тех целей, которые он для себя поставил.       — Придумай свой путь, Гермиона, оцени свои перспективы. Придумай план и приди ко мне с четким виденьем и целью, и мы это реализуем. Я научил тебя всему, что для этого нужно. Дальше — сама, под моим крылом, но сама.       — Очень благородно, спасибо за поддержку, — не выдержала она.       — Позволь тебе дать еще один совет, — невозмутимо продолжил собеседник. — Если все же ДМП, аргументируй мне это. Может, что и выгорит. Но ты и правда хочешь носить форму или писать законопроекты для тех, кто их придумывает, вместо того, чтобы придумывать их самой? В то, что ты хочешь возиться с опасными безделушками, ликвидацией или прочей мелочью, в масштабах твоего ума, я имею ввиду, я не поверю. Пока Гермиона умывала ледяной водой лицо и сдерживала судорожные всхлипы, она думала о том, что ее кинули в океан без спасательного жилета, научив лишь барахтаться на поверхности.

***

Март 1999 Гермиона лежала на коленях у Астории, и она массажировала ей виски после долгого дня, перебирая волосы и расслабляя напряжение. Немного тепла — вот что нужно им всем сейчас. Она чувствовала себя… потерянной. Ее спросили, чего она хочет, но не знала, что ответить. До чего докатились. Она могла поставить цель, но не придумать мечту. Настоящую, выполнимую, реальную, а не страну розовых пони и всеобщего благоденствия и справедливости, о которой она мечтала раньше. И вот сейчас Тори спрашивала то же самое, чем она займется после выпускного.       — Не знаю, неравенством волшебных народов? Например, домовыми эльфами? — махнула Гермиона пятерней. Астория рассмеялась, а потом тут же прикрыла рот руками. Гермиона приподнялась, недоверчиво изгибая уголки губ.       — Почему ты смеешься?       — Прости-прости, я не над эльфами смеюсь, просто… Она издала еще один короткий смешок.       — Просто ты умудрилась сделать такое, а в тебе все еще живет девочка, которая создала ассоциацию за права домовиков. Это изумительно.       — Я не знаю, правда, — продолжила Гермиона, рухнув обратно. — Теперь мне это кажется таким малоосуществимым. То, как я это вижу, насильно в голову людям не вложишь.       — Ты права, — честно подтвердила подруга. — Это так и есть. Например, нас так воспитывали. Это как родной язык. Ты можешь выучить другой и даже начать думать на нем, но то, на чем ты говорил еще в детстве, всегда будет для тебя основой.       — Привыкший к привилегиям всегда будет воспринимать равенство, как рабство, — заметила Гермиона, и Тори лишь вздохнула. Она понимала это намного лучше нее, так как росла в волшебном мире с пеленок. — Расскажи еще что-нибудь о детстве. Я так мало знаю об этом. И она рассказывала, беря в плен своим голосом. Как приезжали в детстве родственники ее матери, ныне потерянные, и как праздновали совершенно удивительные вещи, давно забытые, да, скромно и лишь в качестве дани традициям, но воображение Гермионы рисовало это так ярко и заставляло сожалеть так сильно, что этого больше нет. Рассказывала о гувернантках в детстве и удивлялась рассказу Гермионы о начальной школе, в которую сама ходила, ведь ничего подобного у волшебников не было. Поражалась таким простым вещам, как география, и просила книгу о динозаврах, вызвавших у нее неприкрытый шок и интерес. А Гермионе читали это в детстве, это казалось таким обыденным. Главный плюс быть маглорожденным волшебником — это та открытость достижениям двух миров, и Гермионе казалось таким странным, что большинство волшебников начисто этого лишены, и они так отрицают это, хоть и живут в том же мире. Шоры были так велики.       — Мне пора, собрания старост. Что-то там опять случилось. Макгонагалл хочет поговорить, — выдохнула Тори.       — Да, давай, — протянула Гермиона, потерянная в своих мыслях.

***

Май 1999 Открытие мемориальной доски в память о погибших во Второй магической войне было молчаливым и торжественным мероприятием. Толпа, обычно гудящая и шумная, куда бы она не пришла, траурно безмолвствовала. Сегодня почитали павших, но у Гермионы мысли были совсем о другом. Чем яснее она видела будущее, тем дальше запиралось на замок прошлое. Она поймала Кингсли после торжественной речи около магического черного обсидиана, на котором были высечены сотни имен. Даже министра в такой день оставили в покое, но не она.       — Нужно поднять архивы и как-то почтить память Первой Магической, — сказала Гермиона, становясь рядом. Черная мантия к черной. Неслышно, не нарушая скорбь, но только пока.       — В Англии нет таких больших камней, — хрипло заметил он, судорожно сглотнув и тайком подняв глаза к небу.       — Совсем расклеился, Кинг, — преувеличенно сочувственно заявила Гермиона. — Где же тот лихой мракоборец, который крикнул что-то про дракклово отродье и обвислые салазаровы яйца Пожирателям, уклоняясь от Убивающего? Он слабо усмехнулся, водя пальцем по именам. Первый разговор за столько месяцев, но Гермиона не видела больше смысла строить из себя обиженную. Он во всем был прав.       — Я тогда узнала так много новых ругательств, что восклицания про мерлиновы кальсоны мне кажутся теперь детским лепетом, — продолжила болтать она. У нее появилась новая привычка так делать, когда она нервничала, но была благодушна. — Там еще, по-моему, было пожелание уползти в кучу драконьего дерьма, из которого Волдеморт вылез, и даже, кажется, что-то про его мамашу и клятву бородой Мерлина трахнуть ее на том свете, когда тебя полоснуло Режущее его дружков. Обещания еще в силе?       — Думаешь, это было чересчур? — не сдержал Кингсли смешка.       — Про Меропу, в свете открывшихся обстоятельств, да.       — Моралистка, — фыркнул он.       — Но можешь пожелать Волдеморту трахнуть его ненавистного папашу в аду вместе с его прелестной питомицей. Они точно заслужили, — предложила Гермиона, отгоняя картинки в голове на знакомых именах.       — Министру не пристало, но на досуге я подумаю об этом и тех способах, которыми он может это сделать. Гермиона прикрыла улыбку ладонью, как и Кингсли, так как на них уже косились.       — Кстати, как ты умудрился набраться такому количеству магловской ругани, если был при премьер-министре? Едва ли на Даунинг-стрит так решают вопросы внутренней политики.       — О, ты бы удивилась, — весело сверкнул глазами он. — А еще налаживал контакты с коллегами. Пабы — лучшее изобретение маглов.       — Как-нибудь прокрадусь в кабинет самого, — указала Гермиона куда-то пальцем в хмурое небо, — под мантией Гарри подслушать.       — Я сделаю вид, что не слышал этого, как и сделаю тогда, когда расскажешь о результатах вылазки. Но ты же не вспомнить наши славные деньки подошла. Хотя я мог бы рассказать тебе много новых выражений, которые были у меня в голове, когда улаживал последствия вашего бунта твоего авторства в памяти бедняжки Мариэтты, или когда обороняли замок, и я увидел вас троих в самом пекле. Макгонагалл бы меня выпорола. Но не буду сбивать тебя с мысли. Всегда был где-то рядом с ее затеями, как интересно сложилась жизнь. И да, она тоже тосковала по временам, когда все было проще и честнее.       — Конечно, нет, не для этого.       — Ты знаешь, чего хочешь? — повернулся Кингсли лицом и пристально вгляделся в нее.       — Я знаю, чего хочу, — твердо заявила Гермиона. Собеседник расплылся в улыбке.       — И чего же?       — Мы содрогнем небеса, Кинг, как и тогда. Освободи мне денек числа 19, это суббота. Кстати, где ты живешь? — вдруг задумалась Гермиона. — Всегда было интересно. И ты обещал мне пожарить какое-то там невинное экзотическое животное, если мы выберемся из той переделки. Как видишь, мы все еще здесь и я все еще жду. Кингсли ухмыльнулся еще шире и пообещал прислать сову.

***

      — Около 66 миллионов лет назад на нашей планете вымерли удивительные создания, и имя им было динозавры. Огромные ящеры, они были очень разными, от размеров не больше собаки до гигантов размеров с дракона. Говорят, что причиной их гибели было падение на Землю метеорита, огромного космического камня с безумной скоростью и силой, и они просто не пережили изменившихся из-за этой катастрофы условий жизни. Вместо них освободившиеся экологические ниши заняли млекопитающие, расплодившиеся с безумной скоростью в тысячи разных видов и господствующие до сих пор. Но ученые также считают, что млекопитающие, которых динозавры считали лишь подножным кормом, все равно постепенно бы вытеснили их, потому что лучше умеют приспосабливаться. В начале эпох это были маленькие и юркие сумчатые зверьки не больше кошки, где-то там в грязи в кустах. У них не было ни большого размера, ни опасных клыков, ни силы, ни мощи динозавров, ничего, и вот как сложилась жизнь. А те ящеры, рептилии, по-простому, так и остались такими, какие есть сейчас, и ничем не напоминают своих предков, покоривших планету. И даже наши, волшебные создания, похожие на них — драконы — нынче вынуждены прятаться и полностью зависят от волшебников. Мне проводить аналогии или и так все понятно? Кингсли возился около магловского барбекю этнического и устаревшего вида и готовил что-то, что громко шипело и заманчиво пахло, но при этом заинтересованно поглядывал на нее. Простой двор, совсем не как у министра. У него никогда не было склонности к расточительству и бесчисленной роскоши, дом был прост и неприхотлив. Сюда бы женскую руку, но он был занят лишь думами о народе. Идейный.       — Продолжай, — кивнул он и перевернул кусок чего-то странного цвета в странной панировке.       — Мы придумаем сейчас с тобой совершенно новый образ, но очень вписывающийся в твою «тронную» речь, — продолжила Гермиона тоном, глядя в глаза. — Как насчет постепенно все разрушить и построить новое? Ты запомнишься как тот, кто собрал воедино сообщество после войны и дал жизнь многим важным начинаниям, а я… извини, я буду не просто последовательницей, а буду главным реформатором прошлого и этого столетия. С ним нужно говорить на понятном ему языке без лишней сентиментальности и трогательных аргументов. Он понимал правду, инструменты и выгоду. А еще Гермиона осознала очень важные вещи о Кингсли. Она пришла к осторожному мнению, что пока что он был лучшим, что может случиться с властью без ее идеализации. Бруствер обладал даром ставить общество и общее благо выше себя и личных привязанностей, думал эпохами, а не судьбами, и был способен спокойно принять простой факт: после него кто-то придет и пойдет дальше. Большинство людей у власти не хотели мириться с этим. Отказывая ей, он лишь не хотел выращивать второго себя в ее лице рядом с собой, понимал то, что понимала и она — Гермиона слишком перспективна, чтобы подчинять ее, — но при этом был готов добровольно сделать ее альтернативным центром силы. Может, получится, может, нет — но это факт, что Кингсли сильно рисковал. Гермиона удивлялась этому безмерно. Никакой нормальный политик на это бы не пошел, задушив почуянную конкуренцию в зародыше, но это именно то, что может, и делало его таким уникальным: человеком системы, который оставался в ней человеком. Она очень надеялась, что это не изменится. Риск — единственная валюта достижения чего-то стоящего, и это знал каждый из них.       — И как же?       — Для начала, реструктуризация, господин министр. Ты уже ее начал, но как насчет поднять на белый свет кучку отделов, до которых раньше никому не было дела? Здравоохранение, связь, семейное благополучие волшебного народа, управление по связям с маглами и кучу всякого другого барахла внизу министерской пищевой цепочки. Что до меня, спросишь ты, ведь я не могу разорваться, верно? — задала вопрос в воздух Гермиона, и он кивнул, пожевывая веточку розмарина. — Мне не нужен ДМП и не нужен Визенгамот, они будут делать со временем то, что я им скажу. Мне нужен отдел образования. Кингсли оторвался от своего занятия и изумленно посмотрел на нее.       — Это тот, где сейчас сидят две калеки?       — Именно так, — с улыбкой подтвердила Гермиона. — Но я это исправлю. Со временем в нем будут работать десятки людей, но не все сразу. И начну я с того, что все примут либо с восторгом, либо со скрипом, и когда я дойду до самого важного, люди уже не успеют опомниться, как будут вынуждены лишь приспосабливаться. Бруствер погрузился в задумчивое молчание, а после заметил:       — Низкий престиж и низкое финансирование, но ты это понимаешь. При этом — минимум внимания элит и огромный долгосрочный эффект. Твори у всех под носом что хочешь. Думаю, тебя поднимут на смех.       — Но не ты, — прищурилась Гермиона.       — Нет, не я, — тепло улыбнулся он. — Это классический принцип системных реформ: меняешь то, что формирует людей, а не то, что управляет ими. Ты мыслишь не циклами выборов, а поколениями. Это редкость даже среди взрослых политиков. Она ощутила, как прилила кровь к щекам, и спрятала довольную гримасу.       — Что-то еще, прежде чем ты мне расскажешь о своих грандиозных планах, и мы будем считать гроши, выделяя на все твои идеи деньги? Вдох-выдох. Гермиона никогда не любила кумовство, но сейчас вариантов нет.       — Начальник отдела образования не может плохо сдать ЖАБА. Тоскливая реальность. Как ты понимаешь, я была слишком занята в этом году, чтобы все сдать исключительно на «Превосходно». Подсобишь? — он расхохотался. — Ну а что. О моем интеллекте и так все знают.       — Хорошо, — покачал головой Кингсли, все так же посмеиваясь.       — И мне не нужны деньги министерства, по крайней мере, на мой отдел. Я сама их соберу, и мне принесут их на блюдечке, чтобы чувствовать себя причастными к великим делам, особенно, когда их презентует героиня войны. Только приличная зарплата, не поскупись. Мне нужны новые костюмы и много новых книг. Библиотечные ресурсы я исчерпала. Было очень странно внимать политической мудрости от человека в гавайской рубашке и самой при этом резать овощи, утираясь передником, но Гермиона записывала на подкорку каждое его слово:       — Это рискованно. Да, ты получишь независимость от бюджета, снижение политического давления и быстрый старт, но есть и минусы. Зависимость от доноров и риск скрытого влияния, которое очень легко прошляпить до того, как оно станет неуправляемым. Это рабочая схема, но она требует очень жестких внутренних правил, иначе отдел образования станет не реформаторским, а лоббистским. Ты же не хочешь превратить отдел в место, где под прикрытием заботы о детях начнут проталкивать совсем не связанные с ней вещи?       — Каким образом? — уточнила Гермиона.       — Очень просто. Тебе могут пообещать средства взамен полезных связей и замолвленного слова, попросить экспертное мнение на слушании по какому-нибудь другому законопроекту, да даже просто проявить благосклонность, а твоя благосклонность ценна, — пояснял Кингсли, отправляя на угли картофель. — Тот же бизнес, получивший отказ от Торгового совета, может прийти к тебе. А могут вообще ничего не просить сразу, а сначала дать и только потом выставлять счет. Тебе потом чувствовать себя обязанной и входить в конфронтацию с другими отделами. Вопрос не в образовании, а в твоем личном влиянии.       — Это звучит… опасно. Не думала о таком развитии событий. По сути ты рассказываешь мне об узаконенной коррупции. Не боишься, что я так и сделаю?       — Я буду очень внимательно следить за твоими успехами, — хитро прищурился Бруствер. И правда, глупый вопрос. — Так что я возьму эти новые отделы под личный контроль. Но по сути я рассказываю тебе то, чем и так многие занимаются. Имей ввиду.       — Я запомню, спасибо. Тогда Гермиона не знала, сколько раз в будущем, исполняя обязанности советника по внутреннему распорядку, она вернется к этому разговору, намечая цели для проверок.       — Обращайся. Макгонагалл? — высказал опасение собеседник.       — Она пусть руководит, а я буду менять, — сказала Гермиона, расставляя тарелки. — Она первая обрадуется, что я займу юные умы чем-то, кроме маленькой гражданской войны в стенах школы. Возможно, поднимут восстание против меня, но я это переживу. Кингсли выложил в ярком блюде то, что будет их обедом, рядом с другими богатствами щедрого, но без изысков, стола. Кем же он был для нее? Вряд ли другом в прямом смысле этого слова. Но и не врагом точно.       — Не страшно?       — Очень. Но когда меня это останавливало?