Тайна хрустальной шкатулки

Драко рассматривал ведьму перед собой. Та сжалась в углу дивана, с силой прижав колени к себе, будто хотела спрятаться от самой себя. Признание прозвучало, как выстрел в тишине комнаты. Он в очередной раз смотрел на Грейнджер и в очередной раз не понимал, кто же перед ним. Это будто оставило ледяной ожог внутри него. Очередной. Вот почему мать то уезжала, то приезжала, выдумывая какие-то идиотские причины. Которые отзывались в нем исступленной яростью непонимания и отторжения. Вот почему формулировки в письмах были нарочито легкомысленные, ведь она взвешивала каждое слово. Которые заставляли сжигать письма и бросать их в огонь.       — И ты решила, что можно просто вычеркнуть мою мать из моей жизни — ради Тори, — попытался совладать он с голосом. — А потом просто делать вид, будто ничего не случилось?       — Я… я не понимаю, почему она тебе так и не сказала, — выдохнула Гермиона, теребя ворот футболки, словно он душил ее. Холод во взгляде напротив будто откатил все достигнутое на мили назад. Ей было зябко от одного взгляда, словно мороз обжигал ее.       — Потому что я узнал не от Астории. Дафна пришла ко мне в конце ноября. Не выдержала. Потом я просто спросил Тори, а она лишь подтвердила, — отозвался Драко, изо всех сил сохраняя ровный тон. — Так что фактически обет продолжает работать даже сейчас. Мама не сможет мне и сейчас сказать ничего — ведь та, что может нарушить его ход, уже мертва. Почти все, что связано с проклятием, навеки табу из ее уст. Ты слишком однозначно формулируешь условия, а условием было добровольное признание.       — П-понятно, — запнулась Гермиона, не зная, куда деть себя. — Я… я тогда не подумала об этом. Осуждающее молчание напротив резало ее без ножа. Она не хотела зла, но приняла жесткое, жестокое решение и теперь не сможет от него отмыться. Не могла даже себе сейчас объяснить до конца, что ей двигало тогда. Конечно, могла, но, как всегда, занималась самообманом.       — Ты хоть когда-то собиралась это рассказать — или сейчас ты просто не смогла больше с этим жить? Все это, — неопределенно дернул он плечом. И сам не зная, что конкретно из всего этого потока имеет ввиду.       — Я не знала, пока ты не спросил меня, где Нарцисса… Я… — выдохнула Гермиона, попытавшись унять дрожь в руках. — Я думала, ты в курсе.       — Ясно. Где она сейчас? Драко стоило больших усилий пытаться убедить себя, что теперь у Грейнджер не было причин врать. Ему хотелось в это верить, ведь смысла что-то скрывать уже не было никакого.       — Я точно не знаю, почему она так решила, но… — снова запуталась в словах Гермиона, чувствуя, как горло сводит судорогой. — Нарцисса снова уехала и прислала мне… прислала мне пару писем о новых поисках. Я думала, ты тоже их получаешь.       — Пэнси знала об этом? — спросил Драко, бросая взгляд на столик с колдо.       — Нет, не знала.       — Ей ты тоже не призналась. Ответ и не требовался. Тогда мания Грейнджер в контроле достигла апогея. Тогда она хотела контролировать все — даже то, что контролировать нельзя.       — Я тогда просто хотела... Я лишь…       — Иди спать, Грейнджер, — устало вздохнул Драко. — Утром поговорим.       — Скажи, что думаешь. Я это заслужила. Этот отчаянный шепот немного отрезвил его. Будто тяжесть признания могла развеяться, лишь получив наказание. Драко упорно напоминал себе, что Грейнджер тоже человек и может совершать ошибки. Старался убедить себя в этом, гася злость. Дергая внутри все хорошее, что было в нем. Ведь он помнил, где-то разумом, что причинил ей намного больше боли в свое время, что он всегда будет хуже нее, что бы она не натворила. Но держаться за это знание сейчас было трудно.       — Я не хочу наговорить тебе лишнего. Мои эмоции сейчас мне плохой советчик. Спокойной ночи. И Драко ушел, почти беззвучно. У Гермионы снова было ощущение, что даже стены дома ее порицают. Ставят каждое действие, что привело ее сюда, в упрек. Она свернулась калачиком на краю незаслуженно удобной кровати и провалилась в тревожный сон.

***

      — Хозяин… — смутно донеслось до сознания сквозь пелену. Звук был будто из воды. Густой, нерешительный. Драко подскочил на кровати и заозирался по сторонам. Рядом стоял домовик. Тусклое пламя свечи в его руках создавало глубокие тени на сморщенном лице, а сам образ был призрачным в ночи. Уши прижаты, будто произошло что-то, что пугало его. Страх разрастался в груди как набат.       — Хозяин Драко…       — Что с сыном? — тревожно воскликнул Драко и начал подниматься.       — Не с маленьким господином, хозяин, — замялся эльф. Драко провел руками по лицу и попытался сбросить остатки сна, перемешанные со взрывным адреналином в крови. Его колотило так, будто пробежал десятки миль за секунду.       — Что случилось? — выдохнул он, пытаясь совладать со взбесившимися легкими.       — Гостья хозяина… Рокко проходил мимо, шел к маленькому господину и… Домовик нервно дернул рукой и оттянул край маленькой цветастой рубашки. Драко нахмурился и быстро оделся.       — Пойдем, — кивнул он и призвал на палочке Люмос.       — Рокко лучше… лучше хозяин сам, — смутился домовик еще сильнее. — Рокко не уверен, что должен был… но ему показалось, что нужно сообщить хозяину. Хозяин просил приглядывать…       — Хорошо. Иди к Скорпиусу, — отпустил создание Драко, и домовик благодарно кивнул и удалился. Драко ступал по коридору почти беззвучно. Люмос на кончике палочки отбрасывал тусклый свет на стены. Внутри все еще отголоском вибрировало напряжение. Он не знал, что его ждет. Щелкнул замок, и дверь в гостевую послушно поддалась. Мрак комнаты встретил его глухим дыханием. Тяжелым, неровным. Грейнджер металась по постели, как загнанный зверь. Одеяло была сброшено на пол, как и подушки. Сама она — свернувшись в узел — сжимала край простыни, как спасительную веревку. Что-то лихорадочно бормотала, кудри взмокли и разметались, как ядовитые змеи. Простая хлопковая пижама куда-то перекрутилась, но сейчас ему точно не было дела до возможной наготы, и он лишь деликатно поправил ее палочкой. Драко знал это состояние — он сам иногда просыпался в холодном поту, со сжатыми кулаками и вкусом крови во рту, от прокушенных губ. Но наблюдать, как ломается она, было… тяжелее, чем он ожидал. Ведь казалось, Грейнджер не способна испытывать ни страх, ни сожаления.       — Грейнджер, — осторожно дотронулся он до ее плеча, присев на край кровати. Драко слегка потормошил ее, когда ответа не последовало.       — Грейнджер, проснись, — позвал он громче. Наконец она подорвалась с места, и в бешено вращающихся глазах он увидел что-то, чему он не хотел находить названия. Она была белее мела. Драко не знал, что делать в такой ситуации, и лихорадочно пытался сообразить хоть что-нибудь.       — Тише. Тебе что-то приснилось… — начал он, видя растерянность на ее лице. — Хочешь воды?       — Драко, скажи мне… скажи… — захлебывалась словами она, и грудь тяжело вздымалась. Драко протянул ладонь — сначала нерешительно. Потом взял ее за руку. Теплая. Дрожащая. Он сжал осторожно, как если бы удерживал на краю обрыва. Она моргнула. Раз, другой. Затем уставилась в него, будто не верила глазам.       — Грейнджер, это просто кошмар. Лишь сон, — попытался он.       — Нет, ты не понимаешь, — зашептала она, сжимая его руку так, что скорее всего, останутся синяки от пальцев. — Говорит, говорит, что… Драко побегал глазами по ее лицу, которое не давало ему никаких подсказок.       — Кто говорит?       — Она… она… первый раз. Это в первый раз, понимаешь? — еще сбивчивее затараторила Грейнджер, прерываясь на что-то совсем неразборчивое. — До этого ни разу… и сейчас…       — Тише. Ну же. Расскажи мне, что она сказала, — тихо попросил он, пытаясь изобразить своими движениями какое-то утешение.       — Она сказала, что ей очень плохо. Очень больно. А я… я не смогла, не смогла… Она так просила меня, просила… А я снова не смогла…       — Грейнджер, — попытался Драко, но сменил тактику, видя, что та совсем в бессознательном состоянии. — Гермиона, послушай меня. Только меня, хорошо? Она судорожно кивнула.       — Сейчас ей не больно. Сейчас ей не страшно. Она сейчас там… где этого нет. Понимаешь?       — Откуда ты знаешь? — недоверчиво прищурилась Грейнджер. Она будто пыталась считать неуверенность и сомнения в нем, как будто впитывала каждое микродвижение, следя, как ястреб.       — Я уверен. Сейчас она там, где больше не страдает. Это просто кошмар.       — Обещаешь, что это правда? Драко проследил, как слезинка скатилась в уголок ее губы, и стер ее тыльной стороной ладони.       — Да. Я в этом уверен, — твердо сказал он. — Она нашла покой, который так долго искала. Грейнджер как будто стала чуть расслабленнее. Драко мягко, но твердо перехватил ее пальцы, но не из боязни за свои конечности, а просто чтобы… успокоить хоть как-нибудь. Он попытался поступать так, как если бы монстры приснились Скорпиусу. Наверное, Драко бы… обнял его? Да, так он и сделает. Видимо, нервное напряжение ее наконец добило. Она уткнулась в него, как будто только этого и ждала.       — Мне так ее не хватает. А я… — шепнула Грейнджер куда-то в его плечо.       — Мне тоже. Но мы сделали все, что могли… тогда. Гермиона чуть всхлипнула, и он провел рукой по ее дрожащей спине, приглаживая ее страхи и растерянность.       — Если хочешь, я могу остаться с тобой, — шепнул он куда-то ей в волосы.       — Если можно, — прозвучало еле слышно, будто и не было этого звука вовсе.       — Хорошо. Драко взмахнул палочкой, наводя порядок, и Грейнджер свернулась калачиком на левой половине. Наверное, ему бы испытывать неловкость от этого момента, да сил на это не было никаких. Он устроился рядом и прислонился к изголовью, скрестив ноги в лодыжках. Мысли не шли, потолок не давал никаких ответов, и Драко просто прислушивался к ее дыханию, которое становилось размереннее.

***

Гермиона вновь проснулась. Сквозь окна пробивалось марево рассвета, но очень слабо. Легкая, синеватая дымка. Минуту она пыталась понять, что за сопение раздается у нее за спиной. Отголоски пережитого кошмара всплывали в памяти, но вспышки растворились в глухой ночи, оставаясь там же. У нее дернулась затекшая нога, случайно зацепив человека сзади. Звук сменился чуть тяжелым дыханием. Гермиона затаилась на миг — и тихо, почти сонно спросила:       — Почему ты все еще здесь?       — Потому что…. так нужно, — отозвался Драко у самого ее затылка. Голос был низкий, немного хриплый.       — Кому? Он ничего не ответил. Только вдохнул, почти уткнувшись носом в ее волосы. Гермиона знала всем телом, что это слишком близко. Как будто их разделяли всего пару дюймов.       — Почему ты это делаешь? — поинтересовалась она. В своем тоне она не услышала ничего конкретного.       — Ты же нашла этому объяснение, — усмехнулся Драко где-то у ее уха. Пальцы скользнули по ее руке, едва касаясь, будто повторяя очертания чего-то нового, но важного. Пусть этот сладкий иллюзорный плен продлится еще немного. Именно сейчас они оба этого хотели. Это словно было необходимо.       — А если… если снова… — прошептала она, считая полосы света на полу.       — Ты знаешь, где меня найти.       — Это ведь ты пришел. Я не звала. Драко чуть сильнее подался вперед и обнял ее осторожно, как будто боялся спугнуть, но не встречал никакого сопротивления. Ее спина прижалась к его груди, хрупкая и теплая. Кудри щекотали подбородок, и Драко медленно провел рукой по спутанным прядям, словно успокаивал не их — а свои собственные мысли. Его рука зависала на полпути, и он почти рассмеялся: как же это глупо — быть взрослым мужчиной и не знать, куда пристроить драккловы пальцы.       — Верно, — согласился Драко, и сейчас бы он со всем согласился.       — Это очень… неправильно, — еще тише пробормотала Гермиона, будто боясь, что кто-то услышит и узнает.       — Как есть. Ладонь остановилась сверху ее, и она поддалась моменту, переплетя их пальцы. Она словно все еще была в полусне, будто между мирами, но сердце предательски екнуло.       — Ты правда тоже так считаешь? Драко ничего не ответил, только прижался чуть теснее. То, что растекалось в голосе Грейнджер как едва осязаемый стыд, ему дарило успокоение. Как будто зелье впрыскивали прямо внутривенно.       — Спи. Когда ты проснешься снова, мираж рассеется, будто ничего и не было, — аккуратно заметил он. Переводя все в незначительное, чтобы ей было легче, хоть это и стукнуло что-то внутри. — Просто… притворись, что это не я. Лишь шепот в рассветных лучах. Ее дыхание становилось все медленнее, ровнее, словно напряжение сходит. Он не знал, сколько так пролежал, но вдруг его рука сама собой крепче прижала ее к себе до упора, как будто он мог защитить от сна, прошлого, от нее самой.       — Мне холодно, — всхлипнула Гермиона, чувствуя, как скатилась новая влага из уголка глаза, прямо в перевернутые простыни. — Мне все время очень холодно. Даже когда не должно быть. Желе внутри него поплыло сильнее. Драко подсунул другую ладонь под нее и скользнул по ее животу — и наконец просто сгреб Гермиону в охапку, прижимая к себе всем телом, а затем перекинул через нее ногу. Так — намеренно, тяжело, будто приковывая к земле, чтобы она не провалилась снова в ту тьму, откуда только что вернулась. Накинул краешек одеяла, снова провел руками по ее ребрам, словно обнимая и согревая не только телом, но и тем, что у него осталось внутри.       — Лучше?       — Спасибо, — шепнула Гермиона, тая, как мороженое.       — Пожалуйста. Она просто делала медленные вдохи и выдохи, стремясь выкинуть лишние размышления из головы. Просто растворяясь в моменте. Гермиона же его даже не видела, а если бы повернулась — ничего бы там не нашла, кроме легкой улыбки. Если бы она повернулась, то оказалась бы в опасной близости от… Но она этого так и не сделала. За предательскую внутреннюю дрожь она еще будет бичевать себя сполна. Но не сейчас.       — Ты как печка.       — Правда? — удивленно хмыкнул Драко.       — Тебе… не говорили?       — Я… — замялся он. — Нет, не говорили.       — Теперь ты знаешь. Грейнджер сделала вдох, будто собираясь на что-то решиться.       — Ты простишь меня? За все. Драко не ответил сразу. Только погладил ее снова, сильнее утыкаясь носом в шею. Она пахла как умиротворение, которого он не знал.       — Спи, Гермиона. И она закрыла глаза, позволив себе впервые за долгое время провалиться в спокойствие. И все равно казалось: она это украла. Это не принадлежало ей и не могло. Глубокое мерное дыхание вновь заполнило комнату, вот только Драко не уснул бы, даже если бы мог. Ему так хотелось сохранить это в памяти, не упустив ни секунды. Даже когда ей стало жарко, ведь солнце разогревало все вокруг с каждым часом, лишь убрал одеяло, ведь отлепиться было выше его сил, особенно, когда она перевернулась, совсем сбившись в комок в его руках. Он сосчитал каждую веснушку у нее на лице, зная теперь подробную карту. Драко ускользнул лишь тогда, когда Грейнджер начала просыпаться и недовольно морщить нос, будто понимая, что пора. Он бы остался — но не вынес бы, если бы она снова сказала бы что-то… что уже однажды сказала. Гермиона открыла глаза и провела рукой по пустой постели. Может, это все лишь приснилось? Мираж рассеялся, исчезнув под гнетом реальности. О присутствии ночного гостя сообщал лишь оставленный флакончик Умиротворяющего бальзама, стакан воды и короткая записка: «Не отравлено. Позаботься о себе». Поколебавшись с тяжелым вздохом, Гермиона покрутила флакончик в пальцах. И все же выпила. Всего три капли — но под неодобрительным наблюдением собственной упрямой гордости. Ни одним словом или жестом последующего утром разговора Драко не выдавал своего смущения — и не дал повода смущаться ей. Поедая тосты, снова был спокоен, деловит и подчеркнуто невозмутим, продолжая обсуждение симптомов и течения болезни. Наверное, это был и правда необходимый… инцидент. Но отношение к повторению у них было разное. А может, и одинаковое, просто честность к себе и происходящему была у них в разных системах координат. Ровная и прямая тропинка против зыбучих песков самообмана и упреков самой себе.

***

Грейнджер сказала, что у них остались последние склянки с воспоминаниями. Те, что Пэнси просила посмотреть в последнюю очередь, бросив туманную фразу: «Вы оба мне задолжали, так что сделайте это». Судя по количеству серебристых нитей, она хотела рассказать целую историю — и они оба подозревали, что в ней будет. Драко нужна была передышка. Всего на час, всего на короткий миг — просто побыть наедине с собой. Со своими эмоциями он предпочитал справляться самостоятельно и умел это делать. Его потянуло в совсем неожиданное место, ведь в качестве пространства для дум он сам бы раньше его не выбрал. Он пересек порог, и все в нем сдвинулось, будто под кожей медленно проснулась старая магия. Мэнор, древний и тяжелый, встретил его полумраком и прохладой. Знакомый, как дыхание. Драко шагал по длинному коридору, паркет шелестел под ногами, а стены будто шептали о прошлом, от которого не убежишь. Это все еще было его место — его род, его дом, пульсирующий в венах, даже если Драко пытался бежать от него прочь. Он его хозяин. Полноправный, бескомпромиссный. И этого не изменить. Он всегда будет принадлежать поместью, как и поместье — ему. Каждый шаг отзывался в костях — и Мэнор отзывался ему. Принимал. Узнавал. Сейчас он так ярко это чувствовал, как никогда раньше. Никто чужой этого не почует, но он все брел по бесчисленным комнатам и коридорам, собирая себя, наполняясь энергией, которую не даст ни один другой мир. Родовая сила. Тяжесть обязанностей и необходимость быть опорой — не только самому себе, но и всем, кто находился в зоне его ответственности. Так это должно быть, и так всегда будет. Стоило бы понять это раньше — но лучше поздно, чем никогда. Видения прошлого отскакивали от него, как капли дождя от поверхности озера — становясь частью него, но сливаясь безвозвратно, растворяясь навсегда. Даже портреты молчали — они не смели потревожить хозяина. Он раздумывал о Грейнджер. При всей внешней несгибаемости, уверенности, граничащей с верой в непогрешимость, жесткости — она была разбита, раздроблена на куски внутри, и трещины становились с каждым годом все сильнее. Ее хрупкость, которую она так отчаянно прячет за тысячью масок и слов — как тонкое стекло, которое можно либо бережно хранить, либо безжалостно разбить. Ему было жаль ее, искренне. Нет, он не считал ее жалкой, просто чувство эмпатии не было так уж атрофировано у него, так что он мог это почувствовать. Она живет, как пепел, тонкими слоями, в которых нет целого. Она говорит спокойно, но изнутри ее режет. Драко это видел. И в нем поднималось что-то древнее, упрямое, инстинктивное, но он этому не мог найти описания и названий. Ноги привели в его старую спальню. Другая эпоха, другой Драко. Тяжелый интерьер, давящий. Все здесь тянуло духом давно забытых обид и ошибок. Он раньше жил здесь, был частью этого, и не чувствовал, как здесь тяжело. Все было здесь острое, колючее, сверкающее снаружи и пыльное внутри. Тогда все казалось нормальным. Естественным. Сейчас — нет. Сейчас он чужой в этой комнате. И, может быть, это хорошо. Руки легко нащупали нужный ящик, без колебаний. В нем лежало письмо. Один раз прочитанное — в апатичном, застывшем состоянии, что строчки почти не отпечатались в памяти. Он сунул конверт в ящик, говоря себе — до лучших времен. Ее почерк — летящий, косой, торопливый. Он не стал читать сразу. Просто смотрел. Письмо от нее — умершей, но живущей в каждом слове. Время пришло. Настала пора перечитать его. Сжимая бумагу, он впитывал каждую букву, как ритуал — возвращение к истокам, к тем теням, которые заставляют быть тем, кто он есть. «Дорогой Драко, Вот и настал конец отведенного нам с тобой времени. Я пишу это письмо, вспоминая с трепетом все моменты, проведенные вместе. Наша дорога не была проста, но от того ценна. Мы ненадолго обрели душевный покой, хоть и омраченный моими жалобами на здоровье. И до последнего наша нежная дружба дарила мне силы. Ты замечательный человек, и я верю, что ты сможешь меняться дальше, став тем, кем ты можешь стать. Я уверена, у тебя все получится. Отражение в зеркале должно соответствовать тому, что ты хочешь там видеть. Я ухожу с легким сердцем, зная, что ты позаботишься о нашем ребенке, кто бы это ни был. Но я все так же уверена, что это будет мальчик. Скажи ему, что я успела полюбить его с первого взгляда. Во мне живет надежда, что ты сможешь вырастить его достойным человеком, свободным от гнева, предрассудков и злобы. Пусть он станет знаменем той свободы, к которой мы всегда стремились, и тех перемен, что происходят в нас самих. Мне бы хотелось знать, что наш ребенок вырастет Человеком. Драко, отпусти и не жалей ни о чем. Это единственное мое желание. Я бы хотела, чтобы ты жил дальше. Не закрывай свое сердце навсегда. Помни только хорошее, чтобы рассказать однажды это нашему малышу. Тебе есть, на кого положиться, даже если ты этого не видишь. В темном лесу даже самый холодный звездный свет способен разжечь искру надежды. Береги себя. С безграничной любовью к вам обоим, Астория». Он читал медленно, прогоняя через себя каждое слово. Потому что каждое — словно кусок льда, который нужно было удержать в руках, пока не растает. Ком в горле сменился неуместным, легким смешком. Тори была такой умной, такой хитрой ведьмой. «Тебе есть, на кого положиться, даже если ты этого не видишь». Он перечитал эту строчку трижды. Астория никогда не говорила ничего случайно. Наверное, в глубине души она подозревала, что однажды случится и кем будет этот самый неизвестный благодетель. Она хорошо понимала их обоих. Фраза, не дающая ключей, но дарящая подтекст. «В темном лесу даже самый холодный звездный свет способен разжечь искру надежды». Бумага чуть хрустнула в пальцах. Именно это сказала Грейнджер на Бельтейн, и, наверное, это было их общей фразой, наполненной смыслом для них двоих. И если бы не удушающий дурман распыленных в воздухе трав, он бы понял все еще тогда, да не смог. Болезненные огненные миражи окутали тогда его разум. Две женщины, такие разные, и он все еще поражался невозможности этой дружбы, но такой органичной. И вдруг — почти родственные. Обе — больше, чем он способен понять. Обе — видели в нем что-то, что он сам не всегда находил. Астория словно оставила ему разрешение, хоть и сама не знала тогда, на что. Он положил письмо обратно в ящик. Осторожно. Словно боялся его потревожить.       — Я очень постараюсь, Тори. Обещаю. Наш сын будет жить и станет тем, кем мы не стали.