Тайна хрустальной шкатулки

Они вынырнули из Омута и разошлись по разным углам, погрузившись в молчание. Будучи внутри, в самые болезненные моменты они смотрели друг на друга, ища поддержку в этом водовороте в своем компаньоне по путешествию в не такие уж далекие дни. Их горе еще не настолько старое, и эта встряска обнажала их до поверхности, до голого мяса, оставляя лишь страхи. Драко уже прошел через случившееся, укладывая слои с каждым днем, но Грейнджер выглядела так, будто в ней снова рушилась целая вселенная. Жесткая, сильная, хлесткая Пэнси, которая никогда не плачет. Уколы стыда и благодарность. Милая Пэнси, которая повзрослела в один момент за них всех. Тащила весь их мир на себе. Склеивала все кусочки. Она решила открыть такие личные, такие острые моменты уязвимости, что это вызывало отторжение. Непонимание. Но это было в ее стиле, и если она захотела донести, что они не такие уж и разные, что ж. Как это все ощущалось с ее точки зрения. Они и правда ей задолжали.       — Вот и все, Драко, — вздохнула Гермиона и запихнула лишние мысли в сторону. — Вот что хотела показать Пэнси, значит… Остальное ты все знаешь. Ты же наблюдательный и можешь сопоставить теперь факты. И я не делала больше ничего, что имело бы отношение к делу. Конечно, она упустила множество моментов, но оставила их при себе. Разговоры не для лишних ушей, маленькие акты заботы по отношению к тем, кого она считала своими, милые нелепые случайности и глупости, которыми полна жизнь. Но сейчас перед ней стояла цель, и она не имела права отступать. Гермиона поняла, что не дышала толком все время его безмолвия, и только когда Драко заговорил через полчаса режущей слух тишины, она смогла выдохнуть, но сразу же озадаченно нахмурилась.       — Ты разговаривала об этом всем с Поттером после смерти Астории? Или с мелкой Уизли? Или с Пэнси? Я видел тебя с кем-то из вашей старой гриффиндорской компании в Министерстве, но не уверен, что это было не по работе. Драко же решил, что стоит делать по одному делу за раз. Он накопил много долгов и пора их отдавать. Прямо сейчас у него не сходилась в голове лишь одна вещь: как Грейнджер сумела пережить то, что было. У него были свои средства, но у нее — нет. Свои чувства он уже хоть как-то смог уложить, но ему никогда не было так больно из-за чужого человека, как сейчас. А была ли она теперь чужой? Нет, никогда.       — С Пэнси мы видимся периодически по публикациям в «Пророке», Гарри знает только то, о чем я тебе рассказывала, и Джинни тоже. Я ничего от тебя не скрываю сейчас, да и я бы не стала сообщать никому постороннему о ситуации со Скорпом. Я вроде как не произвожу впечатление человека, который будет треп… Гермиона замолчала на полуслове, когда Драко сделал что-то странное. Новый алгоритм о том, как ввести Гермиону Грейнджер в ступор. Отошел от окна, присел на корточки около ее колен и взял ее за руки. Только сейчас в его глазах плескалось не злость, а такая щемящая нежность и такое море тоски, что ей стало странно от такой реакции. Не было льда, не было злости. Даже цвет глаз стал будто светлее, открытый и чистый.       — Я спросил не об этом, — мягко начал Драко, хлопнув ладонью сверху. — А о том, чем ты еще занималась, кроме как выполнения данных тобой обещаний и вытягивании всех из болота, в которое ты никого не загоняла. Вспышка раздражения заставила ее откинуть его руки.       — Какая разница, чем я занималась, если сейчас идет речь о том, как не дать твоему сыну умереть от неизвестного проклятия? Драко никак не отреагировал на это заявление, лишь прижался еще теснее, опустился на коленки, потому что начали затекать ноги, и крепко ухватил ее снова. Он не видел ничего постыдного в этом, просто о том, как объяснить ей, что она в безопасности. Грейнджер, которая консервирует свои эмоции. Моментально ожесточается. Отрицает. Все в ней — контроль, с которым она не справляется. Гермиона напрягалась всем телом.       — Я объясню тебе, какая разница, чем ты занималась, и как все это вижу я, — заговорил Драко спокойным и уравновешенным голосом, что никак не вязалось с тем, как по ее мнению, он должен был отреагировать.       — И как же? — изогнула бровь Гермиона.       — Четыре долбаных года ты решала чужие проблемы. Даже больше, но это то, что я теперь знаю. Посадить Бруствера в кресло? Готово. Оправдать Пожирателя смерти на подступах к Азкабану? Сделано! Вытащить Пэнси до того, как ее отколошматили за ее длинный язык? Легко. Реабилитировать семью приспешников Темного лорда? Дайте еще одних. Разбираться с проклятием умирающей подруги и перетряхнуть весь мир в поисках драккловой статуэтки? Я и не такое могу. Утирать сопли взрослому мужчине? Да, ведь ему тяжелее, чем мне. Взять на себя ответственность за грудного ребенка? И с этим тоже справимся. Умудриться сослать мою мать так, что она не сказала и слова? Думаю, она восхищается тобой. Тащить на себе основополагающие реформы магического сообщества? Гермиона Грейнджер на меньшее не разменивается. Реформировать Хогвартс, до которого никому не было дела тысячу лет? Эта работа по мне! Оказать протекцию отцу-одиночке с сомнительным психическим состоянием в своем отделе? Это мне по плечу. Проталкивать всех своих друзей и знакомых наверх, потому что ты просто не можешь не помочь? Да, и это тоже. Сколько ты жизней спасла, пока бегала по больницам, ты считала? Драко мягко переплел с ней пальцы, пытаясь физически уцепить в ней эти слова. Он ощущал, как она холодела.       — И еще ко многим вещам, к которым, я уверен, ты тоже не осталась равнодушной. И я вообще молчу, что ты девушка, без которой Темный лорд не лежал бы себе в сырой земле. Ты тащила на себе двух остолопов, которые и дня бы без тебя не протянули, не то что победили в войне. И это все — ты. Гермиона застыла. Вообще не подавала признаков жизни, так как не понимала, к чему ведет этот спич. Если так извращать факты, то так будто вся ее жизнь — веселая карусель. Она не хотела участвовать в этом разговоре, но что-то заставляло ее оставаться на месте.       — Да, я знаю, о чем ты сейчас думаешь, и мне для этого не нужна легиллименция., — продолжил Драко, переведя дух. — Твоя жизнь не похожа на увлекательные приключения, где ты решаешь проблемы по щелчку пальцев. Твоя жизнь — это гребаный ад, где ты все жилы из себя тянешь и забываешь, что ты тоже живой человек. И даже сейчас ты сидела с таким лицом, как будто я развернусь и кину тебе в лицо обвинение, что ты недостаточно сделала для этого гребаного мира. Скажи мне, Гермиона Грейнджер, что нужно сделать, чтобы ты остановилась и наконец пережила свое чертово горе? Гермионе не пришлось долго думать, что ответить. Все просто, она ушла в глухую оборону и смотрела на Драко немигающим взглядом.       — У тебя не сомнительное психическое состояние, — ровным тоном начала она. — И это не я отправила тебя в отдел — как видишь, это сделала Паркинсон. Думаю, что сейчас ты вполне способен принимать твердые решения и контролировать свои эмоции, да, конечно, ты еще не оправился до конца, но… Драко рассмеялся и Гермиона опять застыла. Он все смеялся и смеялся, и так хотелось зарядить ему в челюсть, что даже дернулись кулаки. Наверное, у него шок. Или у нее? Драко поудобнее перехватил ее ладони и снова крепко сжал их, будто боясь, что она сбежит. Но это вряд ли. Что там было про неподвижность? Вот сейчас она действительно чувствовала себя так, будто ее приложили Петрификусом, а от горла до задницы вставили железную палку.       — Это все, что ты услышала? И да, не нужно портить мой нос снова, я помню это твое я-включила-режим-убийства выражение лица еще с третьего курса. Гермиона, когда все закончится, тебе нужно улететь на острова и провести там год. Я просто не понимаю, как ты до сих пор не сломалась, и я восхищен силой твоего духа, — он мягко улыбнулся и провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, заставив вздохнуть. — Хотя знаешь, я более чем уверен, что похожий по атмосфере разговор происходил не одиножды в твоей жизни. Я уверен, что и Бруствер, и Поттер, и мелкая Уизли, и даже Пэнси с твоим, прости меня Мерлин, Рональдом Уизли однажды говорили тебе, что ты слишком много на себя взваливаешь. Гермиона пропустила его комплименты и подколки мимо ушей и выжидающе уставилась на него. Может, им пора заняться делом, а не мериться числом психических отклонений? Да, он прав, что похожие бестолковые разговоры она вела в своей жизни. Драко лишь покачал головой, когда понял, что ответа не дождется.       — Я просто хочу сказать, что переживаю за тебя, вот и все. Ты не заслуживала тащить это все на своем горбу все это время. Ты сказала в самом начале, что правда сделает мне больнее, но на самом деле эта правда заставляет меня чувствовать себя самым никчемным существом на этой планете.       — Драко, этот выбор мы сделали за тебя и… Он поднял руку в воздух, призывая замолчать, и вновь вернул ее ладони в свою хватку. Гермиону раздражало, что он мог перебить ее такими жестами, но почему-то она продолжала слушать.       — Я не договорил, — спокойно и твердо продолжил он свою мысль, пытаясь достучаться. — Я могу сейчас разыграть карту оскорбленного достоинства снова, но правда в том, что в этой ситуации гордость — это не то, что мне доступно. Или попытаться оправдать свое бездействие, что еще хуже. Я слишком долго абстрагировался от этого мира и его проблем. А ты дала себе хоть день отдыха после смерти Астории, чтобы просто поскорбеть? Ее немигающий взгляд в упор и нежелание принимать действительность говорили громче слов.       — А знаешь, в чем еще правда? Астория мертва, а вот мы — еще нет.       — Малфой! — возмущенно воскликнула Гермиона. Она даже на знала, на что именно возмущалась, все, что он говорил — било в самую цель.       — Мне всю жизнь будет не хватать Астории как матери моего сына, как верного друга, как человека, который помог мне в самые темные из дней. Но она мертва, — как ни в чем не бывало продолжил Драко резать по живому, — и я думаю, последнее, чего бы она желала для всех нас — забыть о жизни в угоду долга призраку. Мы не говорили о том, что она написала нам в своих письмах. Но в моем она просила не жалеть ни о чем и жить дальше. И я должен, ради сына. Мне все еще больно, но я должен. И я прошу тебя последовать ее последней воле. Уверен, она написала то же и тебе. Ты же наверняка запомнила лишь то, что сказала ей последним, верно? И все прокручивала и прокручивала в голове, цепляясь лишь за это. Я прав? Ответ не требовался. Промелькнувшие осколки в карих глазах говорили все за нее. Драко глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.       — Я не буду просить тебя оставаться в стороне и передать эстафету мне, потому что знаю, что ты так не сможешь. Клянусь Мерлином, этот мир тебя не заслуживает. Ты убедила себя, что преследовала какие-то свои личные интересы, говорила о двойных играх, но по факту ты просто неслась вперед как поезд, даже без рельс. И даже сейчас ты продолжаешь упорно отрицать реальность и готова вскочить и помчаться спасать нас всех с палочкой наперевес. Не спорь, — твердо перебил Драко, когда она открыла рот. — Что я узнал о Гермионе Грейнджер за эти месяцы, так это то, что ты не способна на эгоизм. И мы все, до самого последнего завалявшегося твоего знакомого, продолжаем пользоваться этим, а ты и рада положить на это жизнь. Но я прошу тебя, перестань думать, что вся ответственность за этот мир лежит на тебе. Ты многое пережила и несла все потери гордо, как знамя, как памятник несгибаемому характеру. Но позволь хоть кому-то позаботиться о тебе тоже. Ты этого заслуживаешь как никто другой. Ты такая сильная, но такая сломанная. В тебе уже почти ничего живого не осталость. Услышь меня. Под конец его речи Гермиона с удивлением поняла, что по ее щеке быстро, как ручеек, стекла одинокая слеза, которая грозила перерасти в целый поток. Она ошарашенно посмотрела на влагу на своих пальцах, будто та была кислотой.       — Я не знаю, как тебе поверить, — прошептала она, выдергивая это признание из нутра.       — Понимаю, — кивнул Драко и утер новую слезинку. — Но я это исправлю.       — Я впущу тебя в свою душу, а ты снова исчезнешь. Вот чему Грейнджер не доверяла. Ему, пропадающему в неизвестном направлении. Бегущему от себя самого. Это она сказала ему, вломившись к нему в дом после первого визита в Мунго со Скорпиусом. Это она сказала после смерти Тори. Она не видела в нем того, кто мог бы остаться. Не видела того, кто может принять действительность такой, какая она есть. Того, кто убегает далеко или внутрь себя, когда стоит поступать иначе. Самое худшее для нее — исчезнуть. Бросить тех, кого любишь — а она видела его именно таким, ведь всегда поступала ровно наоборот.       — Я тут, Грейнджер. Видишь? — он сжал ее ладонь крепче и заправил ее локон за ухо. — Мне больше не нужно убегать.       — Не делай мне больно. Пожалуйста. Я больше не вынесу. Она всхлипнула, размазывая влагу по щекам.       — Обещаю, что сделаю все, чтобы не допустить этого. Иди сюда, — прошептал Драко в ответ и обнял ее. Он никак не мог выразить свои чувства иначе. После того, что он узнал, по-другому просто не получилось бы. Гермиона слишком долго держала это все в себе. Она уткнулась носом в плечо Драко и громко, отчаянно, некрасиво зарыдала. Мерлин, она не плакала так со времен, когда этот же самый мальчишка дразнил ее в коридорах Хогвартса. Вечно он доводит ее до слез, что за дурная привычка. Даже на похоронах павших товарищей она держала себя в руках. Почти ни единой слезинки не проронила, пока не открыла эту чертову шкатулку. Она плакала по несправедливости этого мира. По потерям. По тяготам, которые выпали на ее судьбу и судьбу ее близких. По быстро оконченному детству. По войне и прошлому, которые продолжают отравлять их жизнь даже спустя столько лет. По всем безвременно ушедшим юным жизням. По каждой женщине в этом мире, которая должна доказывать, что она чего-то, да стоит. По Астории, со смертью которой на небе угасла еще одна яркая звезда. По маленькому Скорпиусу, который никогда не услышит мелодичный смех его мамы и который сейчас каждый день сражается за жизнь. По Нарциссе, которая вынуждена всю свою жизнь бороться за свою семью и которая познала так мало спокойствия. По Пэнси, которая металась между нескольких огней, разрываясь и не зная, что ей делать, но никогда, никогда не бросала тех, кого она любит. По Драко, которому отвели лишь роль каждый из кукловодов в его жизни, но который всегда был способен на большее и продолжал расплачиваться за свои грехи, и не было этому конца и края. И она плакала по себе, по девочке, которая всю свою жизнь стремилась к солнцу, но почти сгорела в его лучах. Это вырвалось из нее, как океан. Выплеснулось, затапливая все на своем пути, снося преграды. Когда цунами набирает силу, вода долго и медленно отходит от берега, уходя за горизонт. Оставляет за собой лишь мокрый песок, на котором ничего нельзя построить. А потом стихия обрушивается на берег, снося все на своем пути, оставляя лишь разрушения, лишь потери и горечь. Обломки той жизни, которую она могла бы иметь, но никак не может до нее дотянуться. И только теплая ладонь на ее спине успокаивала эту стихию и возвращала ее в родную гавань, просила поберечь себя и окружающих. Она встретилась с ним так вовремя, ведь еще чуть-чуть — и не осталось бы ничего, только руины. Забытый город, затопленные улицы, потерянные имена и разбитые стекла. Когда последние ее всхлипы стихли, Драко мягко отстранился и вытер ее щеки. Гермиона даже боялась представить, как сейчас выглядела со стороны. Но он, видимо, решил добить ее сегодня. Драко смотрел на нее так, будто не видел ничего печальнее в своей жизни.       — Если когда-нибудь тебе будет тяжело, я хочу, чтобы ты пришла к кому-то, — твердым, гипнотическим голосом, отчетливо, глядя прямо в глаза проговорил Драко, будто хотел вбить в нее каждое слово. — Если тебе понадобится помощь, тебе, а не всем остальным и всем твоим убийственным для твоей психики начинаниям, я хочу, чтобы ты попросила ее и не относилась к ней как к незаслуженной доброте, а с пониманием, что твои близкие тоже готовы на все ради тебя. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне. Я не отдаю долг Астории или твоим заслугам, я просто хочу, чтобы такой человек, как ты, тоже забрал свое счастье у этой жизни. Я обещаю тебе, что отныне ты можешь быть не одна. Решать тебе, как далеко это сможет распространяться, но в борьбе за жизнь Скорпиуса я запрещаю тебе выносить все это в одиночку. Я не тот человек, который будет разбрасываться такими обещаниями. Я слизеринец, и ты знаешь, что это значит и что значат наши слова о преданности. Ты постараешься сделать это ради себя? Из окна в кабинете лился яркий солнечный свет, подсвечивая взвешенные в воздухе пылинки, отражаясь от его волос, искрясь на ее щеках. Гермиона пыталась успокоиться, но не могла. Ей так хотелось поверить ему, поверить хоть кому-то, а не в кого-то. Все ее существо отчаянно желало опереться на другого человека, но только сейчас она поняла, как на самом деле в этом нуждалась и что раньше она не подпускала никого, кто мог бы это сделать. Ей не нужен костыль, но это другая сила — умение доверять и просить поддержки. Сила не забывать о себе. И она совсем о такой не знала. Не умела. Ее этому не научили и она не научилась сама, и будет очень сложно это сделать. И, видимо, только он один смог подобрать какие-то слова, которые смогли пролезть ей в душу, чего никогда не удавалось другим.       — Я попытаюсь, Драко. Я не умею. Но я попытаюсь сделать это.       — Да. Ради самой себя, — отрезал Драко, смахнул вновь нахлынувшие у Гермионы слезы и улыбнулся одной из тех редких улыбок, которые она наблюдала только по отношению к его сыну. — Ну же, Грейнджер, я думал, что после Скорпиуса я умею справляться с со слезами и считал, что преуспел в этом. Не рушь мое самолюбие, иначе плакать начну уже я, а ты не сможешь удержаться и придется тебе написать список «Десять причин того, что Драко Малфой — классный парень». Гермиона издала слабый смешок.       — Да, действительно, в списке моих задач еще никогда не стояло спасение эго одного невыносимого слизеринца.       — О нет, с этим справились семнадцать поколений Малфоев до меня, — засмеялся Драко.       — Еще чуть-чуть, — сказала она и уткнулась опять.       — Даже не думал куда-то деться. Он может дать ей столько времени, сколько ей было нужно. Она столько бежала, и ей постоянно его не хватало. И он мог дать ей его, хотя бы сейчас. Самое простое, что он мог сделать в ответ. Самое простое, что он мог подарить ей, кроме своих обещаний. Одни из первых, которые дали ей, а не она. Гермиона вдохнула полной грудью и отстранилась, смотря в его спокойное лицо. Он пах солью и бризом, всегда. В нем тоже были свои подводные течения и штормовые волны.       — Думаю, я уже могу… — пробормотала она, но он и так ее понял и кивнул.       — Давай сделаем так. Это были непростые дни и нас ждет еще много дел. Тебе и мне есть, о чем подумать. У нас осталось последнее воспоминание, мы отложим его на завтра. Еще нужно поговорить с Пэнси. Мы самые ужасные друзья в мире, да? — улыбнулся он. — А сейчас мне нужно кое-что сделать. Сможешь побыть немного со Скорпом? Гермиона подумала, что у него есть какая-то невероятная способность чувствовать, когда стоит оставить ее одну, чтобы дать пространство.       — Да, конечно, он наверняка скоро проснется.       — Чудно. А теперь мне нужно написать письмо матери, пора расставить точки над i. Она кивнула, Драко поднялся и подал руку Гермионе, чтобы она встала с кресла. Видимо, он воспринял свое обещание о поддержке слишком буквально.       — Драко, я могу сама, я же не маленькая, — засмеялась Гермиона. Он ничего не ответил, лишь легко улыбнулся. Они снова разошлись по разным углам, размышляя, что это время, проведенное в путешествии по аллее памяти, кардинально все изменило между ними, но назвать это как-то пока были не в силах. Словно они пережили целые годы в убыстренной перемотке, и зажеванная пленка тянула, тянула их друг к другу и столкнула окончательно, запутав в своих сетях. Началось это не сегодня и не в начале разговора. Это было первое отрицание правды между ними — с первого для встречи в новой жизни они уже на каком-то инстинкте тянулись друг к другу, зная шестым чувством, что один маленький взрыв расставит все по местам, обозначив точку невозврата. Умная, умная Пэнси Паркинсон.

***

«Дорогая мама, Где бы ты сейчас не находилась, я говорю тебе спасибо. Я не отвечал на твои письма, но прости меня за это. Пожалуйста, приезжай. Мы тебя очень ждем. Знаешь, когда ты читала мне сказки в детстве, там было так много про прекрасных принцев, которые спасали принцесс, а я все спрашивал, почему же дракон в них — всегда злодей. А ты говорила, что в жизни все может быть совсем наоборот. Так и вышло, да? Всех нас спасает одна принцесса из далекой страны, так непохожая на нас. Помнишь, отец так ругал нас с тобой, ведь это не наши, магические сказки, а что бы он сказал теперь, а? Понимаю, почему тебе так приглянулась эта принцесса, укравшая доспехи у принца. Она как глоток воздуха в нашем болоте, и та самая палочка всегда при ней. Ты была так права, когда сказала, что мне нужно стать взрослым. Я учусь, правда. Мы стараемся, но тебе это наверняка известно, да? Ваша женская мафия имеет свои шифры и связи, и я заметил украденные колдо в фотоальбоме. Вместо Пэнси отправляю сам. Я стал ловить в собственном голосе отцовские интонации, но стираю их, прежде чем они ранят ребенка. Верно — все делаю вопреки, но мне не обойтись без твоего совета. Никто не умеет любить так, как ты. Ты тревожишься — я чувствую это в паузах между твоими совами. Время утекает сквозь пальцы, но я знаю, что на этот раз нам повезет. Малфои умеют выживать несмотря ни на что, а Скорпиус прежде всего Малфой. Я поклялся ему. Приезжай поскорее, мама. Хотя бы на день, и я понимаю, чем ты занята. Я отвел твоему любимому сорту роз целую клумбу в бабушкином доме, ты должна это увидеть. А Мэнор снова дышит. С любовью, Твой сын».

***

Они сидели в его гостиной, смотря на пламя. Гермиона просто не хотела никуда уходить. Ей и правда так нравился этот дом, нравилось с ним разговаривать, нравилось чувство, которое было здесь. Здесь была жизнь, но в ее квартире — нет. И ей не нравилось, что ей так это нравилось. В углу стоял рояль, и Гермиона заприметила его сразу, но сейчас она просто не могла удержаться и не спросить его. И было еще нечто невысказанное между ними.       — О чем думаешь? — начала разговор Гермиона, откладывая книгу.       — О том, что Скорп становится все подвижнее. Угомонить пьяного Забини и то проще. Блейз хотя бы не пытается драться, — усмехнулся Драко, проводя руками по лицу. Она не сдержала смешка от его немного помятого вида. Да, права была Нарцисса.       — Ты хорошо справляешься, знаешь, — честно признала Гермиона. Она ведь наблюдала все эти дни, и это вызывало непонятное ей тепло внутри. — Наверняка в тех книгах об этом что-то есть, что может помочь.       — Ага. Я уже поставил себе мысленную пометку заняться этим вопросом рядом с мечтой «проспать до обеда хотя бы раз». Болтовня о Скорпиусе постепенно утихла, вновь сменившись молчанием. Гермиона еще раз кинула взгляд на рояль.       — У меня есть странный вопрос.       — Меня уже ничто не удивит, — лениво хмыкнул Драко.       — Ты просто так инструмент сюда поставил или ты играешь?       — Играл раньше. А этот, — он кивнул на рояль, — бабушкин.       — Может, сыграешь что-нибудь?       — Не хочется, — сказал он, размякший после такого дня. Гермиона училась играть на пианино до поступления в Хогвартс, но практически ничего не помнила. Но сейчас она хотела послушать его, такое вот импульсивное желание.       — Не умеешь, так и скажи, — поддразнила она.       — Почти так и есть. Думаю, я все забыл. Человек, который обставлял дом заново, не поставил бы огромный рояль на самом видном месте, не испытывая тяги к музыке, в этом не было сомнений. Даже Малфои не настолько выпендрежники.       — Ты меня обманываешь. А мы договорились не делать этого.       — Первый раз слышу, — пожал плечами Драко, сдерживая ухмылку.       — Это подразумевалось и это твое правило. Сыграй. Пожалуйста. Очень прошу, — сложила она руки в преувеличенной мольбе. Он не мог отказать, когда его искренне просят. Особенно, когда это первая озвученная просьба от нее. Драко неохотно поднялся из кресла, в котором успел пригреться, открыл крышку и присел на широкую банкетку. Грейнджер довольно примостилась рядом. Манипуляторша.       — И что ты хочешь услышать? — выдохнул Драко, разглядывая ее веснушки, которых стало намного больше по сравнению с днем, в который она пришла сюда.       — Сыграй что-то, что… не знаю, отражает твои мысли, — попробовала она нащупать это нечто незакрытое.       — Хм, — промычал под нос Драко и перебрал отрывки знакомых нот в памяти. Есть одна идея. Драко пробежал пальцами по клавишам и сыграл отрывок из Чардаша. Грейнджер засмеялась.       — Это примерно описывает то, что ты делаешь с моим мозгом последние месяцы.       — Допустим. Что еще? Драко наиграл начало любимой композиции его бабушки.       — А это то, что играет у меня в голове, когда Пэнси заходит в помещение, — еще несколько теплых смешинок. — Бабушка заставила меня выучить ее наизусть. Сюита советского композитора, называется «Время вперед».       — Никогда не слышала, продолжи. Драко закончил.       — Знаешь, под эту композицию мне хочется построить завод, слетать в космос и свернуть горы.       — А бабушке это давало мотивацию дожить до смерти деда. Она дождалась, — как-то странно хмыкнул он, бросив взгляд на подмигнувший портрет, — и играла ее после каждый день, улыбаясь и тихо подпевая себе под нос.       — Твоя бабушка нравится мне все больше. И какие у нас разные ассоциации. А что о тебе? Милая и любопытная Грейнджер с теплыми глазами — лучшая ее ипостась. Была бы она такой почаще.       — Иногда у меня очень драматичное настроение, и я хожу по коридорам под ее звучание в голове.       — О, я знаю! Это Carol of the bells, — воскликнула Гермиона и сама наиграла несколько нот, приподнявшись. Драко оценивающе и заинтересованно взглянул на нее, но никак не прокомментировал.       — А что обо мне? Он ухмыльнулся и воспроизвел первые ноты Симфонии №5 Бетховена. Гермиона ткнула его в бок, но не удержала улыбки.       — Никакое я не та-да-да-дам!       — Хорошо, хорошо. Как насчет этого? Примерно так ты ищешь своих жертв по министерству.       — Прекрати! — она засмеялась, когда он исполнил начало «Танца рыцарей». — Я же серьезно.       — Ладно. Как тебе такая ассоциация? Композиция называется Solas*. Пока пальцы Драко бегали по роялю, а он сам так увлекся, что совершенно не замечал ничего вокруг, у Гермионы сжалась в груди. Она глубоко вдохнула и задержала дыхание, стремясь справиться с эмоциями. Он отклонялся вперед и назад, и сам не знал, насколько был органичен и прекрасен сейчас. Выше ее сил было пытаться успокоиться. Не сегодня. Он закончил и посмотрел на нее нечитаемым взглядом, ожидая реакции.       — Это очень красиво, Драко. Почему? — прошептала Гермиона, не доверяя сейчас своему голосу. Несколько долгих мгновений он сверлил ее взглядом, кусая изнутри щеку.       — Почему? — он глубоко вздохнул, как перед прыжком. — Ты уже знаешь и видела, как работает ментальная магия в моем исполнении. Окклюменция стала моей оболочкой, моей сутью, на многие годы. Во время болезни Астории и после она стала такой же естественной, как дыхание. Это моя сила и мое проклятье, и это единственное, что позволяет мне справляться. И я говорил, что у этой магии есть своя цена. Как и у любой, в целом, но у этой особенно. Она чужеродна мне, от того и моя плата выше. Он посмотрел на свои руки, собираясь с мыслями. Такое личное откровение. Гермиона боялась даже громко дышать.       — Никогда не задумывалась, почему Снейп был таким жестким? Одна из причин — это то, что его… служба требовала постоянной, а не точечной концентрации, и магия разъедала его изнутри, убивая в нем живое. Почему Астория была такой ранимой, кроме своего одиночества? Магия была ей главной спутницей и забирала свое. У меня же иначе. Гермиона внимательно слушала его, бегая глазами по его лицу, но он будто смотрел сквозь нее, погруженный в себя. Она уже видела этот взгляд, но совершенно не понимала раньше, откуда он берется.       — Я будто заполнен водой изнутри, где каждый слой — это слой моей памяти. Чем ближе дно, тем больше тьмы. Это очень глубокие воды, Гермиона. Глубокие. Я так много провожу времени там, что уже могу порой не различать реальность. Мне все труднее находить путь назад. И однажды я не смогу вернуться, оставшись запертым в своем разуме навсегда. У каждого дара есть своя плата, и это — моя, — спокойно продолжал он то, что резало ее по живому. Драко побегал по клавишам несколько секунд, и хрустальные отзвуки почти неслышно наполняли комнату.       — Когда я путешествую по твоим воспоминаниям вместо своих и собираю утраченное, я погружаюсь медленнее и дольше могу быть у поверхности. Укладывая песчаную взвесь событий и переживаний на дно, я ярче вижу кромку света в высоте. Пока мне все еще не хватает воздуха, но сейчас есть хотя бы надежда на то, что я не утону. Так я это чувствую. По-другому у меня не получается.       — О боже мой, Драко… Он говорил это как данность, как факт. Он смирился со своим поражением, но Гермиона не готова позволить ему это. Не в ее смену. Это честное признание о том, чем именно Драко жертвует, чтобы быть стабильным, как теряет себя — то, что она не может выдержать. Гермиона всхлипнула и кинулась ему на шею, не имея никакой возможности успокоиться. Этот день выжал ее до дна, и она не станет отказывать себе в эмоциях.       — Я говорю это не для того, чтобы ты меня жалела, — пробормотал Драко в ее волосы, поглаживая по спине. — Просто, чтобы ты знала, что это все для меня значит. Она так открыто проявляла свои мысли через прикосновения и жесты, что он не мог не перенимать эту привычку и не отвечать этим. Никого в своей жизни не трогал так много, как ее, кажется.       — Если бы я знала, знала с самого начала. Сколько же ошибок я наделала…       — Ты не могла. Никто не мог. Не вини себя.       — Я не заслуживаю, чтобы ты сейчас меня успокаивал.       — Не говори так. Ты настрадалась и жила всю жизнь для других. Ты имеешь право пережить это. Гермиона проплакала на его плече бесчисленное количество мгновений, а он давал ей такую возможность. Опять. Она превращается в горный водопад рядом с ним.       — Ты, наверное, считаешь меня плаксой, — всхлипнула Гермиона, проводя ладонью по мокрой ткани на плече и заглядывая в глаза.       — Если тебе это нужно, я не стану ничего говорить, — спокойно ответил Драко, смахивая поползшую слезинку. Признание за признание.       — Если твоя жизнь — это глубокие воды, то моя — это мгновение до падения в обрыв, когда не знаешь, схватит ли тебя кто-то или лишь подтолкнет к краю. Он посмотрел на нее тем самым взглядом, как делал всегда, когда говорил о том, что важно для него. О том, что действительно имело значение и смысл.       — Просто протяни руку, Грейнджер. Ей так хотелось в это поверить. Хоть раз. Хоть кому-то. Ощутить связь с землей, приземленность, а не свободный полет без всякой страховки. И она прыгнула в неизвестность, опуская ладонь в его. Она правда постарается растоптать свое недоверие.

***

Гермиона затаила дыхание, пытаясь понять, не послышалось ли ей. Матрас сзади промялся, и она почувствовала, как ее снова сгребли сзади. Без слов и без предварительной аккуратности, как вчера, а безапелляционно и решительно. Плотно, основательно, как будто она была плюшевой игрушкой, что дети прижимают к себе в ночи. Пару минут она пыталась переварить, разогреваясь от этой передвижной печки и навалившейся сверху тяжести, и понять, что происходит. Она попыталась отстраниться, но ей не дали этого, переместившись так, что у нее не осталось пространства для маневра. И дюйма.       — Что ты делаешь? — ошеломленно спросила она. Драко чуть помедлил.       — Не допускаю повторений. Действую на опережение ситуации, — насмешливо раздалось у ее уха.       — И ты решил, что можешь просто взять и… Попытка подобрать слова провалилась, особенно когда ее перебили тихим, но уверенным тоном:       — Да. Я так решил. Поток ее мыслей и вспыхнувшего раздражения исчезли так же быстро, как и появились, когда она почувствовала теплое дыхание на шее. Просто уткнулся носом, и она чувствовала кожей улыбку. Слишком близко.       — Я не слабая, — напомнила она.       — Конечно, нет. Кто это так называет? Точно не я. Я уже все сказал сегодня.       — Это странно и неправильно.       — Как есть, — раздался равнодушный к этому заявлению голос. — Но я так не считаю. Ты позволишь мне позаботиться о тебе в данный момент? Не то чтобы ему нужно было ее дозволение, но лучше это услышать.       — Да. Он еле уловил это слово, больше ориентируясь на неуверенный кивок головы. Драко терпеливо ждал, какие еще возражения родит ее мозг, прежде чем она расслабится и поймет, что им обоим это нужно, но тягучее молчание было ему ответом, а размякшее тело и ровное дыхание говорило красноречивее слов.       — Хватит думать, — провел он носом снова, чувствуя, как напряглись и расслабились мышцы у него под ладонями. — Если это все, спокойной ночи.       — Ты делаешь меня какой-то… бесхребетной, — чуть жалобно проговорила она, сморщившись от собственного тона. Этот день вымотал ее до состояния тряпки, но сейчас у нее не было сил с этим бороться.       — Нет, я тебя такой не делаю. И ты никогда такой не будешь. Я просто здесь.       — Это же… потому что мы друзья?       — Это вряд ли, — усмехнулся Драко. Она предпочла не улавливать подтекст, решив, что это ответ «да».       — Спи, Гермиона. Драко закрыл глаза. Засыпая, он почувствовал, как она повозилась еще немного, тяжело вздохнула, когда он сильнее сжал ее и залез ладонями под пижаму — на грани допустимого, но снова обмякла, вызвав у него новую улыбку. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он ощущал, как с каждой секундой в голове рассеивается привычный шум. Она прижималась к нему, и все в нем стихало. Будто тело вспомнило, как это — быть в покое. Это был не голод, а теплое, глубинное, «наконец». Он не хотел двигаться, не хотел продолжения — только держать, пока она здесь, пока все в порядке, пока внутри все не вспыхивало, а гасло. Проснувшись утром в одиночестве на белых простынях, которые его больше не раздражали и хранили ее запах, и почувствовав небольшой укол разочарования, он заметил карточку на прикроватной тумбочке: «Можешь поспать до обеда, я побуду со Скорпом. Позаботься о себе». Драко пробежал пальцами по буквам, закусывая ухмылку. Что-то теплое заискрилось по венам, когда он откинулся обратно, но, конечно, до обеда он спать не стал, провалявшись всего лишние пару часов. Он приходил каждую ночь, а она уходила каждое утро, пока отпуск не закончился, и чувствовал после пустоту, о которой Драко раньше не знал, пока она снова не оказалась в его постели. Он не знал, что у него есть такая сильная потребность быть нужным, быть рядом, быть тем, кому доверяют. Не желание — принадлежность. Но к этому еще нужно прийти. Кошмары больше не брали ее в свой плен.