Тайна хрустальной шкатулки

Гермиона сидела в своей гостевой комнате и крутила в руках письмо. Оно кочевало из ящика в ящик и никак не могло найти пристанище, и в итоге просто осело в маленьком мешочке под незримым расширением, кочующим из сумки в сумку. Прочитать раньше она не решалась. Рука не поднималась. Ведь это значило услышать голос в голове, последнее прощание, а этого она не хотела. Она совершенно не знала, что найдет там, и страшилась этого. Косые летящие буквы на конверте, который появился в ее квартире однажды. Красивая, изящная магия послания. Дрожь пальцев заставляла письмо трепетать в ее руках, и Гермиона чувствовала, как поднимается тяжесть в солнечном сплетении и сжимается горло на каждой прочитанной строчке. «Дорогая Гермиона, Когда я впервые увидела тебя, еще в детстве, мне очень понравился твой взгляд. Ты стояла, уткнувшись в свиток, и с жаром спорила с мальчиком с твоего курса. У тебя тогда был чернильный след на пальцах, а глаза светились яростью и правдой. Я даже споткнулась — в тебе горел огонь, будто ты родилась, чтобы спорить с миром за всех, кто сам не умеет. Я никому об этом не рассказывала — ты знаешь, почему, но мне нравилось замечать то, что пылало в тебе. В людях много интересного, и мне всегда доставляло много удовольствия наблюдение за ними, но только у тебя читался пламенный вызов, который ты всегда бросала миру. Ты шла по коридорам Хогвартса, летела по холлам Министерства, заходила в кафе — и неизменно всех вокруг привлекал тот пожар, что горит в тебе. Для кого-то он ласков, а кого-то может сжечь дотла. Но сейчас я не вижу этого огня в тебе, и он лишь едва-едва тлеет. И, наверное, в том моя вина. Ты столько пережила из-за меня, столько выстрадала, что я не могу не задумываться — а как все сложилось бы, не преодолей я свою робость и не подойти к тебе в библиотеке? Если бы не моя навязчивость, то твоя жизнь бы сложилась иначе. Намного спокойнее, и ты заслуживаешь больше счастья, чем получила. Я не могу не замечать тех изменений в тебе, что произошли за эти годы, и мне больно знать, что я ухожу, зная, что не стану свидетелем твоего пути назад. К себе. Но очень надеюсь, что ты найдешь его. Я не увижу тебя тогда, не услышу твой смех, не смогу обнять тебя в тот день, когда ты снова скажешь, что счастлива. Не разделю с тобой эти моменты, но я всем сердцем верю, что они будут. Получи это самое «долго и счастливо», пожалуйста. К сожалению, я не предложила тебе ничего взамен, лишь прося и отбирая, но я очень прошу тебя преодолеть это и оставить в прошлом. Строй будущее, о котором мечтаешь. Иди вперед, распаляя пламя в сердце, которое есть лишь у тебя. Дружба с тобой навсегда останется маяком в моей жизни, ведь ты светила тогда, когда я больше всего в этом нуждалась. Помнишь, мы с тобой однажды вычитали в одной книге одну фразу? Я закончу свое прощание ей. Прощай, дорогая. Однажды мы снова встретимся, где-то там. Я так надеюсь на это. Береги себя. В темном лесу даже самый холодный звездный свет способен разжечь искру надежды. С безграничной любовью, Астория». Гермиона глубоко вдохнула и отложила письмо, спрятав лицо в ладонях. Она не знала, что думать, и потерялась в своих реакциях. Чертово письмо, лучше бы и вовсе его не читала. Последний разговор продолжал звучать у нее в ушах и этот постскриптум не дарил утешения — ведь некому отправить ответное послание. Астория понимала ее лучше, чем она думала. Ей захотелось свернуться клубком, как в детстве.       — Я подвела тебя, — шепнула Гермиона, проведя пальцами по буквам. — И как это сделать, Тори? Я скучаю. Она поводила рукой по груди, как будто проверяя, что сама еще жива.

***

Когда Грейнджер попросила ненадолго оставить ее одну, Драко не задавал вопросов. Но шли часы, и из ее комнаты не доносилось ни звука, сама она не выходила, так что он не выдержал и постучал. Ответа не было, и, как не самый вежливый человек, он снова просто вошел. Она лежала спиной к нему, сбившись в комок, и выводила пальцем какие-то ей одни понятные символы по той же бумаге, какая лежала у него в ящике в Мэноре. Драко присел на краешек кровати, внутренне подобравшись.       — Ты не открывала его до этого, — констатировал он очевидное, скользя взглядом по мебели перед собой.       — Хочешь — прочитай, — глухо раздалось рядом.       — Это только между вами. Молчание было ему ответом.       — Хочешь сходить к ней? — предложил Драко.       — Я была на ее могиле несколько раз. Он чуть свел брови к переносице.       — Но как? — воскликнул Драко, цепляясь хоть за какие-то темы, чтобы вывести ее из этого ступора. — Ты не можешь попасть в Мэнор без моего позволения, а провести тебя было некому. Купол над всем поместьем, включая кладбище. Грейнджер полувсхлипнула, полухмыкнула, пока он разглядывал комнату. Она такая аккуратная, все на своих местах — даже тот небольшой набор, что она сейчас разложила здесь, в его доме. Каждый раз замечал и каждый раз удивлялся ее внешней структуре при полном хаосе внутри.       — Мама. Конечно. Сделала тебе окно, — стукнул Драко себя по лбу.       — Вы, мужчины, все время забываете о нас, женщинах. Ты хозяин поместья, но сейчас Нарцисса, как единственная женщина в твоей семье, — его хранительница. Она с гордостью несет всю жизнь роль матери и жены, но это не значит, что она слаба. Она оберегает этот дом, знает защитную и родовую магию, и я уверена, во многом сильнее твоей. Ей совсем ничего не стоило сделать окно в куполе прямо в склепе Астории. Драко не стал с ней спорить о родовой магии, в которой она точно понимала намного меньше него. Не время для такого разговора. Ей иногда страстно хочется поумничать — и он даст ей такую возможность. Пусть лучше так, чем молчит. Ее молчание какое-то особенно тяжелое.       — …поэтому я без проблем аппарировала туда под Дезиллюминационным, чтобы случайно ни на кого не наткнуться. Один раз я чуть не попалась, когда ты был там. В первый месяц после ее смерти.       — А я думал, что у меня галлюцинации.       — Нет, это была всего лишь я, — усмехнулась Грейнджер после еще одной паузы. — Мне стоило многих сил не кинуться тогда к тебе в ноги и не начать скорбеть вместе. Пришла на следующий день уже ночью. Буду благодарна, если ты не станешь закрывать окно. Я никогда не выходила из ее склепа.       — Конечно, не стану, — мягко отозвался Драко. — Давай сходим туда сейчас.       — Зачем?       — У меня есть одна идея. Грейнджер поднялась и села рядом с тяжелым вздохом.       — Но до этого последнее воспоминание, — перевел он взгляд на несчастные глаза.       — Хорошо, — вздохнула она еще раз и заколола растрепанные кудри палочкой. Драко вылил в Омут содержимое последнего флакончика. Нити искрились на свету, а стекло было все таким же прохладным. И сразу стало понятно, чем эта прогулка по прошлому отличается от предыдущих. Это не было воспоминанием в полном смысле. Это была жизнь Астории ее глазами. Место, в котором не было ее самой, но были все они. Они словно одновременно шли по длинному коридору и замирали в моменте. Мир был чуть размытым и теплым, как легкое марево в весеннем утре. Не резкие образы, а ощущения. Память, сотканная не из точных деталей, а из света, запахов и прикосновений. Здесь не было самой Астории — и в то же время она была повсюду. Тягучий калейдоскоп, где переплетались разные события, разные ощущения. Такую магию могла сотворить только она. Сначала — запах ириса и нейроли, четкий и устойчивый, как духи Гермионы, которые она любила больше всех, но считала неподходящими для министерства. Смех, от которого дрожат стекла в библиотеке. Пэнси с язвительными комментариями. Гермиона в пижаме и с невыспанным лицом читает «Пророк», отпивая чай, и на автомате комментирует каждую новость как будто ведет лекцию. Роскошные усы Люка и его манеры, обед с нотками Франции. Галереи, квартиры, прогулки.       — Мне так с ними повезло, — мелькает в памяти теплая мысль Астории. — Они такие разные, но вместе — как два крыла у птицы. И я будто лечу рядом. И множество воспоминаний, коротких, как вспышки, едва осязаемые и мелькающие вокруг, где Тори была и правда счастлива. Она умела ценить момент, даже если все вокруг рушилось. События менялись — вечера, что были в Мэноре теплой компанией. Пэнси и щелчки колдоаппарата, Блейз с какой-то очередной безделушкой в руках рядом с Драко, один — важно о чем-то рассуждает, пока второй слушает его с едва заметной теплой снисходительностью во взгляде. Шорох взрывающихся карт на столе и перезвон бокалов.       — Как будто созданы друг для друга, — проносится в сознании Астории, тихо и с улыбкой наблюдающей, пока Пэнси не привлекла ее к болтовне. Каменные плиты, колонны, прохлада. Зал, в котором они с Драко принимали гостей. Она стоит сбоку, наблюдает, как он слегка клонит голову, слушая собеседника. Как быстро переводит тему, когда замечает ее неловкость или неспособность поддержать тему — и тем самым спасает ее. Как он молчит в нужные моменты. Как идет рядом и рассуждает с ней о чем-то, что совершенно не сохранилось в ее памяти, только вспышками — выезды, пока у нее были силы, экскурсии во время короткого путешествия на свадьбу. Стриженые кусты и запах травы.       — Ни разу не сказал о том, что я должна. И всегда очень старался. Быть частью этой семьи — все равно что быть частью нерушимого монолита. Все равно что стать частью старинного заклинания: тебе не объясняют, но ты вписана в их магию навсегда. Лестница, ведущая на верхний этаж. Воспоминание меняется. Нарцисса. Чай. План рассадки гостей на столике и ее роскошные платья. Далекий перезвон стеклянных подвесок в оранжерее с розами. Руки, пахнущие бергамотом. И голос, в котором нет ни капли жалости — только уважение и какая-то старая, благородная горечь.       — Она не была мне матерью. Но в самый тяжелый день была ей и не давала упасть. А потом просто гладила по спине, пока я не заснула. Я до сих пор не знаю, сказала ли она что-то — или это был сон. Они идут дальше. Солнечный свет в окошке. Скрип пола. Грохот посуды с кухни. Смех, тихий разговор, ещё один день. Ничего особенного.       — Самое удивительное в жизни — это то, что она продолжается. Я училась у них всех — как жить. Как остаться собой, когда больно. Как смеяться, когда не смешно. Как молчать, когда всё ясно. Я хотела это сохранить. Я хотела, чтобы они знали, что я видела их. Не только глазами. Видела — сердцем. Мириады мгновений, где они все — настоящие. Без тайн и секретов, без масок и придуманных образов. И миллионы мыслей о них — и о том, как она ощущала каждый день рядом с ними. Какие они были в ее глазах, и так хотелось соответствовать. Так хотелось быть теми людьми, запечатленными в ее памяти. Теми, которые были достойны ее любви. Омут выпустил их из этой светлой истории, лишь когда прозвучали последние слова «Dum spiro, amo atque credo» и щелкнула шкатулка.       — Покажем Пэнси, — вздохнула Гермиона, когда они вернулись.       — Да. Обязательно, — подтвердил он, проводя по рунам на Омуте, будто с благодарностью. Драко подошел к шкафчику сбоку от стола и открыл дверцу. Взял ту самую вещь, которую однажды нашел в Мэноре. Какая умная, проницательная Астория. Она и словно и хотела, и не хотела, чтобы этот момент наступил. Но однозначно считала его главную слабость — и оставила шкатулку на своем столе, зная, что Драко ее однажды найдет, и его тяга к неизведанному и нежелание быть в стороне вытянет его на поверхность. Вместе с людьми, которые были рядом. Он был так одержим разгадкой этой тайны. Не на все вопросы они получили ответы. Но она выполнила свое предназначение.       — Вернем ее владелице, — озвучил Драко, пробежавшись пальцами по острым граням, и взглянул на Грейнджер. Она долго-долго оценивала эту мысль, но в итоге кивнула. Гермиона запечатала шкатулку Астории в последний раз. Гравий между аккуратными рядами склепов хрустел под ногами. В прошлый раз здесь все было укрыто снегом, и Гермиона кладбище не запомнила. Все пронеслось в мрачной меланхолии траурной толпы, а после она не выходила из склепа. Она прижимала хрусталь, будто прощаясь, и медленно шла, будто желая оттянуть момент. Внутри нее было что-то новое, но пока совсем тусклое. Уже существующее, но пока прикрытое мутной пеленой горя. Каменный проем открылся с тихим скрежетом, повинуясь воле хозяина, и метлахская плитка усыпальницы встретила их тихие шаги, как давних знакомых. Здесь было прохладно, и словно время замедляло свой бег. В склеп проникало мало солнечных лучей, и это как никогда отражало состояние Гермионы. Ее душа пока физически не пропускала высокую концентрацию чего-то радостного, но отчаянно желала этого и старалась изо всех сил. Драко взмахнул палочкой, и каменный образ с высеченной в камне несправедливо молодой девушкой отъехал немного и замер. Он взглянул на другую девушку, живую и чуть дрожащую.       — Я… — задохнулась она воздухом.       — Давай вместе. Гермиона поставила шкатулку в пустой надземный саркофаг, а Драко мягко отцепил окаменевшие пальцы от хрусталя. Каменная крышка встала на место, а белые фрезии вновь украсили склеп. Они вернули Астории ее израненное сердце. Когда она отошла в сторону и снова прикрыла лицо ладонями, пряча предательскую влагу, ее окутали теплые руки. И снова он дал ей столько времени, сколько ей было нужно, прижавшись подбородком к кудрям. Это день они провели в тишине и каждый — в своих мыслях.

***

Веранда утопала в медовом свете послеполуденного солнца. Через несколько часов должна освободиться Пэнси и прийти к ним, а пока Драко сидел в деревянном кресле‑качалке, спина чуть прогнута, чтобы мягче убаюкивать теплый ком над сердцем. Скорпиус при каждом покачивании испускал еле слышный сонный вздох; Драко большим пальцем неторопливо чертил круги по пухлому плечику сына, а время от времени склонялся и невесомо целовал мальчишескую макушку, но глаз с Грейнджер не спускал. Она сидела напротив, пальцы обхватывали кружку с чаем; каждый раз, когда она делала глоток, носик чашки едва‑едва задевал широкую дугу ее скулы. По шершавому фарфору пробегал дрожащий блик, и Драко чувствовал, как‑будто этот блик касается и его тоже — чуть‑чуть тепла на собственном горле.       — Гермиона, я хочу поговорить с тобой еще кое о чем, — начал он, вынырнув из своих умиротворенных созерцаний.       — Хорошо, — чуть нахмурилась она, будто нутром чуяла что-то неприятное впереди.       — Ты говорила, что обещала Астории позаботиться о Скорпиусе.       — Верно.       — Но ты этого не делала, — приподнял брови Драко. 
       — Как же! — вспыхнула Гермиона. Что это еще за заявление. — Что ты такое говоришь?       — Ни в одном воспоминании не было этого. Ни в одном. Она выдохнула и свела брови к переносице сильнее, копаясь в памяти.       — Просто мы что‑то пропустили или это было в другой момент… Это было… было когда… Грейнджер нервно повела плечами; тонкая полоска кожи над воротом блузы задрожала.       — Ты убедила себя в этом, — продолжил Драко размеренно и уверенно. — Но никто от тебя этого не требовал. Все, что она просила, — это беречь друг друга. Но она не перекладывала на тебя ту ответственность, что лежит на мне.       — И что ты хочешь этим сказать?       — Скорпиус — не долг и не дань памяти. Он не топливо. Он просто ребенок, и все. Ему не нужны ни долги, ни обещания. Ему нужно, чтобы его принимали таким, какой он есть, а не превращали в идею.       — Ты не понимаешь, я… У кружки задребезжало блюдце. Гермиона поставила посуду резче, чем собиралась. Горячий чай хлынул через край и прокатился по ее пальцам. Она дернулась, но даже не выругалась — лишь быстро вытерла салфеткой, спрятав ладони на коленях. Драко заметил, как она сжимает ткань так крепко, что костяшки белеют. Он буквально видел, как она задыхается от расшатывания привычной почвы из‑под ног. Главное искажение Грейнджер — превращать людей в проекты. Она привыкла измерять ценность себя через обещания и достижения, взятые вершины невозможного, но он — нет. И ему нужно выбить этот табурет. Уговорить ее переосмыслить смысл всей этой гипер‑заботы, которая и не забота вовсе.       — Я понимаю, — спокойно продолжил Драко. Он чуть прижал ладонь сына к своей груди, будто подчеркивал каждое слово теплым весом. — Понимаю, правда. Просто тебе так легче. Но не все легкое — правильное, Грейнджер, а не все правильное — легкое. Ты уже выучила этот урок.       — То есть, тебе не нужна моя помощь? — прищурилась она, будто обвиняла. — Что я тогда тут делаю?       — Конечно, нужна. Вот именно, что мне, подчеркнул он с нажимом последнее слово. — И я спрошу тебя: хочешь ли ты помочь мне? Его голос был тверд, но отпускал мягкую вибрацию — маленький комок вздрагивал от этого тембра. Драко видел, как губы Гермионы складываются в привычное слово на букву «о».       — Нет, Гермиона. Не обещание. Я спросил, чего хочешь ты. Для меня равноценны и согласие, и отказ. Это ничего не поменяет.       — Как ты можешь так говорить, когда его жизнь висит…       — Я отец, Грейнджер. — Он осторожно погладил пальцами крохотное ухо малыша, и Скорп фыркнул сквозь сон. — И я несу ответственность за него, его жизнь, здоровье, благополучие и счастье. Поэтому да, я могу так говорить. А вот ты не можешь использовать растущую привязанность к нему как очередную идею‑фикс, в которой ты хочешь себя измотать. Это не нужно. Помощь нужна мне. Не ему. Помощь — не подвиг. Гермиона долго смотрела на чай, будто в зеркальное дно кружки пыталась отыскать собственное «хочу». Потом выдохнула — горячий пар скользнул по ее губам — и медленно, но без дрожи, сказала:       — Хорошо. Да, я хочу помочь тебе.       — Хорошо. И в этот момент он снова наклонился к сыну, коснулся губами мягкого вихра — словно знак того, что этот разговор окончен. А Гермиона, будто заметив именно это движение, впервые за день улыбнулась не уголками, а всей кожей щек.       — Не могу поверить, что он спит, пока мы разговариваем в голос.       — Ага. У Бруны есть какой-то пунктик на это, но я запретил так трястись над тишиной, так что Скорп будет спать даже под грохот пушек, — улыбнулся он, проведя пальцем по мягкой ручке. — Я такой же. Если я хочу спать и мысли в голове не мешают, я усну где угодно и в любом положении, даже если за окном взорвут тысячу бомбард. Сейчас у него на ушках легкое Муффлиато, но если бы сидел подальше — и этого бы не делал. Драко видел, как она постоянно бросает взгляды, проверяя, спит ли малыш. Скорпиусу же их болтовня была до палочки — он мирно пускал слюни и смотрел свои сны. Но Драко не стал рассказывать, что чаще всего заглушающее заклинание, совсем немного проницаемое, ложится на его собственные уши, когда малыш начинает сильно плакать. Пока Скорп слишком мал, чтобы замечать это, он сдался этой маленькой слабости. Не потому, что Драко игнорирует — нет, он гладит его, качает, делает все, что должен делать заботливый отец. Просто ему физически больно слушать этот особенный плач, переходящий в нескончаемые рыдания. Какая-то часть внутри Драко умирала каждый раз, когда он это слышал, и перед глазами мелькали картинки возможного варианта их будущего. Он мог в ярких красках с нотками черного представить то, что уже пережил с Тори, и боролся с этими мыслями, как мог, хотя повод мог быть вполне обычным — опять драккловы зубы или переизбыток впечатлений. И Драко решил, что уравновешенным и стабильным он Скорпиусу в такие моменты намного важнее, чем потерявшимся в страхах и отчаянии. Точно так же больно ему было слышать, как плачет Гермиона. Поэтому на эту тему он пока не был готов разговаривать.       — Знаешь, не пойми меня неверно… — попыталась подобрать слова Гермиона после затянувшейся паузы, — но ты не выглядишь таким уж замученным. То есть, видно, что ты устаешь, но… как бы объяснить.       — Не стоит, я понял, о чем ты, — хмыкнул Драко, выныривая из очередного самобичевания на тему «я плохой отец». — Я же читал магловские книги. Странные чувства это все вызвало у меня, конечно, — что-то среднее между восхищением и ужасом. Воспитание детей по-магловски — это какой-то титанический подвиг, не иначе. Не представляю, как родители-маглы не хотят пустить себе Аваду в висок.       — Периодически им хочется. В чем разница? Что-то я заметила уже, конечно. Драко обдумал ее вопрос, пока на фоне трещали цикады и куда-то в щеку пекли солнечные лучи. Он опять погрузился в нирвану, словно расплывался по полу.       — Ну, разница в подходе. Нас воспитывают более самостоятельными. Мама более опекающая, но, вообще-то, многих растят слегка безнадзорными. Например, тот же сон. Как ты уже заметила, Скорп может играть у меня, поваляться со мной, но спит он только у себя. Я приду, но у меня для сна свое пространство, а у него — свое. В основном. — Он коротко улыбнулся малышу. — Это закон.       — Не все дети такие спокойные, — с сомнением протянула Гермиона, отпивая еще чаю.       — Не все, верно. Иногда это не вопрос выбора. И я знаю, что приучить к этому сложно, а смотреть, как ребенок плачет, не у всех хватит сил. Просто у нас так вышло… изначально. — Нирвана опять на минуту треснула, отдав горечью во рту. — Потом не переучивал просто. А еще мне страшно его задавить, так что я не засну рядом сам. Гермиона тепло улыбнулась в ответ на это заявление. Такой трогательный страх.       — То есть, если он будет постарше и придет к тебе, ты его прогонишь? — с удивлением отметила она.       — Конечно, нет. Никогда, — уверенно заявил Малфой, и крошечный узелок разочарования в ее груди развязался. — Просто у него должно быть свое место для сна и режим, вот и все. Пока он младенец, и с ним невозможно договориться, это важно. Это сейчас ты решил начать командовать папой, но мы это как-нибудь решим, да, разбойник? Драко несколько раз чмокнул сына в светлую макушку, и тот чуть повозился во сне. У Гермионы чуть сердце не расплавило от нежности. Она понимала, почему он ловит каждый момент, каждое теплое мгновение. Скорпиус постоянно рядом с ними, и если уж Драко с ним не играет, то хотя бы наблюдает.       — Почему разбойник? Не первый раз слышу.       — Не знаю, как-то прилипло.       — А если бы у тебя была дочь? — тут же спросила Грейнджер, и любопытство так и сочилось из нее.       — Ну, тут нет вариантов, — протянул Драко, и она заметила, как тон стал чуть мечтательнее. — Только принцесса. Гермиона закатила глаза с улыбкой. Эта приторность ничуть ее не утомляла. Это было мило.       — Почему не малышка, а малютка? В Хогвартсе было, ну, к той пуффендуйке.       — Ты запоминаешь все, что я говорю? — иронично приподнял брови Драко. — Или записываешь?       — Просто запомнилось. Странное слово какое-то. Но ты ушел от ответа.       — Давай мы как-нибудь… — чуть кашлянул Драко и немного отвел глаза, — потом это обсудим. Он пока морально не готов ей объяснять, как разные слова звучат в разных регистрах в его голове.       — Почему?       — Грейнджер, правда, — кашлянул Драко чуть сильнее, глядя на кусты за оградой, словно пытаясь найти там спасение. — Давай в другой раз и при иных… обстоятельствах, если ты… захочешь.       — Хорошо, — недоверчиво прищурилась Гермиона, ставя пометку в голове. — Что еще о маленьких волшебниках? Я же ничего об этом не знаю. Ты мой главный источник сейчас. Слава Мерлину, он выдохнул. Даже забыл спросить, как бы называла она.       — Хм, — задумался Драко и ее ожидающая ответов поза чуть не треснула ему щеки. — Однажды детьми мы с Пэнс играли прямо под столом на каком-то приеме, там же и уснули, пока нас не вытащили оттуда уже на утро, и то, потому что убирали зал. Так что если маленький волшебник уснул в неподобающем месте — это только его проблема.       — И вам ничего не сказали? — изумилась Гермиона до глубины души. Она не очень представляла эту картину.       — Неа, — издал Малфой ленивый смешок. — Лет до семи это даже не считается неприличным. Это потом нас начинают муштровать и натаскивать. Но до этого никто не осудит и не удивится. Почти вседозволенность. И Гермиона понимала по тону, что он и правда не видит в этом ничего такого. Это просто нормально в его среде обитания, хоть и странно ей.       — Что еще?       — Ну, еще я понял, что строить из себя сверх папашу — точно не мой удел. Все, что нужно, я научился делать сам, но иногда оставляю рутину эльфам, да и по утрам они с ним. Мне кажется более важным быть для него полным сил и в хорошем настроении, чтобы общаться и заниматься. Она медленно анализировала в голове сказанное. В целом, она разделяла это. У нее было два работающих родителя, но они проводили с ней время качественно, а никакого длинного отпуска по уходу за ребенком в мире маглов нет.       — Ну и, конечно, мне несравненно проще, так как есть целый штат нянек, к тому же, они ведут хозяйство, — продолжил мысль Драко, когда она кивнула каким-то своим выводам. — У них там какое-то свое расписание и распределение обязанностей, меня не то чтобы даже сильно посвящают, — он покачал головой, как будто глубоко озадачен и немного обижен этой самостоятельностью. — Главное, чтобы все было сделано, а они с радостью с ним возятся.       — Они наверняка тоже устают, — недовольно покосилась на него Гермиона.       — Конечно, устают, — спокойно подтвердил Драко, не обесценивая их труд. — Однако, как я сказал, у них свое расписание с днями отдыха и распределением труда. Никто не убивается. Ты же сама видишь, как они выглядят. Кто-то из них кажется тебе замученным жизнью? Он бросил взгляд на мимо проходящего в саду эльфа, мурлыкающего что-то под нос, но видимо, картина перед ними представала разная. У него и так еле вышло отговорить Грейнджер кидаться помогать во время ее пребывания здесь. Домовики бросали на нее недоуменные взгляды. Да, тут им сложно сойтись. Проблемы не видел никто, кроме Гермионы. А Гермиона не могла сложить два и два в голове — они свободны, ходят в одежде (и еще какой!), но при этом слушаются хозяина и в сущности обычные эльфы, за исключением нюансов. Что-то здесь было не чисто. Но она разберется в этом позже.       — Опустим это, — предложил Драко, видя ее недовольный взгляд. — Давай не будем портить этот день спором о рабском труде. Но однажды это сделаем.       — Как много у тебя тем запретных, — снова сузила глаза Гермиона, подавшись чуть вперед.       — Грейнджер, дело не в честности. А в уместности. Поверь, — доверительно посоветовал Драко.       — Ладно, — сузила она глаза сильнее и добавила, будто вела допрос, пытаясь выпытать все возможное о младенцах: — Что еще?       — Несмотря на то, что я многое не знал о магловских изобретениях, магия очень облегчает жизнь. Например, пеленки сами очищаются прямо на нем, игрушки можно зачаровать, не говоря уже о приготовлении питания — эльфы делают это в пару щелчков пальцев. И еще куча вещей.       — Почему бы тогда не использовать очищающее для тела? Для грудничка в целом этого хватит, — рассуждала она, и Драко буквально видел, как шустрые снитчи в ее голове выстраивают цепочки и прикидывают силу заклинаний.       — Обычно так и есть. Но купание Скорпиуса — это то, за что у нас с домовиками была маленькая битва, так как они искренне не понимали, зачем это нужно. Но я вычитал, что это полезно для развития.       — Просто признай, что растишь из него такое же водоплавающее существо, как и ты сам, — фыркнула Грейнджер, но плюсик в голове за развитие поставила. Ему же хотелось треснуть себя за проплывшее в голове предложение поплавать вместе.       — Возможно, — усмехнулся Драко и снова бросил взгляд вниз. Каждый раз что-то теплело внутри, и это точно выкидывало все ненужное из головы. — Еще детей не приучают к рукам. Это я балую. Но вот с чем я полностью согласен — это не трястись над ребенком. Мама была в этом смысле более дерганая, и я понимаю, как тяжело на это смотреть, но я терплю в какие-то моменты, хоть и не все пока разрешаю. Просто он маленький пока, но чем старше он будет становиться — тем сильнее нужно ослаблять поводок.       — Мне кажется, что у Уизли это было что-то похожее, хоть все были под бóльшим присмотром. Молли зорко бдит за всеми, хоть зачастую это бесполезно. Она вспомнила «Ужастики Умников Уизли» и раскиданные по Норе конфеты, и это затронуло пронзительную минорную ноту внутри нее, но тут же загнала эту тоску обратно.       — Все хорошо? — уточнил Драко, видя, как она чуть остекленела.       — Да. Просто про Фреда вспомнила. Продолжай.       — Просто дыши. Мы никуда не спешим. С этими словами он чуть сдвинулся и большим пальцем провел по внешней стороне ее кисти, едва касаясь — и остался так, с теплым, почти незаметным давлением. Гермиона изумленно глянула на него, но он не выражал никакого сомнения, и эта эмоция вытянула ее из этого короткого скорбного состояния.       — Так что там с вашими спартанскими методами дрессировки? — изогнула бровь Гермиона, на что он как-то недовольно цокнул из-за выбранного выражения.       — Ну, в наших, скажем так, кругах это так. Захотел залезть на ветку, про которую сказали, что не выдержит — пожалуйста. Упадет, поплачет, пожалуется родителю, и то, не все позволяют жаловаться. Больше не полезет. Спасибо магии — мы можем залечить все очень быстро. Так что в детстве я активно прищемлял пальцы, обжигался, падал с метлы и все такое, когда мне говорили не делать этого. Одного раза всегда было достаточно, чтобы стать аккуратным. Это жестко, но нас растили так.       — Это сурово, — нахмурилась Гермиона. — Но в чем-то честно. Хотя я не уверена, что смогла бы. Мне больно видеть, как Скорп спотыкается. Мне даже сейчас трудно думать о том, что он может заплакать — и я не подойду. Она прикусила губу и непроизвольно дернулась поправить носочек на крошечной пяточке. Драко не сдержал улыбки.       — Но, наверное, он должен знать и такие стороны жизни. Не все же будет мягким.       — Тебе больно, ему — не всегда. Иногда падение — лучшее, что может случиться. Конечно, меня еще потом жалели и целовали, ну, мама, точнее, и я так буду делать и делаю, никто же не говорит, что я брошу его с разбитыми коленками. Речь же здесь не про эмоциональную поддержку, а про умение самостоятельно оценивать риск для себя. Просто учитывая, что из-за магии нам в целом не доступна категория безопасности, это разумно. Но мы уже об этом говорили. Он путал ее этими объяснениями все больше. Надо потом это еще раз обдумать.       — Хочешь сказать, что ты поэтому полез к гиппогрифу? Проверить себя на прочность? — насмешливо изогнула бровь Гермиона.       — Нет, я полез к гиппогрифу, потому что считал себя круче Поттера и был малолетним идиотом, жадным до внимания, — закатил глаза Драко со смешком. — Но больше я бы так не делал — ни тогда, ни тем более сейчас.       — То есть, вы и правда во многом беспризорники. Гермиона сдерживала полноценное желание поспорить, ведь своих детей она не имела, а рассуждать в теории — ну, это несколько неуместно. Не ей учить воспитывать детей, когда она совсем ничего об этом не знала. Но не могла не думать — а в чем тогда задача ее, как родителя, кроме как уберечь, подстелить соломки, предостеречь от ошибок? Она бы не смогла равнодушно смотреть на то, как ребенок хочет себя покалечить. Для нее проще запретить, чем заставить получать травмирующий опыт, чтобы уберечь. Не обязательно же знать на практике, что падение со второго этажа может привести к свернутой шее, чтобы этого не делать. Но, видимо, у определенных волшебных семей это в порядке вещей. А может, она чего-то не понимала, ведь в конце-концов вот он сидит перед ней и сверкает серебристыми глазами из-под чуть полуприкрытых век, вполне себе живой и здоровый.       — В какой-то степени, — пожал плечами Драко. — Понимаю, почему для тебя это дико. Мы могли и поголодать денек. Капризничаешь? Не ешь, что предложено? Возвращайся, когда на самом деле проголодаешься. Никто не уговаривал. Конечно, мама меня баловала и многое спускала на тормозах. Но в основном так.       — Я бы не смогла так и сдалась после первой же несъеденной тарелки, — вздохнула Гермиона.       — Зато я всеядный и в детстве уплетал овощи только так, — усмехнулся Драко. — И при поступлении в школу нам легко. Общие спальни, ограниченный набор блюд по расписанию, ответственность за себя самого — нас это не напрягало. Это вообще ощущалась как свобода, после муштры от гувернанток дома. Но при этом у нас всегда была опция пожаловаться. По родителям мы скучали, конечно, но слез не было. А как у тебя это было?       — Ну, мне первое время было тяжеловато, хоть я и была в эйфории по понятным причинам. Все такое новое и неизведанное. Дома все не так, все только для меня и в постоянной заботе родителей.       — Повезло же твоим родителям, что они маглы. Гермиона приподняла брови, не понимая, как оценивать эту реплику, и отставила чашку. Мерлин, как будто он будет нападать за ее происхождение снова. Наверное, стоит приучить себя, что он этого и правда не делает.       — Ну, если бы они знали, чем вы троицей занимались в школе, то наверняка бы вели себя еще хлеще моего отца, — усмехнулся Драко. Она открыла и закрыла рот. Первое желание сказать — ее родители вовсе не Люциус. А потом… и правда, неужели бы они спокойно слушали и одобряли, как она регулярно лезет в подземелья, отправляется на опасные миссии и ввязывается во все возможные смертельно опасные авантюры? Если они восприняли это с глубоким потрясением даже задним числом, то уж тогда бы она не знала, что с ними было в моменте. И она с содроганием подумала, что ее ребенок переживет что-то подобное. Да, она гордилась бы, хвалила за смелость и благородство, но умерла бы от тревоги.       — Я им просто ничего не рассказывала… о таком, — пожала плечами Гермиона.       — Так я и думал. Они перевели разговор в более безопасную плоскость, обмениваясь историями о детстве. Но Драко не мог не размышлять о том, что просто их не понимал. У него никогда не было желания пойти в Запретный лес спасать мир. Не из повышенной ли опеки родителей до школы взялось это желание бунтовать и делать все наоборот, когда свобода полностью была у нее в руках? Не то чтобы Макгонагалл или Дамблдор сильно берегли их. Снейп орал на слизеринцев и то чаще, за закрытыми дверьми. Конечно, нужно учитывать и тот факт, что Драко просто непонятны эти категории повышенной смелости, высоких идеалов, «кто кроме меня», но здравое зерно в корнях их детства он находил. Но сам бы так не смог. Ради семьи — да. Но ради всего этого дракклова общества и мира во всем мире? Вряд ли. А мысль о том, что Скорпиус переживет нечто такое просто приводила Драко в леденящий ужас. Да, он и правда не понимал этого, но старался уважать и уж точно был за их героизм благодарен. Ведь иначе не было бы ни этого уютного момента, ни этих разговоров, но хлопающего сонными глазками сына, ни этой потрясающей ведьмы напротив. И так приятно было создавать новые воспоминания.