Тайна хрустальной шкатулки

      — Бруна, как ты считаешь, я хороший человек? — внезапно задал вопрос Драко. Домовиха оторвалась от перекладывания книг. Она перевела на него подслеповатые от возраста глаза, портреты в комнате внимательно следили за их разговором.       — Хороший для кого, хозяин Драко?       — Разве может так стоять вопрос?       — Вопрос всегда в этом, хозяин. Всегда. Бруна сложила новый справочник в стеллаж, пытаясь припомнить установленный порядок.       — Ты не должна заниматься этим сама. Твоя забота — только Скорпиус, — заметил он, вновь поворачивая палочку. — Остальное могут сделать другие. Тебя вообще можно перенастроить на отдых?       — Маленький господин спит, а Бруна не может сидеть без дела, хозяин, — сказала она, будто это было само собой разумеющимся. Драко откинул голову на изголовье дивана. Побрякушка перед ним дернулась, но поток волшебства удержал ее на месте. Камни слегка поблескивали в свете магических ламп.       — Как насчет завести хобби? Мама выращивала цветы, например.       — Мы и так занимаемся садом, хозяин. Он предложил еще несколько вариантов, но все из них были переведены либо в разряд бытовых дел, либо эльф назвала это пустой тратой времени.       — Убрали бы эту вещь, хозяин, — Бруна бросила неодобрительный взгляд.       — Зачем вы называете меня так в каждом предложении? Не то чтобы мне это нужно, — вдруг задумался он. — Я никогда не приказывал. Привычка?       — У каждого есть свое место в этом мире, хозяин. А мы знаем свое. С этими словами она стукнула последней книгой по деревянной полке, щелкнула пальцами, и они выровнялись по струнке, как маленькие солдатики.       — Что ты сделаешь, если я сейчас, скажем, сброшу книги на пол и обнулю твои старания? — протянул Драко, скользя взглядом по стеллажу.       — Верну на место, хозяин, — вздохнула Бруна.       — А если я сделаю это снова? Кажется, этот разговор начинал утомлять ее. Эльф уперла руки в бока, поправив ситцевое платье, и пристально посмотрела на него.       — Бруна снова сложит их, а потом напомнит, как именно по велению хозяина Люциуса порола хозяина Драко розгами, когда еще молодым господином хозяин Драко безобразничал и отлынивал от учебы. Бруне это ничего не стоит, а сейчас даже жалеть не станет. Драко не сдержал смешка. Кто-то бы сказал, что мало его пороли. Поворот кисти — и изящная змейка снова сверкнула перед глазами. Домовиха, видимо, закончила свои дела и спросила, не нужно ли чего ему.       — Нет, — он рассеяно мотнул головой и добавил, когда эльф была уже в дверях: — Ты никогда не будешь физически наказывать Скорпиуса. И найди себе хобби. Бруна скептически глянула на него, поклонилась и ушла. И как только Грейнджер планировала освободить тех, что думают, как эта старая подслеповатая домовиха? Большинство из них не сказали бы даже такого. Она носила и его на руках, когда он был ребенком. Хотела ли она этого сама или была лишь создана для служения? Ему это всегда казалось естественным. Слишком естественным, чтобы задаваться вопросами. Драко вздохнул и отправил небольшой медальон обратно в футляр, не прикасаясь. Оценщики в Лютном сказали, что трогать безопасно, но он не рисковал. Сам Драко не особо разбирался в артефактах, а потому ему нужна была консультация. Подарок Эдмунда для внука. Редкая вещица и до конца свойства не изучить, но под звон золота несколько занятных фактов ему охотно сообщили. Действительно, древний амулет-защитник, активирующийся на кровь. Помогал от некоторых слабеньких заклятий, укреплял магическую силу обладателя, переносил домой при близком к смертельному ранении или просто при желании — вроде и неплохо. Сам Драко носил перстень, а мать прикалывала брошь примерно с теми же целями — помимо демонстрационно-эстетических. Но вот незадача: фамильную вещь мог носить только член семьи или включенный в нее человек, а Скорпиус не был Гринграссом. Его судьба и магия были связаны с другой семьей, и принадлежать двум одновременно он не мог. Что же нужно сделать, чтобы артефакт Гринграссов заработал? Размыть магическую принадлежность другой семье. Тонкая, сложная магия, внешне незаметная — но она есть. Может, Эдмунд подразумевал иные пути — но сейчас Драко не был настроен их искать. Он закрыл футляр, ощущая, как ходят желваки, и встал с дивана. Пора бы навестить дорогого родственника и разобраться в их делах. По-семейному.

***

Родовое гнездо Гринграссов не шло ни в какое сравнение с Малфой-Мэнором. Меньше, проще, запущеннее — хотя это тщательно маскировалось. Если его поместье было тихой, но монументальной роскошью, без китча, но глобальное — то это строение и сад скорее напоминали заявку на величие. Он умел видеть разницу, потому что вырос там, где иные и не мечтали бы побывать — в лучшие из дней, конечно. Это накладывало определенный отпечаток на его самосознание, а глаза сами собой подмечали детали. Просто Драко было достаточно уютного коттеджа в Бронвикхерсте и собственноручно сваренного кофе. Лорду Драко Люциусу Малфою оставалось лишь снисходительно вздергивать уголки губ, пересекая парадные ворота, что были в два раза меньше служебных в его поместье. Драко слышал зов родных стен среди ледяной воды в венах.       — Хозяин ожидает Вас, господин, — прошелестел домовик в белой наволочке. Как-то он уже отвык от этого вида, ведь его эльфы, хоть наконец и почти наигрались в вырвиглазные цвета, все же продолжали щеголять в одежде, какая могла быть у них, уйди они на свободу. Личный эльф матери был единственным оплотом вкуса — чувствовалась рука Нарциссы. Драко ничего не сказал и молча следовал по узким коридорам, оглядываясь по сторонам. Все, как он помнил, но как будто немного пустее — может, только казалось. Взгляд зацепился за портрет светловолосой девушки одиннадцати лет — как писали в этом возрасте по традиции. Не будь Драко так сосредоточен, не сдержал бы вздоха. Астория. Астория, с которой можно поговорить. Она застенчиво поглядывала на него с холста.       — Привет. Это ты был моим мужем? — спросила девочка, распираемая любопытством.       — Привет. Да, я был твоим мужем.       — Как удивительно, — только и сказал портрет. Вряд ли девочка в раме могла всерьез испытывать какие-либо эмоции от осознания этого факта — ведь сама была ребенком. Он продолжил путь, и домовик открыл дверь кабинета.       — Гостей принято приветствовать, — бросил Драко, оглядываясь. Тяжелые шторы, золотые рамы картин, фигурная мебель с дорогой обивкой — как манифест «посмотрите, как я велик и серьезен». Кабинет любого мужчины рода Малфой был функционален, а не роскошен, под завязку набит бумагами, а не антиквариатом — может, поэтому они и были такими богатыми.       — Приношу извинения, был занят, — ответил Эдмунд и протянул руку в приветствии. Устраиваясь в кресле рядом с рабочим столом, Драко расстегнул пуговицу на мантии. На жест он не ответил — оскорбление за оскорбление. Посыл тесть понял и грузно опустился напротив, поджав губы. Его пальцы нервно прошлись по резному подлокотнику кресла — будто проверяя, из настоящего ли дерева. Или чтобы не дрожать.       — Я думаю, нам необходимо поговорить как мужчина с мужчиной и забыть тот досадный инцидент, а также нормализовать взаимоотношения наших семей, — начал он дипломатично и подал знак эльфу, чтобы налил им огневиски. Драко осмотрел стол, и его взгляд привлек хьюмидор. Видимо, владелец балуется сигарами так часто, что держит под рукой. Драко взял одну, покрутил в пальцах, оценил аромат, узнавая дорогой табак, что курил и его отец.       — Хорошие, — одобрительно кивнул он. — Чистота среза — ключевой момент. Если срез не будет выполнен аккуратно, сигара может начать разматываться, и придется плеваться табачной крошкой. Малоприятно, согласитесь. Совсем не джентльменский финал. К чему я — у Вас плохо заточена гильотина. В заточке не было нужды. Драко вытащил предмет из выдвижного лотка — все было под рукой, как и положено ценителю — и палочкой утончил край лезвия, делая его острее. Выбранная сигара осталась лежать на столе, и он взял новую. Одним точным и резким движением пальцы свели лезвия, и шапочка отлетела туда, куда ей велели законы физики в лице Драко — рядом с краснеющим от гнева Эдмундом.       — Что же Вы сидите? Угощайтесь, — приподнял брови Драко.       — Ты не можешь приходить и…       — О, я могу. Ведь за эти сигары и за эту паршиво заточенную гильотину заплатил я, не так ли? Глядя тому в глаза, Драко продолжил ритуальную часть — и вдохнул аромат из открытого среза. Терпко. Эдмунд молчал. Словно не мог решить, что унизительнее: запах дорогого табака или напоминание о долгах.       — Вы наверняка раскуриваете палочкой, — продолжалась лекция с неодобрительным вздохом. — Это ошибка. У волшебников так принято, но, вообще-то, это портит вкус. Ни один чистокровный ни разу не курил сигару правильно — вот же уморительно. Лучше — газовой турбозажигалкой. Как это делают маглы. Драко призвал из своего бездонного портмоне оную, показал со всех сторон и щелкнул.       — Вращая сигару, разжигаем табак на открытой ножке от центра к краям, не задевая покровный лист, — он наглядно продемонстрировал и через несколько оборотов подул на кончик. Идеально. Кажется, тесть был примерно на подступах к рукоприкладству, когда Драко сделал несколько первых легких и неторопливых затяжек. В детстве они на пару с Пэнси стащили парочку отцовских сигар — и их выворачивало дальше, чем видело. Но теперь он знал, как обращаться с вещами, которые стоят уважения. И он больше не был ребенком. Тонкие кольца дыма наполняли помещение, и Драко следил за ними спокойным взглядом. Никотиновый холодок пополз по телу и сузил артерии, ударив по сознанию — и то было чувство, о котором может знать лишь бывший курильщик. Кто однажды познал прелесть этой пагубной привычки, но отказался. О Мерлин, его уже и так манили мысли о Мальборо. Колдомедик говорил, что Драко особо склонен подавлять эмоции в зависимостях и это враг, с которым он будет биться всю жизнь — и то была чистая правда.       — Если ты закончил с представлением, мы можем перейти к сути, — пытаясь вернуть самообладание, сказал Гринграсс.       — Медленное курение позволяет вкусам и ароматам развиваться плавно, а значит, доставлять больше удовольствия. Нам спешить некуда, верно, Эдмунд? — отозвался Драко, наполнил рот горьковатым дымом и выпустил его через нос. — Впереди такой важный разговор. Слизистую защипало. По правде сказать, он не любил курить сигары, но откуда бы это знать кипящему человеку напротив, верно?       — Как тебя зовут? — обратился Драко к эльфу. Он жался в углу комнаты, не зная, что делать, но потом бросил взгляд на хозяина. Тот едва заметно кивнул.       — Муппи, сэр.       — Так вот, Муппи. Огневиски, что предложил мне твой хозяин, честно говоря, полное дерьмо, — сморщился Драко, глядя в бокал, к которому так и не притронулся. — Я уверен, что в запасах есть экземпляры и получше. Принеси. Домовик, бешено вращая зрачками, метал взгляд с гостя на хозяина. Возможно, последний каплей было это, а может, то, как Драко закинул ноги на рабочий стол, скрестив их в лодыжках, выпуская в потолок новое кольцо дыма, но Гринграсс вскочил с места и, чуть ли не брызжа слюной, закричал:       — Да что ты себе позволяешь! Это полное хамство и неуважение. Я буду вынужден попросить тебя…       — О, я могу даже уйти. Тогда в следующий раз мы встретимся в Визенгамоте. Может, все же, по-семейному? — охотно сказал Драко.       — О чем ты говоришь? — побледнел Эдмунд. Драко вздохнул и сделал новую затяжку, а затем потушил кончик о стеклянную пепельницу с позолоченной каймой. Полное кощунство по отношению к такому табаку — как и к лакированному дереву, на котором все еще лежали ноги.       — Джентельмены не переходят к делам, не распив огневиски, раз Вы не оказали честь раскурить вместе сигару. Гринграсс мотнул головой, и Муппи, испарившись на несколько секунд, принес нераспечатанную бутылку и обновил стаканы.       — Хорошо живете, — присвистнул Драко, разглядывая этикетку коллекционного огденского. — За чей счет банкет? Ах да. За мой.       — Сынок, мы все еще можем поговорить как взрослые люди, — постарался мягко сказать Эдмунд, пытаясь вырулить ситуацию. Ему бы заткнуться, но каждым своим словом тот делал только хуже, хоть на лице Драко не было написано ничего.       — Я говорю сегодня не как мальчик, которого Вы знали когда-то, а как глава рода Малфой с главой рода Гринграсс, хоть оба и прискорбно малы. Не усугубляйте свое положение — мой Вам совет, — жестко сказал Драко, отпивая немного. Не стоило бы, но не зря же просил. Вкус напомнил о худших временах. Портфель явил на свет папку из выделанной драконьей кожи, и Гринграсс следил за этим беспокойным взглядом. Кажется, уже пожалел о своем длинном и гордом языке, но он пожалеет сильнее.       — Но перейдем к сути, раз так не терпится, — Драко отодвинул стакан и разложил бумаги на две стопки. — Мы стоим на развилке, и только от Вас зависит, по какой пойдем. Он положил руку на первую, небольшую кучку бумаг. Перстень на левом мизинце блеснул, и грани фамильного герба на секунду привлекли его внимание.       — Вариант первый. Это — прошение в Визенгамот о взыскании неосновательного обогащения. Все платежи, что я перечислял на счета семьи Гринграсс в период и в размере… — Драко уточнил даты и суммы, — заверены сотрудником банка Гринготтс. Грубой ошибкой с моей стороны было поверить Вам на слово, но это не значит, что моя лояльность безгранична. У меня сохранена переписка с Вами о землях в Кардиффе. Это не является оформленным по требованиям обеспечением, но письма могут выступать как юридически важные сообщения. Иными словами, гражданской коллегии Визенгамота будет достаточно, чтобы чаша весов правосудия покачнулась в мою сторону.       — Драко, — Эдмунд поднял ладони вверх, словно успокаивал неразумного ребенка. — Давай не будем гнать гиппогрифов. Как будто у него был хоть один козырь на руках.       — Я не закончил, — отрезал он и пробежался взглядом по хьюмидору и бутылке огденского. — В связи с недостаточностью средств на банковских счетах — а я уверен, что при таком роскошном образе жизни это так, — Ваше имущество выставят на торги. Вы сказали, что я получу что-то другое — что ж, я получу. Чтобы погасить ту сумму, которую Вы с дочерью успели напить и наесть на мои деньги, Гринграсс-Мэнор будет продан. И продан за бесценок, потому что единственным покупателем буду я, и вырученные деньги отправятся мне же. Я сделаю так, что никто иной и не захочет его купить, можете не сомневаться. Ваше драгоценное поместье перейдет в мои руки, я верну затраты, а Вы с дочерью останетесь на улице. Не думайте, что в этот раз я буду так же сердечен. Эдмунд побледнел и расслабил пуговицу на воротнике рубашки. Он напрягся, сжал кулаки — кость на большом пальце хрустнула. Он не сводил глаз с Драко, будто пытался увидеть, врал ли тот.       — Ты не поступишь так. Это скандал. Не стоит мести разбитый котел с порога, и разбирательства повредят твоей репутации, — начал тесть, но не сказать, что сильно уверенный в своих словах.       — Ваша ошибка — не интегрироваться в новое общество, — усмехнувшись, хладнокровно продолжил Драко. Он говорил почти чужим голосом. — Как Вы могли заметить, друг моей семьи — Гермиона Грейнджер, и это весьма полезно. Как считаете, я по выходным мараю фарфор об нее из любви к миру и маглам? Я инвестирую в благосклонность. И это дает больше, чем любой старый союз крови. Времена меняются, и нынче моя семья дружна и с национальным героем Гарри Поттером, и даже с их боевым товарищем — Кингсли Бруствером, он же министр магии. Мы не афишируем это, но Вам, так уж и быть, расскажу по-семейному — барбекю у Кинга превосходное. Он сделал паузу, позволяя переварить сказанное. Расчет — то, что Гринграсс понимал, и Драко умел говорить на этом языке, умело вплетая правду и блеф. Пусть лучше это семейство думает, что Драко пользуется Гермионой.       — Малфои всегда умели заводить плодотворные знакомства. Крестная моего сына работает в «Пророке», а я сам по ее совету спонсировал также открытие филиалов газеты. Понимаете, к чему я клоню? Скандал не повредит мне — все будет так, что моя жизнь станет только лучше, а Ваша — растоптана в пыль.       — Я уже понял, что ты обижен, — выдохнул Эдмунд. — Давай попробуем…       — Нет, не поняли, — резко сказал Драко, выпрямляясь в кресле. — Я не обижен. Вы бросили тень на самое дорогое, что у меня есть — не считая того, что обманули мое доверие, — моего наследника. И мне неважно, кто Вы мне — брат, сват и тесть — Вас накроет тень такого размера, что захлестнет с головой. Эдмунд прожигал его взглядом, и было видно, как мысли бегают в его черепной коробке.       — Хорошо. Но ты бы не пришел ко мне, если бы хотел этого.       — Верно. Теперь к варианту второму. Драко положил руку на другую стопку документов, и собеседник проследил за этим движением. Поверенные получили поистине королевские гонорары, подготовив бумаги в кратчайшие сроки — как только мама и Грейнджер совместно аппарировали в неизвестном направлении, Драко вернулся в кабинет и начал обдумывать ходы.       — Я сохраняю финансирование. Гринграсс изумился так сильно, что брови разрезали морщинистый лоб. Не стоило бы ему так радоваться.       — И все это, чтобы… — он даже не подобрал слов.       — Вернемся к тому, что я получу взамен — и ставка все та же. После Вашей смерти в свое распоряжение я получаю Гринграсс-Мэнор, все имущество в нем и прилегающие земли. Сейчас на собственность накладывается ограничение. Продадите хоть вилку — я узнаю, и мы возвращаемся к варианту один. Человек напротив сглотнул.       — Нет. Ни за что. Ты не получишь мой дом.       — Но Вы же так хотели сделать Скорпиуса наследником, — приподнял брови Драко. — Не представляю, на что рассчитывали, подсовывая артефакт за ужином, но это моя ошибка: сострадание было принято за отсутствие рассудка. А также…       — Я не согласен. Мой род не будет поглощен Малфоями никогда, — категорически запротестовал собеседник, хлопнув ладонями по столу.       — Перебивать — дурная привычка, Эдмунд, — спокойно продолжил Драко. — Вы согласитесь, потому что есть и другие альтернативы. Но вернемся к финансированию. За каждый кнат, сикль и галлеон я получу отчет. Я буду знать, куда Вы их тратите, и если я посчитаю, что это неразумно — мы возвращаемся к варианту один. Хотите свои средства — устройтесь на работу. Для Гринграса это условие было сродни удару под дых.       — Это не все, — продолжил Драко и с холодным удовлетворением наблюдал, как отливает кровь от лица собеседника: — Прямо сейчас — в качестве гаранта новых добрых отношений — я получаю портрет Астории. Тот, в коридоре. К сожалению, мы не успели сделать его при жизни — обстоятельства были не те, — но она вошла в мою семью, и ее портрет должен висеть в Малфой-Мэноре.       — Нет, — замотал Эдмунд головой. — Нет. Это все, что осталось от нее. Он тяжело сглотнул, и на губе дрожала едва заметная судорога. Пальцы, что все это время лежали на столе, начали сжиматься в замок — побелевшие фаланги выдавали все, чего не позволял себе голос.       — Это не просьба. Вы еще не поняли? Я распоряжаюсь тем имуществом, что будет передано мне в залог. Я становлюсь главным акционером Вашей семьи — и я решаю, как Вы отныне будете жить. Это расплата за то оскорбление, которое Вы нанесли мне, действуя за спиной. А я остаюсь таким щедрым — ведь Вам будет, на что покупать хлеб и эти чудесные сигары. Думаю, мы ограничимся одной коробкой в квартал. Драко покрутил новую сигару в руках и провел рядом с носом, с наслаждением впитывая аромат, а потом хрустко переломил. Крошки табака посыпались на стол. Молчание повисло, но это было не все, что он хотел сказать.       — Мы никогда не поднимали эту тему, но Вы совершили куда более тяжкое преступление согласно нашим традициям. Вы саботировали мой брак, умолчав о родовом проклятии, наложенном на Ваш род. Вы подвергли наследника моего рода опасности еще в утробе матери — и это самое большое табу, что есть в нашей среде. И это не считая, что Скорп сейчас смертельно болен из-за все того же родового проклятия — но этот разговор Драко отложил на потом. Пока что стоит вернуть контроль в свои руки.       — А теперь об альтернативах. Помимо громкого судебного разбирательства, Вы будете вычеркнуты из любого приличного общества, частью которого так хотите оставаться — потому что о родовом проклятии узнают все. Это социальная смерть.       — Ты не пойдешь на это, — буркнул Эдмунд, и капельки пота блестели у него на лбу. Чудно.       — О, я пойду, — спокойно сказал Драко и медленно отпил огневиски, слегка чмокнув губами. — Вы будете опозорены, а я буду жертвой и благотворителем, помните о газетах? К тому же Дафна никогда не выйдет замуж за человека нашего круга — ведь в глазах любой приличной семьи она будет порченым товаром, а Гринграссы — гнилой ветвью, недостойной звания Священных 28. В прочем, так и случится, когда Вы умрете — ведь как верно сказали, Ваш род будет поглощен моим. Ваша фамилия исчезнет, как только я похороню Вас на фамильном кладбище. Как видите, я даже отмерил срок. Мама была права: он не до конца понимал, как кто-то вроде Гринграсса думает, но это значит, что Драко не может быстро учиться. Тесть вскочил со своего места и схватился за палочку, тяжело дыша. Драко следил за этим крайне нейтрально.       — Рекомендую воздержаться от поспешных решений. Даже если убьете — что дальше? — уравновешенно бросил он, отклоняясь в кресле. — Это не отменит сказанного. Хотите переехать обратно в Азкабан, помимо вышеперечисленного? В газеты и в Визенгамот все равно отправится то, о чем мы говорили. Так еще Вы станете нищим.       — Твой отец отлично воспитал тебя. Вылитый Люциус Малфой, — выплюнул Эдмунд.       — О нет. Я намного эффективнее, ведь у меня были и другие учителя. Так что Вы выберете? Хорошо, что Грейнджер не приходилось пороть его — Драко достаточно было и просмотра ее воспоминаний. Не вспышка эмоций, а правовая казнь с возможностью пощады. Этот метод ему очень понравился.

***

Конечно, бумаги были подписаны. Торг велся за каждую строчку, но он не пришел торговаться, и все осталось в неизменном виде. Тихо и спокойно — никакого злорадства — Драко убрал свои экземпляры обратно в портфель. Ему было достаточно и того, что Гринграсс был выведен из поля тревог — настолько, насколько возможно. Драко не питал иллюзий, что на этом все закончится. Конечно, было несколько вариантов того, как можно поступить. Как предложила мать — дипломатично: улыбки, пожатые руки, иллюзии благодушия на семейных обедах, давление на благодарность и родственные связи, сохраняя финансирование и наблюдая дальше. Или как предложила Грейнджер — по-справедливости: обрубить к дракклу и взыскать все через суд, и пусть живут, как знают, пожиная плоды. И в обоих были непрогнозируемые риски. В первом варианте — остаться мальчиком, которым можно попытаться управлять, во втором — лишиться доступа к источнику информации о проклятии и разрушить отношения. И в обоих нет заслуженного и положенного по их традициям возмездия. Не как человека человеку — а по-старому, архаичному правилу крови. Может, на дворе и XXI век, но ведь и они не от этого мира. Возможность держать человека на коротком поводке, кормящегося с его руки, была куда эффективнее, чем любая иллюзия родства или закона. Так еще в придачу получить собственность — и это путь более перспективный. Великобритания — страна маленькая, и земля очень ценна. А пока земли еще не принадлежали ему, пусть обслуживаются Эдмундом, но в интересах, на деньги и в пользу Драко. В Дафне лишь нужно поддерживать мысль, что она может стать однажды хозяйкой всего — редкие встречи, но с насквозь фальшивым теплом. А если понадобятся — всегда под рукой, что держит за свои крючки. Даже сбежать из страны не получится: хитрые пункты соглашения тут же отправят собственность под управление Драко, и он все равно в выигрыше. Да, так намного лучше, но не бывает инвестиций без риска. Жизнь покажет, с каким. Тесть был старше Люциуса лет на пятнадцать — и безнадежно отстал от жизни. Драко знал, кого видел перед собой — в сущности, одинокого человека, заживо похороненного в прошлом, горе и предрассудках. Как Эдмунд верно сказал сам, у него не осталось ничего, кроме гордости, но они были приправлены неясными амбициями. Сейчас он наверняка чувствовал себя раздавленным. Драко допил стакан огневиски.       — Выметайся, — бросил Эдмунд, отворачиваясь в кресле к окну.       — О, кстати, мы не поговорили о будущем, — добавил Драко, ощущая, как дрожит терпение. — Знаете, что будет с Вашим поместьем?       — Давай, добей меня. Насладись моментом. Он наклонился над столом и мягко протянул:       — Я снесу его. Или нет, не так, — он оглядел богатую обстановку, а потом заглянул в глаза, полные злости и черной горечи. — Я могу превратить его в ночлежку для маглов. Представляете, сколько очков мне это добавит в глазах общества?       — Ты жесток. В вашей семейке у всех — жестокое сердце.       — Возможно, — согласился Драко. — Но я могу и передумать. Так что в Ваших интересах сидеть тихо. Возможно, при очень хорошем поведении я даже буду добрым — и Вы однажды еще раз увидите внука. Скажем, раз в год, на Пасху? Мое милосердие в Ваших руках. Да, может, и не стоило бы добивать лежачего, но он не мог остановиться. Как было верно отмечено, у него достойное воспитание. Так говорил Люциус в свои лучшие годы, когда душил залогами и сделками. Только теперь этот голос был его собственный. А Драко же так хотел быть другим. Хотел быть человеком, который может просто обнять, а не защищать так. Но, черт возьми, башня из мягкости рушилась с каждым днем, и это страшило. Что будет через год? Пять? Десять? Было ощущение, что любой намек на опасность сейчас обострял его инстинкты и разум на максимум — и, казалось, проще ударить в ответ, пока не стало слишком поздно.       — А теперь портрет, — сухо напомнил Драко. Домовик вернулся через несколько минут, держа в вытянутых руках прямоугольную раму, закутанную в защитную ткань. Но до того, как он успел протянуть ее Драко, Гринграсс рывком выхватил портрет сам. 
На секунду его лицо изменилось — исчез гнев, исчезла бравада. Он смотрел на завернутый холст, как на урну с прахом.
Пальцы сжались на дереве рамы так сильно, что побелели костяшки.       — Она принадлежит мне, Эдмунд. Отдал. Без слов. Почти резко, но с какой-то внутренней ломкостью, будто вырывал кусок собственной плоти. Драко молча принял. И задержал взгляд — не на портрете, а на своем оппоненте. Не как победитель на побежденного. Как человек, которого в этот момент тоже чуть-чуть ранило. Оставив любимого тестя переваривать информацию, Драко аппарировал в галерею Малфой-Мэнора. Здесь пела тихая красота — никаких украшений, лишь слегка потертый от времени паркет, однотонные стены и десятки людей, что уже не бродили по земле. Здесь все уже решено, все уже закончилось. Предки шептались, поглядывая на потомка, но он без сантиментов махнул рукой, и все умолкли. Драко выпрямившись пришел к последним экземплярам, распаковал холст и прикинул место. На него смотрел семейный портрет, сделанный накануне поступления Драко в Хогвартс. Семейство Малфой во цвете славы. Изображения еще живых людей преимущественно молчали. В центре — Люциус Малфой с холодным взглядом. Сидел в массивном кресле и опирался на трость с фигурным набалдашником. Он лениво, но внимательно глядел на все вокруг, будто оценивал свои владения. Этот человек еще не потерял всего и не был доведен до почти безумия служением безумцу. За ним — Нарцисса, еще не отмеченная тревогами. Драко считал, что мать не меняется, но это было не так. Сейчас ее идеальное лицо несло на себе отпечаток войны, страха, заключения, потерь и переживаний. Мать с портрета ласково улыбалась ему. Рядом с отцом, положив руку на подлокотник, стоял сам Драко — с прилизанными волосами и заносчивым выражением, копирующим отцовское. Драко, для которого мир был огромным чудом, и каждое чудо принадлежало ему. Драко, которому папа мог купить что угодно, кроме совести, достоинства и дружбы Гарри Поттера. Драко, у которого впереди был долгий путь. Драко, который поглядывал на свою взрослую версию с нескрываемым интересом. Отличался ли он от этого мальчика? В поисках себя мир отвечал контекстом. Людей на этом портрете уже не существовало. Потерялись в реке времени. И сейчас Драко знал, что с ним чудеса никогда не случались.       — Зачем ты принес меня сюда? — подал голос портрет Астории. Она звучала расстроенно и нервно расхаживала в раме. Драко посмотрел на пустую стену рядом. Там должен висеть портрет другой троицы — тот образ, что уже не будет написан никогда. Он закрепил картину и прошептал заклинание, включающее холст в галерейную систему Мэнора. Драко отошел на два шага и придирчиво оглядел композицию.       — У каждого есть свое место в этом мире, Тори. И это — твое, — прозвучали слова. Робкая, тихая Астория выразила свои чувства лишь увлажнившимися глазами. Эта девушка любила и слушала отца Эдмунда. Верила, что весь мир — это сад за окном. Она не должна была быть здесь. Но была. И Драко не чувствовал ничего. Потому что ее здесь и не было. Портретная Тори не знала ни боли, ни страданий. Не прожила свою короткую и трагичную судьбу. Не хранила тайн и не имела ответов. Она так многого не знала. Так многого не видела.       — На приеме у Шафиков ты стащил шоколадки с фундуком и дал мне тоже, когда я тебя нашла, — вдруг сказал портрет.       — Да, верно, — вздохнул Драко. Он не помнил об этом. — Вкусные были.       — А ты покупал мне шоколадки, когда был моим мужем?       — Конечно. Я покупал тебе их столько, сколько ты хотела. Астория чему-то кивнула, но все равно была насуплена. Он не стал говорить, что когда Драко был ее мужем, ее тошнило из-за беременности и болезни. Съесть хоть ложку супа для нее уже было достижением. Портретная девочка расхаживала в раме, как в детской комнате, не понимая, что больше не ребенок, и комнаты той уже не существует. Это не Астория, а ее оболочка — слишком легкая, чтобы что-то значить, но достаточно весомая, чтобы занять место на стене. Это лишь портрет — земной блик той, что уже ушла. Астория в Омуте памяти и то была более реальной. Маленький Драко тайком глянул на образ Тори с жалостью, но тут же скрыл это. Взрослый Драко не испытывал никаких эмоций на этот счет — потому что начать их испытывать значило рухнуть. Он сделал так, как должно быть. Распорядитель тишины. Грейнджер не стоит знать о портрете — только душу ей бередить, ведь эта Тори не знала и об удивительной дружбе. Память может быть искаженной, пустой, декоративной — и потому, возможно, даже более болезненной. Это лишь зеркало иллюзии, отлитое в золоте. Драко аппарировал в свой дом, прошел в детскую и поцеловал Скорпа.       — Может, твой папа и нехороший человек. Может, я и становлюсь тем, кем не хотел стать. Но ты… ты обязательно будешь лучше меня. Думал ли Люциус так же? Малыш что-то пролепетал в ответ на эту почти молитву, вызвав у своего измотанного отца первую за эти дни нормальную улыбку, хотя больше всего хотелось лечь на пол, спрятать лицо в ладонях и не говорить больше никогда.