Тайна хрустальной шкатулки

Так ли ощущала себя Грейнджер, глядя на него? Если раньше ему казалось, знание — это привилегия, то сейчас выходило, что, в общем-то, чувство весьма дерьмовое. Сегодня у маленькой героини войны день рождения.       — Да-да, спасибо большое, — вымученно улыбалась она в ответ на горячие поздравления в отделе, принимая цветы от коллектива. Она прослушала щебетания и скрылась в кабинете. Видимо, Гермиона тоже не в восторге от своего праздника. Драко раздумывал об этом все утро, что они не пересекались, пока в обеденный перерыв не постучал в дверь:       — Грейнджер, можно? Госпожа начальница оторвала голову от вороха бумаг на столе и слабо улыбнулась.       — Да, конечно.       — Эм, с праздником? — Драко запустил руку в волосы.       — Спасибо, — вздохнула она.       — Я собираюсь в кафетерий. Не хочешь пойти вместе? Гермиона удивленно глянула на него. Во-первых, он туда никогда не ходил — то ли из снобства, то ли еще из каких-то соображений. Во-вторых, он точно никогда не звал ее.       — Да, хорошо. Минутку, — она кинула взгляд на бумаги и как можно скорее закончила с сортировкой приказов. У Драко было чувство, словно он намагничен изнутри. Укромные закутки министерства подмигивали несбыточными возможностями. Вообще-то, он не ходил в кафетерий не из снобства. Просто сегодня на это было несколько причин. Во-первых, Драко впервые за многие месяцы начал ощущать голод. Вот так просто. Физиологическая потребность, проснувшаяся наконец от спячки и отправленных в небытие черных флаконов. Во-вторых, это был повод увлечь Грейнджер куда-нибудь и пообщаться не о проклятиях и семейных тайнах. И, в-третьих, цель банально тактическая: истинное сердце министерства — кафетерий в обеденный перерыв — было неисследованной территорией. Это событие так впечатлило его, что Драко не замечал почти ничего вокруг себя, и лишь Грейнджер, как всегда, не удержалась и напомнила о тоскливой реальности, когда они сели за столик. Практически с боем он выбил возможность оплатить их обед.       — Да ты, смотрю, что-то вроде новой зверушки в зоопарке. Все так и хотят тебя потрогать. Стервятницы, — хищно щелкнула зубами Гермиона после шестой улыбки, посланной в адрес… коллеги.       — Прошу, захлопнись. Она обвела взглядом суетящийся кафетерий — такой большой, что столики были везде, куда падал глаз. Драко контактировал с ограниченным кругом сотрудников, но сейчас — сейчас они наконец узрели новую потенциальную жертву: ведь Драко был довольно узнаваемым человеком, и обстоятельства его жизни были известны многим. Оценивающие взгляды она воспринимала с тревожным чувством в груди, но ему самому было, судя по всему, все равно. Его внимание было приковано к ней, и это льстило, но тревога все равно жила своей жизнью.       — Не лишай меня удовольствия, слезно прошу тебя. Ведь у меня же день рождения! — сверкнула Гермиона улыбкой, и он закатил глаза. — Ты и так запретил мне говорить тебе что-то, назвав мой рот помойкой.       — Это единственная причина твоего адекватного поведения? — протянул Драко, поддерживая диалог так, как они бы это сделали обычно, хотя больше всего ему хотелось перегнуться через столик и повторить сцену под дождем. Хотя ее поведение адекватным он бы тоже не назвал. Она сделала вид, что глубоко задумалась, и украла из его тарелки кусочек помидора. Хоть что-то неизменно. Мерлин.       — Одна из. Как думаешь, если я приближусь к тебе, они бросятся рвать мне глотку или только волосы повыдергивают? — доверительно прошептала Грейнджер, игриво наклоняясь к нему. Драко шлепнул ее по руке, и она засмеялась. Лучший звук в мире.       — Я бы предпочел этого не видеть. Ты можешь испортить мой обед.       — И что они только в тебе находят, а?       — Ну, я молодой, богатый и горячий, и они думают, что могут приласкать меня под своим крылом в моей трагичной судьбе. Это позволяет закрывать глаза на иные… нюансы. Драко нес что-то невразумительное, хотя глупо отрицать очевидное. А еще в ее взгляде на окружающих он увидел… что-то. Она ревновала? Как хороший легиллимент, Драко знал: память бывает разной. Мозг хранит образы, но тело — память физическую. Касания. И это он не стал бы трогать ни за что на свете. Ее тело подсказывало ей то, что разум не мог.       — Самовлюбленный нахал, — цокнула Гермиона.       — Грубиян и бесстыдник, да, я помню, — улыбнулся он. «А еще я помню нечто, что ты — нет».       — Знаешь, я ведь проходила через это. Быть молодой и неопытной сотрудницей тоже нелегко. Некоторые так и норовят предложить свою «поддержку».       — Это мерзко. Как можно клеиться к человеку, которого совсем не интересуешь?       — Как будто ты никогда так не делал.       — Чтобы совсем не интересовал? — не сдержался Драко, и, конечно, она пнула его под столом. — Я не об этом. Разве не интереснее играть во взаимные знаки внимания, а не в сальные взгляды и отвращение? У Гермионы было ощущение, что говорят они вовсе не о министерских.       — Просто тебе никогда не нужно было привлекать чье-то внимание, когда ты сам по себе так себе. Дело не во внешности даже, — она оглядела его, как научный эксперимент, — хотя это тоже. Твоя самовлюбленность играет тебе на руку. Тебе не нужно играть грязно, к тебе само все придет. Драко еще раз пожал плечами и переключился на пудинг. Так-то оно так, да не так. Ох, Грейнджер.       — Почему ты не любишь свой день рождения? Она ответила вопросом на вопрос:       — Почему мы празднуем просто тот факт, что Земля обернулась вокруг Солнца нужное число раз? Это ничего не говорит о человеке.       — Такая рациональная, — усмехнулся Драко. — А как же просто повод порадоваться?       — Я не помню, чтобы ты был сильно воодушевлен, — парировала она, облизав ложку с йогуртом. Он усилием воли оторвался от этого движения.       — Ты знаешь, когда мой? — удивился Драко. Она не поздравляла его, но, наверное, тогда это было неуместным.       — Личное дело лежит у меня, — пожала плечами Гермиона. Соврала.       — Понятно. Настало время провести эксперимент, и Драко потянулся к яблоку на ее подносе. Она возмущенно пискнула и шлепнула его по руке. Так он и думал. Гермиона не обижалась, что он не бросался в витиеватые поздравления, уговоры отпраздновать и широкие жесты, как это делали все ее знакомые и друзья. Вообще-то, это даже порадовало — он не навязывал то, что ей не нужно. Конечно, ее заставили и прийти в Нору в выходные, и Паркинсон определенно с нее не слезет и отведет куда-нибудь «девочками», но Гермиона была избавлена хотя бы от его причитаний. В этом он напоминал Гарри — тот заглянул в кабинет со скупым объятием. Их дружба не требовала громких слов. Вечер подкрался незаметно. В отдел снова кто-то принес пирог, но Гермиона сбежала пораньше, утомленная непрекращающимся вниманием. Хотелось тишины. Придя домой, она с наслаждением отложила подарки, натянула пижаму и начала разбирать ворох в лотке, куда совы скидывали письма и открытки, что летели со всей Британии. Каждый год их как будто становилось только больше. Хорошо, что сейчас хотя бы не было кричалок — раньше находились энтузиасты. Она читала каждое слово и старалась по возможности отвечать. Это было просто по-человечески. «Мы никогда не забудем ваш подвиг, и я назвала свою дочь в честь Вас…» — восторженно писала Глэдис Пэршоу, и Гермиона хмыкнула. Что-то новенькое. Интересно, сколько мальчиков по имени Гарри бродило в магической Британии? Она не глядя включила свет на кухне и замерла. На столе стояла большая коробка. Тревога кольнула внутри. Кто бы мог попасть в ее дом? Разве тот, кто уже бывал здесь. Гермиона подошла ближе и наложила все известные ей чары проверки. Безопасно. Она сделала еще шаг, но выдохнула, только когда увидела знакомый почерк: «Открой меня». Губы растянулись в улыбке. Ну конечно. Взмах палочкой, и невзрачный картон стал растворяться. Вверх взмыла летящая искрящаяся магия — похожая на ту, что была вложена в хрустальные шкатулки. Гермиона не сдержала громкого вздоха и прижала руку к щеке. На кухонном столе раскинулась магическая модель Солнечной системы. На первый взгляд — это была просто изысканная сферическая конструкция из тончайшего серебра и зачарованного стекла. Размером с чайный поднос, она была настолько хрупка, что казалась невесомой. Но стоило поднести к ней ладони — как внутри вспыхнула звездная жизнь. Небольшие планеты из драгоценных камней, вращающиеся вокруг центрального Солнца из чистого янтаря, начинали двигаться по орбитам, оставляя за собой огненные, ледяные и пыльные следы. Она провела пальцами по сфере, и все внутри изменилось. Появилось небесное тело, что было явно не отсюда и, наверное, не существовало в реальности. Бьющийся как сердце шар переливался, что даже сложно было различить цвет. И надпись, вызвавшая у нее смешок: «Планета маленьких любопытных всезнаек-командирш с большими сердцами». Вокруг шара мерцали тысячи крошечных незнакомых планет и звезд — тех, на которых, возможно, есть жизнь — как она и мечтала. Когда Гермиона переместила ладонь, орбита этой волшебной планеты вспыхнула ярко-голубым светом — как будто узнавая ее прикосновение. В самом центре сферы затанцевали световые нити, образуя молочные спирали, — то были миниатюрные галактики, каждая из которых время от времени шептала едва слышным звуком. На внешнем кольце модели было выгравировано на латыни: «Ex puncto silentii — infinitum» Она произнесла фразу вслух, еще одно касание — и сфера сработала как проектор, залив всю кухню сиянием. В глазах пекло. Гермиона стояла в звездном свете. Все вокруг было соткало из мерцания. Она покружилась, словно была частью чего-то вечного, далеко и прекрасного. В простой хлопковой пижаме — и вдруг, центр мира. Магия на кухне магловской квартиры для девочки, что неожиданно оказалась волшебницей. Магия, что сотворил человек, который однажды считал ее недостойной волшебства. На донышке сферы — маленькая серебряная табличка, которую она обнаружила позже, повернув конструкцию. На ней было выгравировано, все тем же каллиграфическим почерком: «Чтобы ты помнила: звезды рядом. Стоит лишь протянуть руку. Некоторые орбиты кажутся нестабильными, пока не поймешь, что они — единственно возможные. Мечтай, Гермиона. Д.М.» Она не сдержала слез, утирая бегущие по щекам соленые дорожки. Дрянной мальчишка, что вечно заставляет плакать. И что теперь может сравниться с этим? Она боялась, что растопчут ее душу, а в итоге в нее поселили что-то, что не могло туда вместиться. Гермиона разгадывала тайны сферы долгую ночь. А после — сидела в полной темноте, положив голову на локти и любуясь полетом астероида рядом с созвездием Кассиопеи, и думала о том, что теперь делать с тем невыносимым чувством в груди, которое вспыхивало каждый раз вместе с ярко-голубым светом. Драко же научился говорить ее языком — языком чудес, ведь в них она все еще верила. Подарил ей целую вселенную. Гравитация возвращала ее на ту орбиту, частью которой она боялась быть до трясущихся рук. Когда он получил короткое сообщение «Спасибо. Теперь я люблю свой день рождения» на нагревшийся галлеон, Драко не сдержал улыбки. Хоть где-то пригодились навыки магической механики с 6 курса, и когда-нибудь он расскажет, что сделал сферу сам. Никому другому не доверил бы.

***

Он понимал, что сделал что-то важное. Но вместе с удовлетворением в нем жила мучительная тяга. Магия, которую он отдал ей, отзывалась в теле так же сильно, как в сердце. Парад физиологических откровений не оставлял Драко ни единого шанса остаться незамеченным. В круговерти своей жизни он совсем забыл об очаровательной прелести быть мужчиной в самом расцвете сил.       — Ну привет, давно не виделись, дружок, — выдохнул Драко куда-то вниз — в пах, где навязчиво тянуло, — и откинул голову на подушку, снова чувствуя себя, как в тринадцать. Как прозаично. С последними наставлениями колдомедика вернулось после перерыва то, что, в общем-то, не отменить — утренняя эрекция. Ему бы радоваться, и он рад, но он отвык от того, что просто так от нее теперь не отделаешься. Конечно, можно остудить собственное безвольное тело холодом окклюменции или просто перетерпеть, но у него была мысль поинтереснее. Еще и чертова Грейнджер в своих чертовых джинсах и юбках, так невовремя вовремя всплывшая в сознании. Драко подолбился головой об изголовье кровати. Пора признать правду в лицо и обозначить как эпитафию на постаменте его самообладания: он нестерпимо хотел эту ведьму. Запятая. Как бы неприятно приятно было это признавать. Сначала они трепались об иллюзиях, потом — о чувстве юмора, а в итоге даже стерли поцелуй легиллименцией. Увлекательная история. Но кто-то да должен быть честным, и сомневаться в собственном рассудке он точно больше не станет. И уж тем более ему сейчас не до глубокого анализа или вовсе стыда, который он точно не приучен испытывать. Он просто хотел Гермиону Грейнджер, и в его голове лишь плясали картинки о ее губах, джинсах, родинках на плечах, снова джинсах, а богатое воображение активно подкидывало то, как это все могло бы выглядеть без лишних слоев ткани. Салазар. Он так хотел раздеть ее. Мучительно. Пар клубами поднимался в запотевших стеклах душа, стекая по шее. Капли ритмично отбивали танец по спине. Драко уперся рукой в кафель. Язык скользнул по пальцам другой, смазывая. Вязко. Влажно. Опустил руку вниз. Глаза закрылись с прерывистыми выдохами и знакомыми движениями. Быстро. Размашисто. Незатейливо. Как сладко было раздумывать о том, что они могли бы сделать вместе, будь все иначе. Скольжение вверх-вниз, надавливая большим пальцем на чувствительную головку, и он мог вполне живо представить всю страсть, что кипела в Гермионе, совсем в другой плоскости, преимущественно горизонтальной, но это не было бы так однобоко. Глуховатый тихий стон вырвался словно против воли. Было приятно вообразить, что это ее маленькая ладошка так хочет помочь ему. Что это ее старательность настолько методично ласкает. Настойчивые капли из лейки перемешивались с капельками пота. Зубы сжались. Закусил губу. Он может быть громким, но не сейчас. Не здесь. Шум в ушах начинал заглушать шум воды. Так много разных вещей, выученных им. Драко завидовал собственной фантазии и одновременно злился на реальность — ведь она не была такой. Пальцы на кафеле сцепились в кулак. Бедра напряглись, ритмичнее подаваясь вперед. Как Грейнджер выглядит в тот момент, когда сознание раскалывается? Когда она может не думать хотя бы одну дракклову секунду о спасении мира и о далеких галактиках? Мысль о том, что однажды она сможет просто чувствовать, а не думать, была прекрасна. Идея о Гермионе, опускающейся на колени и просящей, чтобы ее прелестный рот принял в себя его член, послала белые мушки перед глазами. Голая, очень голая и очень просящая Грейнджер из фантазии практически умоляла, а получив желаемое была так прилежна. Колени. Волосы. Звук ее голоса. Драккл. От этой мысли он почти сошел с ума, горя прямо сейчас даже весь мокрый. Пружинка внизу живота скручивалась все сильнее. Почти до рези. Тепло. Хаотично. Неконтролируемо. Легкие сбились на загнанный темп. Да, у нее чудесный ротик, который говорил столько глупостей. Но он найдет ему применение получше. Ох, черт. Покалывание прошлось до самых кончиков пальцев. Воображение нежно огладило его фетиши, выжимая из движения руки по взбухшим венам все, что можно. Еще немного. Да. Да! Кончив с хриплым шипением, Драко уперся лбом в кафель. Вдох. Выдох. Он постучался лбом об стенку, пока дыхание приходило в норму, а тело охлаждалось струями воды. Шум потока вернулся в уши и унес следы этого маленького преступления. Драко попереваривал, возвращаясь в разум. Это было… хорошо. Чудесный способ проснуться, а Грейнджер перед глазами несравненно добавила яркости, хоть и чувствовал себя он немного жалко. Ему точно будто снова тринадцать, когда он мог предаваться прелестям мастурбации, лишь раздумывая о чьей-то укороченной юбке. Сейчас в его безраздельном распоряжении было так мало. Но будет больше. Конечно, у него не было проблем с тем, чтобы смотреть ей в глаза на работе — Драко точно не про это. Он мог лишь завороженно слушать ее на планерке, без особой охоты раздавая себе мысленные оплеухи, а потом тайком приглядываться к той самой драккловой юбке, которая после времени, проведенного в его доме, сидела намного плотнее и обтягивала требуемое намного сильнее. Когда он понял, что слишком озабочен этими навязчивыми мыслями (и, по правде сказать, не первый день) вкупе с растущим желанием залезть ей под кожу и остаться там навсегда, Драко осознал, что это конец. Да, он однозначно хотел эту ведьму, во всех смыслах. Душу и тело, ее ум и ее горящие глаза, и он это получит, рано или поздно. Таким уж избалованным и жадным его воспитали. Стоило бы уже давно все признать. Когда решил наблюдать и приглядываться, увлеченный тем, как складываются их взаимоотношения. Когда он впервые восхитился ее пылкостью — и просто ей самой — в кабинете Макгонагалл еще в июне. Когда понял, что хочет слушать ее вечно. Когда ел ужасный пирог у нее в квартире, как если бы это был лучший деликатес, даже будучи злым как черт, потому что его держали за идиота три подружки. Когда кровь послала жар при виде нее в зале приемов. Когда возникла навязчивая потребность трогать ее — хоть где-нибудь, хоть за что-нибудь. Когда ее боль стала для него самой важной, и она плакала у него на плече, а он стоял на коленях. Когда она впервые что-то своровала из его тарелки. Когда он смеялся с ней в фонтане. Когда посмотрел на созвездие Кассиопеи новыми глазами. Когда урчал в ее руках — буквально. Все это было слишком — и стоило бы уже тогда признать, что он обречен. Его внутренняя часть — та, что «быть собой», — тогда, в купе, буквально кричала: 
«Я твой. Заметь это. Прими меня. Я завишу от твоего внимания. Позволь мне быть рядом». Слепой бы заметил это. Это точно не было похоже на то мимолетное влечение, что он когда-то испытывал к другим. В голове лишь безликая пустота и отвращение, стоит попытаться кого-то вспомнить. Он хотел ее. Всю. Себе. Это был первый раз — и, судя по его отцу, и отцу его отца, да и просто по знанию собственной натуры, — последний. И большего он уже никогда не добьется по отношению ни к какой другой женщине. Драконы не отдают свои сокровища даже под страхом смерти. А она была самой яркой, самой бесценной, самой желанной драгоценностью, что он когда-либо видел. Ни одно хранилище не могло бы заменить того, как она просто смотрит на него своими темными умными глазами. Как подтрунивает. Какой маленькой кажется — и как хочется защитить ее от бед этого мира. Хотя он прекрасно знал, насколько она сильна, несгибаема, расчетлива и порой — жестка. Даже жестока. Иногда и вовсе безжалостна. В том числе к нему самому. Чертов дом аврора. О ее методах решения проблем они еще поговорят — когда-нибудь потом, но это не могло не греть ему душу. Ужасный каламбур, которые она бы оценила. Может, он и фантазирует, но такие порывы не совершают в мыслях о людях, что безразличны. «Глупо отрицать, что мы нравимся друг другу. Даже больше, наверное». Она же говорила и о себе, правда? Эти слова — как клеймо на подкорке. Не чувство — возможность. Но и ее достаточно. Ему не было хорошо и спокойно с ней, но могло бы быть. Однажды. Если Драко ощущал все это, украв всего один поцелуй, о котором помнил лишь он, то что это значит? А в поцелуе ли дело? У них с ними как-то не задается. Следующий будет каким? Третьим первым поцелуем? О великий Салазар. Если это все было, не проведя с ней ни одной нормальной ночи, не услышав ни одного признания, ни одного стона или пылкого шепота, не надев ни одно из колец на палец, о чем же это говорит? Что служило огромными шорами, позволяющими закрывать глаза на сложности? Драккл, он влюблен в нее. Кажется, так это называется. Подушить змея с мыслями о девчонке — и вот он уже решил, что втрескался. До чего докатились. Хотя, возможно, она права: они действительно застряли в прошлых столетиях. И как бы он ни считал себя прогрессивным, мыслил все теми же архаичными категориями. Превращался в сраного романтика-слюнтяя из XVIII века, который возносит даму до культа после одного взгляда. Но так уж он устроен. Драко не мог не замечать и других вещей. Сейчас он уже не один. Прежде всего он — отец, и это нельзя забыть. Сначала — семья, а потом уже он сам, герой-любовник. Пока он не был готов вдаваться в эти мысли — особенно с учетом их ситуации — и даже на секунду представлять, как это может быть. Но ее теплота к Скорпиусу не могла не радовать сердце — и снимать с души хотя бы один крошечный камушек. Кого он обманывал. 
Колдо на столике все сказало за него. Глупо, сентиментально — но как есть. То самое, на которое он сейчас смотрел. Где красная неваляшка. И маме Грейнджер нравилась. Он знал Нарциссу Малфой не меньше, чем она его. Гребень в волосах — скрытый акт одобрения. Пэнси — невидимый канат, что всегда был между ними. Ее клан он как-нибудь переживет. Не так уж и плохи. Все было выстелено, как будто так мало препятствий — бери да бросайся в омут с головой. Кроме одного. Драко взял в руки рамку, с которой скромно улыбалась Астория. Он знал, что виноват перед ней. Но разве можно засунуть в душу то, для чего там не предусмотрено место? Драко не сравнивал их — только свои собственные ощущения. С Гермионой возникало нечто иное. Совсем другое. Радикально отличающееся от всего, что он знал раньше.
 Он был благодарен Тори — за Скорпиуса, за те короткие мгновения тихой жизни, что были у них. 
 Но она ушла. 
А он остался. С сердцем, которое теперь билось в другую сторону. Что такое человеческое право на счастье? Имел ли он его? Так хотелось верить, что чувствовать новое — не преступление. Особенно после горя. Имел ли он право быть счастливым? В его кругах не знали такой категории.
 Но он знал, как это — терять. Видел, как смерть врывается в дом без стука. Без спроса. И потому верил — как верят в солнце после долгой зимы. Он не разрушал ничего чужого. Не обманывал за спиной. Он просто… просто был не с тем человеком. Драко бы хотел, чтобы Тори знала: он нашел то, чего у них не было. Рамка вернулась на свое место. Это не замена. Это — часть. Вот только была одна крошечная неувязочка, грозящая перерасти в катастрофу: Драко умел отпускать и двигаться дальше.
 А Грейнджер? Нет. Он не мог винить ее за то, какая она.
 И ему придется набраться терпения. 
Видит Мерлин, это была не главная их проблема — но он знал точно: то самое «долго и счастливо», о котором все столько трещали, обязательно наступит. Все будет хорошо. Он в это верил. Возможно, впервые в жизни верил так сильно — пока рядом была эта потрясающая ведьма. И если Гермиона Грейнджер хотела завоевать целый мир, то ему предстояла задача куда сложнее — завоевать Гермиону Грейнджер. Но вся тонкость была в том, что построить что-то можно только будучи собой. 
Иначе — ничего не выйдет. А ему нужно, чтобы это было навсегда. Наука завоеваний сложна. Но он справится, ведь он знал главный принцип: вижу цель — не вижу препятствий.       — Драко, ты идешь? Надо разобрать новую коробку переводов, — крикнула она, топая со второго этажа из детской.       — Да-да, уже иду.       — Подгребай сюда, пока ласты не ссохлись, — раздалось ее милое фырканье. Он глубоко выдохнул, пытаясь спрятать улыбку — но так и не смог. Размазня.

***

Драко приметил, что букет, подаренный на день рождения, все стоит в ее кабинете. В стазисе. Может, она и относилась скептически к празднику, но цветы любила. Надо же, Гермиона Грейнджер, которая на днях отличилась разгромной проверкой в Секторе борьбы с неправомерным использованием магии — и такая девочка в мелочах. А девочек нужно радовать — так он решил. Драко пристально следил за ходом событий. Дело было так. Конечно, ДМП это вмешательство было не по нраву, но, кажется, Грейнджер было все равно.       — …отсутствие отчетности по ряду заклинаний вмешательства. Использование неподписанных ордеров на магическое преследование. Выезды Стирателей памяти к маглам без согласования с Магловским управлением по контролю. Отсутствие дисциплинарных мер по фактам жалоб на агентов Сектора… — перечисляла она ровно, но хмуро, когда они сделали перерыв в работе над проклятием. Кажется, раздавая магические пендели, она отводила душу. Да, у Грейнджер было два хобби: кошмарить Драко и кошмарить Министерство.       — …неоплаченные переработки младших сотрудников… — все продолжала она.       — И что же ты сделаешь? — мурлыкал (по его мнению) Драко, отправляя кусочек ростбифа в рот. Грейнджер прищуривалась, оценивая его реакции.       — Я начертила отчет из 147 пунктов нарушений за последние годы с цветовой кодировкой, приложениями, копиями свидетельств и списком персонала, подлежащего дисциплинарной комиссии.       — Надеюсь, их начальник держит на работе запасные штаны. Гермиона непонимающе смотрела на него.       — Зачем?       — Грейнджер, шутка, которую нужно объяснять — плохая шутка. Не рушь мое самолюбие, — обижался Малфой. Путем недолгих размышлений до нее дошло. Она издала что-то вроде «А. Ааа!» и закатывала глаза под его смешки. Когда утром в кабинете Кингсли она препарировала начальника сектора в ответ на обвинения в посягательстве на независимость его вотчины, было не так весело. Но министр, сам и пославший ее в их логово, лишь пожимал плечами.       — Это полномочия советника министра по вопросам внутреннего распорядка, — невозмутимо вещал Бруствер. Но настроение было испорчено. Устраивать разносы под защитой похороненных под бумагами эмоций было проще. Мерлин, она скучала по временам, когда ее и вовсе не трогало, что там о ней болтали — и просто делала свою работу, оставаясь бездушно эффективной. Для Министерства так было полезнее. Она же этого хотела — изменить мир к лучшему. Остальное — лирика. Мелкие жертвы в виде себя и собственной жизни казались такими несущественными на фоне захватывающих ее перспектив. А что лучше для нее? Возможно, только этот вопрос, который она никогда себе не задавала, и приглушал тоску по состоянию, что убивало в ней живое во имя великого, но она еще не умела относиться к такой риторике с полной верой. Неужели она всего лишь винтик в машине, которая никогда не оценит ее стараний? Ей казалось, что она предает себя, хотя внешне все было таким же, пока у нее почти темнело глазах от перспективы понять, что все, что она отдавала во имя тех или иных целей — зря. Кроме одного — одним утром на кухне ее квартиры появился букет. Наверное, немного чудной и даже как будто слегка нескладный, но в том и было очарование. Красота в неидеальности. Вербена, белый нарцисс, анемоны, лаванда, розмарин. Ее удивило подобное сочетание, пока она не раскрыла карточку. «Состав: одна защита, одно большое новое начало, два покоя, немного храбрости и толика памяти о том, кто ты. Применять при душевных колебаниях. Д.М.» Гермиона осмотрела букет еще раз и все встало на места. Чистая алхимия в цветочной поэзии. Можно было даже не читать подпись, чтобы понять, что только один человек способен на такие жесты. Она тонула. Весь день Гермиона поглядывала на него в отделе, но от этого человека, что умел вот так, на работе не было и следа. Наконец, она не выдержала и кивком позвала к «заправочной станции», как они это называли. Терпение — не ее сильная черта, определенно.       — Зачем ты прислал цветы утром? — начала она, отмеряя порцию зерен.       — У тебя было плохое настроение. Это чтобы сегодня было хорошее, — спокойно отозвался Драко, будто в этом не было ничего странного, и достал две кружки.       — Спасибо, но не стоило этого делать. Зачем она это говорила? Хотелось крикнуть себе — «заткнись!».       — Тебе неприятно? — склонил он голову набок.       — Нет, конечно, приятно. Спасибо. Но… просто… Гермиона запнулась, так и зависнув на половине движения, и Драко перехватил инициативу, продолжая приготовление напитков.       — Ну и отлично. Подрежь, чтобы дольше простояли.       — Я наложила стазис, — на автомате сказала Гермиона, пялясь на него, как на аномалию.       — Так тоже можно, но тогда они не пахнут, — заметил Малфой, насыпая в свою кружку сахар.       — Так дольше, — с легкой грустинкой сказала она, наблюдая, как в его же порцию полилось молоко. Ах, вот что. Драко наконец понял — дело не в каком-то особенном букете: просто Грейнджер не избалована чем-то, что в нормальном мире зовется ухаживаниями.       — Тебе не нужно растягивать один букет на месяцы, Грейнджер. Я просто пришлю новый.       — Зачем? — хмуро отозвалась она.       — Чтобы было хорошее настроение, я же сказал, — с легким весельем сказал он. О, Мерлин. Как все запущено. — Два раза в неделю, скажем. Точно, так и сделаю.       — Не вздумай! Прекрати этим заниматься, Малфой, — выпалила Гермиона, но он сунул ей в руки ее кружку с простым черным.       — Попробуй мне запретить, — подмигнул Драко, подхватил свою и вернулся за рабочий стол, напяливая бесстрастное выражение лица. Следующий букет она отослала. Малфой никак не прокомментировал это, но тут же прислал два новых взамен. Гермиона и эти отправила обратно (предварительно насладившись видом и ароматом). Она уже не понимала точно зачем, но была убеждена, что не должна принимать. Казалось, что принять — значит признать: ей это нужно. А нуждаться — значит быть слабой. А она не была слабой. Она не позволяла себе быть слабой. Какая глупая позиция, от которой ей было так сложно отказаться. А еще он был навязчив, но приятно. Когда Гермиона пришла вечером домой и увидела четыре букета, ей захотелось заплакать. Наконец в квартире теснились восемь огромных корзин и пришел домовик, чтобы рассказать об уходе за ними. Она сдалась, потому что шестнадцать точно некуда было бы ставить, и ей пришлось бы спать в ванной. Приложенная карточка с угрозой «Еще пару таких игр с арифметикой — и я пришлю грузовик. Д.М.» немного охладила ее возмущения. Ее раздражало, что он такой богатый и упрямый, как будто он бросал ей в лицо заявление «я лучше знаю, как надо» (или может, еще какое-то другое?), но нежный запах пионов, роз, орхидей, подсолнухов и еще десятков разных цветов, будивших теперь каждое утро, заставляли ненадолго отбрасывать эти мысли, а карточки его почерком с остроумными пожеланиями чего-то хорошего заставляли улыбаться, пряча растягивающиеся губы даже от себя самой. Он писал ей что-то вроде: «Мир можно спасать и без самоуничтожения. Рекомендую попробовать» «Композиция называется «успокойся, ведьма». Научная формула в приложении». «Это ирис. В викторианском языке цветов означает «я восхищен твоим разумом». Что, удивлена, что я знаю?» В мире Гермионы, за эффективность — одобрение, а за уязвимость — наказание. А здесь все наоборот. Она не знала, что делать с этим всем. А еще она разыгрывала из себя великую слепую, храня каждую из карточек в своей хрустальной шкатулке — будто память о чем-то, что якобы не имеет значения. Рокко рассказал о категорическом отказе Грейнджер на предложение приходить ухаживать за цветами каждый день и, может, помогать чем-то еще, но на этом Драко не настаивал. Пока что. Грейнджер об этом всем и слова не сказала, но он все равно считал, что выиграл цветочную битву. Еще бы. Драко решил, что эта молчаливая игра в сопротивление его невероятно будоражит. Снимать слой за слоем. Каждое утро он стал посылать ей домой собственноручно сваренный кофе, корзинку свежей выпечки от эльфов и что-нибудь еще. Он прекрасно знал, что Грейнджер ленилась делать это по утрам. Первый раз кофе пила Мадлен, секретарь, а булочки во второй раз трескала Алисия (видимо, это был демонстративный акт, чтобы он увидел, а рука выкинуть дрогнула). В третий Грейнджер не выдержала и вызвала его в свой кабинет:       — Ты издеваешься надо мной? — выпалила она, но микроскопическая крошка на лацкане сдала ее с потрохами.       — Но это просто форма пожелать хорошего дня. Я делаю так и с Пэнси, — сообщил Драко с самым честным лицом из своего арсенала. Грейнджер помялась еще пару дней под его безмолвное выслушивание и в итоге не говорила больше ничего, но Драко пришлось предупредить подругу. Паркинсон лишь глубокомысленно хмыкнула и сказала, что согласна поддержать легенду, но только если такой бонус перепадет и ей. Позже она передала:       — Грейнджер считает, что ты придурок.       — Но?       — Но она регулярно завтракает. Молодцом, — задумчиво протянула Пэнси, не скрывая ухмылки. Что ж, теперь Драко варил каждое утро не одну, а три порции кофе — по-разному, учитывая, кто как любит. Слава Мерлину, что Скорпиус его не пьет пока, а Блейз не стал бы его шантажировать, иначе бы Драко опаздывал на работу, но сражение за полноценный завтрак было выиграно. Когда в Лондоне стало холоднее, Драко прислал ей несколько роскошных пледов из ангоры и теплые пижамы, с наложенными чарами от истирания, самоочистки и согрева. Ну, вроде так. Он просто сказал эльфам купить лучшее. Драко уже думал, что найдет их у каких-нибудь бездомных, но заметил любовно сложенный плед при одном из визитов к ней в квартиру, прямо рядом со столиком, где стоял очередной букет и модель Солнечной системы. Была у него мысль прислать ей наволочки — такие, как у него, что так нравились Грейнджер, — но он решил, что она будет спать на них только с ним. Так или иначе. Вряд ли она могла постичь эту сложную и замысловатую логику его слегка перегретого разума и додуматься до этого посыла, но в своем решении он был тверд. Они не обсуждали это. Да ему и не нужна была благодарность. Эта медленная, волнообразная, но неизбежная капитуляция была сродни порции синтетического дофамина внутривенно. Он кайфовал от одной идеи, что кто-то вроде нее способен отдать свою уязвимость не как подчинение, а как дар. Ничего другого ему не оставалось. А пока что Драко регулярно пробегался в голове по диалогу о работающих женщинах и домовиках. Пока что он закидывал удочки через карточки вроде «Рокко открыт для консультаций по флористике», на что получал не менее дерзкие ответы в стиле «Рабский труд не будет звучать в моем доме, но ты можешь проконсультировать меня сам, если так переживаешь за мои умственные способности». Хорошо, это уже что-то, но дело ведь не только в цветах. Даже этот домовик негодующе хлопал ушами, когда Драко жаловался на ее упрямство. Ничего, рано или поздно он одержит верх и в этой войне. Пленных он не берет, но позволит принять его выигрыш с достоинством. Драко иногда обдумывал: может, он все-таки мазохист? Вся эта тянущаяся резина, где на него регулярно выливали поток эмоций и возражений, не связанных с ним самим, но с ней, эта ослиная упертость, нежелание признавать очевидное, причиняли не только удовольствие от побед, но и форменные страдания. Драккл, может, у него была склонность создавать себе проблемы на ровном месте? Но нет, он обдумывал эту мысль снова и снова, приходя к иным выводам. Он знал, каково это — быть там, где мир рушится. Он узнавал в Грейнджер отголоски того, что спрятано в нем самом. Она ранима — под броней. Она справляется — когда уже на грани. И это не пугало его — наоборот, притягивало, потому что это честно. Глубже любых улыбок. Сложности его теперь не пугали. Казалось, что его жизнь — это какой-то новый круг по Данте. Но Драко — не Гарри Поттер. Ему не нужны заслуженные простота и комфорт после выстраданного пути. Он умел быть в аду перманентно, как в части личности. Быть в противоречиях, в ожидании, в серой зоне, видит Салазар. Грейнджер сложная? Пусть. Он тоже. Она не давала ему того, что «полагается»? Но ведь он и не хотел чего-то «полагающегося», нагляделся уже. Он видел в ней не открытку и не награду за выстраданное. Он видел человека. Живого, с тенями. С характером, который может поцарапать, но и согреть. Который может и спасти, и уничтожить словом. Бегство от проблем и барахтанье в глубоких водах было такой знакомой стратегией. А ему хотелось быть другим. Тем, на кого можно положиться. Взрослым. Надежным. И он способен это доказать — прежде всего, самому себе. Да, все же Драко — не мазохист. Он не терпел — он выдерживал, а это разные вещи. Разница была принципиальной. Терпят жертвы, а он таковым себя не считал, упаси Мерлин. Он не собирался позволять ей ломать его — он хотел держать ее за руку, а не тащить на себе. Рядом с ней он не чувствовал вины за то, какой он. При всей своей вспыльчивости, она его не осуждала. Не доверяла, сомневалась, но не бросала обвинения ему в лицо. Может, ему не нужно бояться быть собой? Рядом с ней он не должен быть ни чистым, ни правильным, ни идеальным. Мерлин, в конце концов, у него было много грешков — и он все еще оставался человеком с огромным набором дурных и пагубных привычек. Она не могла не знать этого. Вместе воспоминания смотрели. И за это он готов пройти через огонь ее страхов и сомнений. Несмотря на все ее колючки. Колючки легитимны. Да, ее колючки больно царапали. Но они не разрывали его — потому что он больше не позволял никому это делать. Он уже выбрал, хотя выбора так мало было в его жизни. Если это наконец случилось по какому-то высшему велению — он не видел варианта отступать от того, чего так хотел. Даже если страдал. Даже если злило до скрежета зубов. Даже если она не замечала или лишь отчаянно делала вид. И будет рядом. Не ценой себя, но так, чтобы это привело к чему-то — что может быть прекрасно. Не потому, что некому больше. А потому что хочет ее. Пока она не поверит, что ее тоже можно выбрать. Не за логику. Не за вклад. Не за силу. Не за жертвы. А просто потому что она есть. И потому что он хочет быть с ней. Несмотря ни на что. Такая вот исповедь влюбленного мужчины перед самим собой, ведь ей не может сказать и слова. Точка.