Тайна хрустальной шкатулки

Ночь — особенное время, способное скрыть самые темные из дел, самые опасные из порывов, самые запретные из стремлений. В тенях и шорохе прятались жестокие преступления, кровопролитные истории, тайны, а еще — связи, нежеланные и желанные слишком сильно. Ночь давала простор для всего, всем распахивала двери. Но рассветные лучи неизменно приходили в мир — и открывалась правда. Ночь позволяла им быть ближе — к истине и телесно, — чем они осмеливались днем. Но каждое утро после каждого мига, что они провели вместе, начиналось одинаково. Гермиона просыпалась по внутреннему будильнику, а может, от жара другого тела рядом и сопения в ухо. Задерживалась ненадолго, греясь в объятиях, а после — аккуратно распутывала их переплетенные конечности, с улыбкой наблюдала, как он недовольно морщится, поправляла разметавшуюся челку, проводила рукой по его скуле. И уходила. Иногда — оставляя записки, но никогда они не видели друг друга. Очень легко было делать вид, будто ничего и не было. Но сегодня Гермиона точно знала, что проспала свой обычный побег, потому что в утреннюю идиллию вмешался третий лишний. Обычно она ускользала до того, как прелести совместного сна с лицом противоположного пола являли себя во всей красе. Гермиона открыла глаза и панически забегала взглядом по стене напротив, сердце стучало адреналином. Ночной инцидент она предпочла пока не обдумывать, не вспоминать, где побывали его руки, оставив самобичевание на потом, когда сможет отвести ему окошко в распорядке дня. И вместо того, чтобы повторить свои доведенные до автоматизма осторожные действия, она оказалась прижатой сильнее. Гермиона сглотнула.       — Куда? — раздался сонный голос.       — Мне… мне пора, — выдавила она. Малфой что-то невнятно пробормотал и залез руками под блейзер. По коже побежали мурашки, Гермиона считала про себя минуты, пока не предприняла новую попытку смыться, решив, что сосед задремал. Фатальное заблуждение: когда ее нога снова вылезла из-под одеяла, Малфой перевернул ее, положив на себя, загребая в кольцо. Его… горячее… естество было почти там, где задумано природой для двоих.       — Стоять, — твердо сказал Драко, наблюдая ее расширившиеся глаза, и насмешливо прибавил: — Упс, каламбур. Доброе утро, дорогая. Рад сказать это наконец.       — Малфой! — пискнула Гермиона, стукнув его по плечу. Он взял ее за подбородок и направил взгляд на себя.       — Не паникуй, Грейнджер. Все хорошо.       — Это… это… — она не подобрала слов, и Драко чмокнул ее в кончик носа. Она смогла лишь моргнуть.       — Это мой член, представляешь. Вы уже с ним немного знакомы, но сейчас это просто природа, — с преувеличенной серьезностью сказал он, но уголки губ задрожали, заставив Гермиону обессиленно застонать. — Я же не маньяк. Пока ты не разбудишь меня поцелуем. Она закатила глаза. Драко, такой заспанный, лохматый, с хрипотцой в голосе, смотрел на нее внимательно, блестя смешинками в уголках глаз. На щеке красный отпечаток от подушки. Придурок с вечными шутками ниже пояса, но милый. Внутри вколыхнулось желание расцеловать лицо напротив, но она задушила его.       — Мерлин, я знаю, что это. Мне просто не верится, что ты это сказал… и сделал, — парировала Гермиона и скатилась с него, рухнув рядом. Драко лег на бок, подставив руку под голову.       — Я же не могу это контролировать. Неизбежное в прозаичном существовании, — он тяжело вздохнул, посмотрев под одеяло. — Но я потерплю.       — Сделай с этой штукой что-нибудь. И мы не можем просто говорить об этом! Драко предпочел бы вообще не разговаривать сейчас, но разве его желания шли в расчет? Хоть он и не думал, что их первое совместное утро пройдет за беседами о физиологии и ее ужаса от этой ситуации, часть него просто радовалась, что он наконец застал ее до момента побега. Но это же Грейнджер. Чего от нее еще ожидать.       — Что так? — преувеличенно и фальшиво удивился он. — Друзья могут обсуждать совершенно разные вещи. Ты знала, что подобные процессы есть и у женщин?       — Да? Возмущенное выражение сменилось на любопытствующее. Драко знал, что ничто не распаляло ее больше, чем умные разговоры и их интеллектуальная совместимость.       — В REM-фазе сна усиливается приток крови к клитору, стенкам влагалища и соскам, то есть организм «тренируется» в ночном режиме.       — Типа «сервисное обслуживание» половой системы.       — Ага. Вроде «раз все отлично — значит, можно просыпаться и строить планы». Построим планы на органы, только что любезно прошедшие пробный запуск? — Малфой призывно улыбнулся, лихо изогнув бровь, и Гермиона покачала головой.       — Ты издеваешься надо мной.       — Мне так не нравится это слово, — Драко зашагал пальцами по ее руке. — Издевательства — это точно не про мое поведение. Разве я причиняю тебе вред? Оскорбляю тебя? Обижаю? Скажи мне, если это так.       — Нет, конечно, это не так. Гермиона вздохнула, спрятав лицо в ладонях. Все в ней отзывалось на его близость. Непрошенные картинки заставили ее непроизвольно свести ноги. Коктейль из эмоций в ней обострился до предела, и ей показалось, что он взял ее за запястье даже раньше, чем мысль уйти появилась в ее сознании, крепко сжал и спросил уже без насмешливости:       — Ты никуда не пойдешь, пока не скажешь мне, что тебя так сильно тревожит. Гермиона внутренне фыркнула. Тоже нашелся командир.       — Хватит закрываться. Говори. Сейчас. Потом можешь прятаться хоть до ночи. Она вздохнула, повернула голову, и слова вырвались из нее:       — Неужели ты не понимаешь, почему это аморально? Все это. Драко смерил ее тяжелым взглядом и откинулся на подушку, продолжая играть с ее пальцами. Несколько минут они лишь смотрели в потолок с танцем света магического огня.       — Разве мы обманываем кого-то? Начали интрижку за спиной? Я не приветствую измены в браке, но сейчас не собираюсь хранить верность тому, кому она уже не нужна. В вашей скрытности есть один весомый плюс: мы не были близко знакомы до ее смерти. Вот тогда я действительно не знаю, что бы делал. Гермиона нырнула с головой под одеяло. Звучало весомо. Наверное. Мысль о том, что ситуация могла бы быть еще хуже, не приходила ей в голову. А еще то, что он сказал перед сном… Она высунула нос, после снова юркнув в свое укрытие:       — Почему ты не дал… Драко залез к ней. Одеяло, через которое едва пробивался свет, скрыло их от мира. Они лежали лицом друг к другу, он не торопился продолжать диалог, просто дыша с ней одним воздухом и играя с пуговичкой на блейзере. В тусклых бликах свечи он не рассмотрел все так, как хотел бы, но сейчас лишь сказал:       — Не дал что?       — Ты понимаешь, о чем я, — Гермиона приподняла брови и накрыла его руку своей, не убирая, но и не давая расстегнуть. Он погладил грудь большим пальцем сквозь ткань, заставив Гермиону рвано вздохнуть. Бесстыдник.       — Знаешь, иногда утомляет твое нежелание называть вещи прямо. Я не собираюсь тебе подыгрывать на этот раз и делать вид, что ничего не произошло. Малфой говорил резко, но провел кончиком носа по ее. Гермиона улыбнулась от этой нежности. Их пере-передружба держалась сейчас на тоненькой ниточке.       — Ты ведь знаешь, что я никогда бы не сделал ничего без твоего явного согласия? Разве я принуждаю? Или ты так воспринимаешь это?       — Нет, конечно, нет. Я имею в виду, черт… — она прокашлялась, когда он цокнул, — я имею в виду… поцеловать тебя. У тебя с этим какие-то… ограничения?       — А ты как считаешь?       — Я не знаю, поэтому и спрашиваю, — нахмурилась Гермиона.       — Проблемы с поцелуями вовсе не у меня. Она не поняла, как трактовать эти слова.       — И что дальше? — прошептала Гермиона, сжав его пальцы крепче.       — Тебе решать. Я не буду давить на тебя. Увидимся за завтраком. Малфой серьезно посмотрел на нее и ушел, оставив мучаться в сомнениях. Гермиона с сожалением вылезла вслед. Вот бы можно было остаться там навсегда, но она заправила постель, чтобы больше не испытывать соблазна. Как забавно, он вроде бы циничен, но говорит правду, а она, вроде бы оплот личной морали, врет самой себе. Категории вины, верности и предательства были понятны — до тех пор, пока Драко не появился в ее жизни. Ее моральный компас штормило, игла бешено крутилась, никак не находя верного направления. Но как бы то ни было, стрелка настоящего компаса смещается из-за изменений магнитного поля Земли, так и устойчивые принципы меняются из-за влияния внешних сил. Осталось составить астрономический азимут — и найти ту звезду, что укажет истинный север. Гермиона усмехнулась, глядя в темноту за окном. Сравнивать отношения с геомагнитной аномалией. Искать ориентир, который будет выше их маленьких «магнитных бурь». Анализировать малфисимость как астрономическое явление. Он прав: что угодно, лишь бы не называть вещи своими именами. И как все было бы, действительно узнай они друг друга ближе еще при жизни Астории? Что тогда? Вспыхнула бы эта искра? Они бы вместе справлялись с первыми, черными месяцами, а потом кощунственно радовались, что им ничто не мешает? А если бы лечение нашлось, натянуто улыбались на дружеских посиделках, сгорая от запретных чувств? Или сгорала бы только она? А может, ничего и не было бы, ведь именно совместная боль — один из компонентов притяжения. Их многое связывало, но до пережитого вместе августа они были чужими людьми. Для нее точно. Однако дилемма, стоявшая перед ней, перестала заключаться только в уважении памяти. Себе она могла признаться: то, что раньше было ключевым, сейчас превратилось в щит от более глубоких опасений. Гермиона сжала подоконник пальцами. С Драко ей было сложно. Очень. Он ее не боялся, не слушался, не делал так, как она хочет. То, к чему она привыкла, разбивалось вдребезги рядом с ним, провоцируя желание куда страннее — кинуться ему на шею и не делать вообще ничего. А он только и рад поощрять это в ней, обладая какой-то мягкой властью пролезать в голову без всякой легиллименции и переставлять местами переменные. Если бы только он был жесток, груб или агрессивен, отсечь это было бы проще. Но он не был. Никогда в жизни Гермиона бы не подумала, что ей это необходимо. Она ведущая — не ведомая. По жизни. Всегда. И в отношениях она тоже должна быть главной. Той, что задает курс. Так она всегда считала. Но хорошего послушного песика, который всегда казался ей уместным рядом с собой, из него не выйдет — только того, кто сам способен дозировать лакомство. Гермиона была символом перемен в мире магов: ломала устои, боролась за равенство, двигала реформы. Но сопротивление переменам внутри себя сильнее, чем сопротивление любых реакционных сил извне. Вот и выходило, что она приветствовала прогресс снаружи — не внутри. Самым закостеневшим болотом в магическом мире была она сама. И боролась не с Драко — а с собой, отрицающей необходимость изменений. Эта мысль ударила так резко, что ребра будто стянуло ледяным корсетом. Хотелось не двигаться, не думать, только спрятать голову под подушку — и забыть, что внутри нее копится буря, способная смыть все ее привычное «я». Всплески воды на поверхности привлекли ее внимание, и Гермиона прищурилась, мысли рекой утекли в сторону. Да, стоило подумать о верности еще немного, но в другом ключе.       — Грейнджер, ты еще тут? Она обернулась. Драко подсушивал волосы палочкой, весело глядя на нее, из одежды — лишь полотенце, обернутое вокруг бедер. Гермиона прикрыла глаза и вернулась к созерцанию пейзажа, мысленно чертыхаясь, щеки вспыхнули, но было поздно. Образ почти голого и мокрого Драко отпечатался на обратной стороне век. Как будто мало ей было. Вряд ли можно назвать его мистером Олимпия из-за худобы, но он был высоким, годы разнесли плечи, покатость красиво подчеркивала выпирающие ключицы, татуировка — давно предмет ее личной одержимости, так что ей было на что посмотреть, и в живой пластике движений Драко был чертовски притягателен.       — Оденься, мне нужно поговорить с тобой о деле, — так невозмутимо, как могла, сообщила она.       — О деле, — эхом повторил он. Гермиона тушила вспыхнувший пожар внутри в свежести на улице, но тут в ее сознание проскочило иное, охладив ее, как из брандспойта.       — Подожди. Не одевайся. В три широких шага она подскочила к нему и положила руку на грудь. Малфой отложил палочку, ухмыльнулся и притянул ее за талию к себе.       — Мне нравится любое дело, не требующее одежды. Ускоренный курс сексуальной близости? Я бы притащил тебя сюда давным-давно, если бы знал, как на тебя повлияет горный воздух и…       — Хватит заигрывать со мной, болван, — Гермиона хлопнула его по плечу. — Что это? Драко опустил голову. Ухмылка превратилась в непроницаемую маску. Да, он забыл, что они еще не видели друг друга голыми, и если ее тело манило исследовать все впадинки, выпуклости и родинки, и крайне желательно не только руками, то на нем было нечто не столь привлекательное. Гермиона провела пальцами по длинному рваному красному шраму, пересекающему грудину и уходящему на впалый живот, и подняла взгляд. Малфой смотрел на нее настороженно.       — Знаю, он кошмарен, — отговорился он.       — Вовсе нет, но… это от Сексумсемпры, да? Кивок в подтверждение.       — И его не убрать?       — Он пугает тебя? Тебе противно? — глухо уточнил Драко, бегая по ней взглядом. Грейнджер сердито выдохнула через ноздри и снова шибанула его, но мягко.       — Конечно нет, дурак. Но я думала, что ты захочешь, ну, не знаю, избавиться от него.       — Считаю это частью истории, а из заклинания слов не выкинешь. Да и это темная магия. Это навсегда, так что я просто изменил свое отношение. Признание в собственной неидеальности и нежелание притворяться идеальным ее подкупало.       — Как ты объяснял это в мире маглов? — в лоб спросила Грейнджер, но он не видел в ее лице той эмоции, которая возникла, например, вчера.       — Чары гламура. Не люблю неудобные вопросы от… — Драко подобрал слово, — посторонних.       — Конечно. Она рассеянно мотнула головой. Подушечки скользнули вниз, отмечая тонкие белые отметины, скопления — рядом с ребрами. Драко перехватил ее руку.       — Не думай об этом.       — Не могу не думать, — горько усмехнулась Грейнджер. — Каждый раз, когда ты морщишься, у меня все обрывается внутри.       — Прекрати. Это не твоя забота и не твоя вина, — тверже повторил он и отошел к комоду, сбрасывая полотенце с бедер. — Отвернешься или завершим исследование до конца? Уточню, что я очень даже «за». Гермиона цокнула от возмущения: теперь в карту в ее разуме добавилась новая территория — та самая бледная задница. Невыносимый придурок, но его показная наглость ее не обманет.       — Твои методы завершения неприятных разговоров переходят все границы, — прокомментировала она, обдав дыханием стекло.       — Учусь у маэстро, — невинно обронил он. — Хотя если бы ты так сделала, я не жаловался. На запотевшем окне появился злой человечек, выведенный ее пальцем. Драко подошел со спины, положил подбородок на ее плечо и подрисовал рожки. Какое ребячество.       — Так что ты хотела мне сказать?       — Стриптиз окончен? — сухо уточнила Гермиона, аккуратно скосив взгляд. Теперь хотя бы в брюках.       — Только если ты хочешь еще, — Драко нежно укусил ее за ухо. — Опять же, возражений от меня не дождешься. Ей надоело чехвостить его в своей голове, Гермиона нырнула вниз, выпутываясь из кольца рук, и присела на край кровати. Малфой оперся бедрами о подоконник и надел свитер. Когда знаешь, что под ним, соображать труднее, но она сжала волю в кулак.       — Итак, — деловито начала Грейнджер, сложив руки на коленях, и совершенно обыденным тоном спросила нечто, заставившее его подавиться: — Я обдумала ситуацию и решила, что ты все же не спал еще и с Марисой, а то было бы совсем неловко. Я права или нет? Похлопать его по спине она не спешила, сверля взглядом, и Драко призвал стакан воды. Наконец вытерев выступившие от кашля слезы, он выдавил:       — Нет, у меня не было ничего с Марисой. Она красивая женщина, конечно, но еще и мать Блейза. С чего ты вообще это придумала?       — Говори правду, я не буду злиться, — доверительно посоветовала Грейнджер, опасно крутя палочку в руках. Даже в пижамных штанах — подаренных им — хотела выглядеть угрожающе. Но он же сам хотел разговора, так что придется отвечать.       — Я говорю тебе только правду.       — Хм, посмотрим, — недоверчиво протянула она. — Но ты был влюблен в нее? Когда-то. Драко вздохнул. Палочка чокнутой Беллатрисы указала кончиком на него. Дракклова Паркинсон.       — Тебе Пэнси сказала? Так я и знал, что ее болтливый язык…       — Несущественно, — она чопорно поджала губы. — Это значит «да»?       — Грейнджер, пойми, что мы все были, так или иначе. И это не совсем влюбленность. Пубертатному юнцу много не надо, а она, уж извини за прямоту, слишком горяча, чтобы хотя бы не помечтать, когда семя в голову стучит.       — Ах, как тяжела жизнь бедных подростков!       — Не могу оправдываться за то, что было так давно и сейчас не имеет никакого значения. Вопрос решен? Драко облегченно выдохнул. Гермиона сузила глаза.       — А что сейчас ты думаешь о ней?       — О ком? — прикинулся идиотом Малфой.       — О Марисе, — с нажимом подчеркнула она.       — Я не понимаю, что должен ответить, чтобы ты перестала так смотреть, — Драко сглотнул.       — Правду, правду и ничего кроме правды, плешивый ты павлин. Драко торопливо провел руками по волосам, удостоверяясь, что все на месте, но спорить не стал.       — Ну, объективно говоря, она все еще очень красива, с ней связано много приятных воспоминаний, — он спешно пояснил, когда ведьма кинула в него подушку: — Я имею ввиду, о детстве. Она водила нас в интересные места, кормила пиццей и все такое. А когда стали взрослыми, была радушна и гостеприимна, это подкупает. Она уже часть близкого круга, вроде как моя мать для Пэнси и Блейза. Но красота — это не все, и я хочу особо отметить, что…       — Да-да, я поняла. Гермиона махнула рукой, потеряв интерес к его лепету, и затарабанила пальцами по бедрам. Гладко стелет, и все вроде бы логично. Неужели она ошиблась?       — Ладно, я пойду. Мне тоже нужно привести себя в порядок. Да и невежливо заставлять гостеприимную хозяйку дома ждать.       — Да, прекраснейшая из женщин, что я когда-либо встречал, не должна расстраиваться, — мечтательно вздохнул Малфой вслед. Гермиона застыла на пороге и перевела взгляд на парня, лицо которого выражало крайнюю степень идиотизма, то есть, обожания.       — Попалась! — торжествующе воскликнула она.       — Что? — морщинка непонимания разрезала его лоб.       — Драко, что ты только что сказал? Малфой повторил без запинки.       — И ты не видишь в этом ничего странного?       — А должен? — изумился Драко.       — То есть десять минут назад ты соблазнял меня своей задницей, а теперь вздыхаешь по Ма… — Гермиона переформулировала, — по хозяйке дома?       — Ну да. Судя по твоему взгляду, моя задница отвлекает тебя куда сильнее, чем я рассчитывал, — он игриво пошевелил бровями и снова обхватил, сжав ее ягодицы в ладонях. — Подчеркну, что твоя справилась с этой задачей раньше.       — Ладно, живи пока, но ты на карандаше. Грейнджер демонстративно покрутила палочкой, выскользнула и ушла. Эта — нет — его ведьма определенно чокнутая, но его все устраивало. Он явно что-то недопонимал, но судя по озарению на ее лице, понимала она, и это ее успокаивало. Вот и славно. Драко покачал головой и пошел к сыну.

***

Гермиона была ужасно разочарована. Но это вечером. А день она посвятила любимой игре — в детектива. Спустившись на завтрак, она приняла твердое решение: эмоции — в сторону, дело — первично. Цепко оценивая каждого за столом, Гермиона быстро покидала в себя что-то, уделяя большее внимание беседам, взглядам, жестам: заставляющей скрипеть зубы галантности Драко, любвеобильности Скорпа по отношению к чужой тете и мечтательности Пэнси. Из перечня объектов для исследований она исключила себя — как лица, очевидно выбивающегося из ряда, — и Блейза — как кровного родственника и потенциального подозреваемого №2. Что там говорила Паркинсон? Он может очаровать любую, стоит только захотеть? Гермиона делала мысленные пометки. Миланский собор разрезáл хмурое небо готическими шпилями и мрачной величественностью, а галерея Виктора Иммануила II сверкала стеклянными сводами, бешено дорогими бутиками и атмосферой моды без границ. Но Гермиона — как хороший детектив — лишь расширяла репрезентативную выборку, игнорируя стучащее как барабан сердце, что выдавало все тщательно скрываемое разумом. В такое время туристов было маловато, но она приглядывалась к каждому мужчине, женщине и ребенку, что продавали Марисе тирамису, платок или сумку, бегали по поручениям с уточнением размера или проходили мимо, привлеченные веселым галдежом миссис Забини с Пэнси. Себя саму Гермиона ощущала живой вешалкой, закутываемой в одежду будто с чужого плеча, и сканировала окружающую обстановку.       — Гермиона, примерь-ка вот это, — придирчиво приложила Мариса к ее груди блузку.       — Драко понравится, — пропела Пэнси, шелестя пакетами. Миссис Забини смерила ту острым взглядом.       — Какая разница, нравится ему что или нет? Главное, чтобы нравилось ей, а ему позволено лишь восхищаться, даже если она закутана в холщевину. Пэнси пристыженно кивнула и глянула на Гермиону: мол, «Понимаешь, о чем я?».       — Ты сурова, — заметила Гермиона.       — С ними только так, — бросила Мариса, прикладывая к шее колье.       — А как же наставления о подходах?       — Мы можем быть мудры, когда нам что-то нужно, верно? — миссис Забини хитро подмигнула, блеснув черными глазами. Не то чтобы Гермионе во всем была близка ее философия, но вступать в полемику не стала. В общем, она смогла это вынести. Ради дела. Однако ее надежды не оправдались. Вся оказия в том, что Гермиона, памятуя о времени, проведенном в Норе с семейством Делакур, предположила, что Мариса может быть вейлой: частично или более вероятно — чистокровно, и это бы объяснило все странности. Она уже раздражалась однажды от этого текущего слюнями лица в исполнении Рональда и других, но нет. Конечно, как и любая красивая женщина, Мариса привлекала внимание, но не так, как это делали вейлы, заставляющие мужской пол превращаться в идиотов. Конечно, ее волосы и глаза не сверкали серебром — все с точностью наоборот, — но Гермиона подумала: может, какой-то подвид итальянских представительниц прекрасного народа. Мало ли. Не все в этом мире она знала, в конце-то концов. Но она была расстроена. Разочарована. Подавлена. Будто потеряла что-то, чего и не имела. Очевидно: магией, на которую Гермиона делала ставку и успокаивала себя второй день, Мариса не обладала. А то, что аппарировала их Пэнси, — не сама миссис Забини, что логично, — было случайностью, а вовсе не аргументом в пользу отсутствия у Марисы палочки, что было свойственно для вейл. Чары в исполнении хозяйки дома Гермиона вообще не видела, но и повода, честно сказать, особо не было. Так что Малфой либо просто издевался над ней вопреки своим заявлениям, либо испытывал чувства к этой женщине. Какими бы запретными и нерациональными они ни были, Гермиона на собственном опыте знала, что сражаться с ними — все равно что бороться с ветряными мельницами. Проблема одна: когда правят две любви — на самом деле нет ни одной настоящей. Это лишь эгоизм. Почему же только раньше она ни разу не слышала о Марисе? Ни в одном разговоре? Только эта мысль поддерживала в ней тоненький, упрямый голосок надежды. А еще Гермиона не могла отрицать даже перед самой собой: ей так хотелось верить во все, что миссис Забини вчера говорила, хоть это и слепая вера. И, как всегда будучи в расстроенных чувствах, она пошла в место, где ощущала себя безопасно. Куда она могла сбежать от реальности и обдумать все, что произошло за эти безумные дни, а заодно дождаться утреннего порт-ключа в Лондон, избегая общества, которое на нее давило, и отодвинуть собственное разобранное сердце в сторону, поискав что-нибудь для проклятия. Отболтавшись от дальнейших посиделок головной болью, Гермиона пошла в библиотеку. Запах сухих страниц позволил ей вздохнуть с облегчением.

***

Сам же главный герой ее размышлений проводил день иначе и тоже ощущал себя не в своей тарелке, но по совершенно другой причине.       — Напомни мне, зачем мы ловим рыбу, а потом отпускаем ее? — с сомнением утончил Драко, оглядывая тушку, глупо хватающую воздух ртом. Блейз опустил леску, чтобы Скорп мог познакомиться с новым представителем фауны, после — накинул Очищающее на ребенка, снял рыбу с крючка и бросил в озеро. Если бы не сын, Драко уже бы взвыл от бесполезности такого времяпрепровождения.       — Это bondella, Скорпи, — наставлял Забини, пропуская мимо ушей заданный в тысячный раз вопрос. — Голубой сиг. Запомни. А твой papà знает ответ, отвлекая меня своими бестолковыми расспросами. Capito? Ti parlerò in italiano. Preciso. E sarai il ragazzo più intelligente. Tutte le ragazze saranno tue. Драко возвел глаза к затянувшемуся облаками небу. Когда Блейз забросил удочку, тоже пошевелил своей. Может, совершенно неумело, но его и не учили изображать заправского рыбака. Ирония только в том, что рыба плывет к тому, кому совершенно не нужна, но когда нужна — так и норовит выскользнуть из рук. Однажды Блейз — после наблюдений за маглами — решил, что им позарез нужно освоить такое хобби. Юный Драко согласился только от скуки и аргумента о том, что это занятие богачей. Поверил на слово. Им пришлось пережить одно разодранное шоколадное ухо, сломанный спиннинг и купленные маленькие складные стулья, прежде чем друг и вовсе решил сделать это традицией. Говорил, что медитативное покачивание поплавка на водной глади настраивает на думы о великом, а также это — отличный способ провести время в мужской компании, преисполненной суровым молчанием. А рыбу жалко. Ну-ну. Драко бы поверил, если бы сам лично не видел, как эту самую рыбу Блейз только так уплетал, предпочитая ее любому, даже самому аппетитному стейку. Может, жалко водных жителей только из этого озера. Но это Забини, так что… Драко закрутил какую-то крутилку, подыгрывая спектаклю. Блейз шлепнул его по руке и прочитал лекцию об устройстве удочки. Или спиннинга. Драко так и не понял, чем они отличаются, и мыслями был далеко, видя в кругах на воде лишь кудрявую волшебницу.       — Блейзи.       — А?       — Чего хотят женщины, никогда не думал об этом? Друг поправил панамку цвета хаки и наградил его насмешливым взглядом.       — Хочешь наконец рассказать о том, что Грейнджер ночевала у тебя?       — Откуда ты знаешь? — удивился Драко, выдавая себя с рыбьими потрохами. Блейз криво ухмыльнулся. Драко ухмыльнулся в ответ.       — Эльфы шептались, что синьорина с хмурым лицом не ночевала в своей комнате. Раз эта синьорина не была со мной, — Забини получил тычок удочкой в бок и зашипел, — то делаю закономерный вывод.       — Она могла пойти к Пэнси, — напомнил Драко.       — Звучит интересно, конечно, но тогда вдвойне жаль, что меня не было среди прекрасных резвящихся нимф, — Блейз поиграл бровями и был скинут со стульчика за эти слова, снасть стукнула по причалу. — Шучу, шучу, Отелло. Так в чем проблема? Драко отложил прибор для медитации и в очередной раз оттащил Скорпа от края деревянного настила. Игры в русалок пока им рановаты, тем более — в ноябре. Рациональная часть него шептала дать занырнуть разок в ледяную воду, чтобы было неповадно, но милосердная отговорила от этой идеи, ведь выводы в этом возрасте Скорп вряд ли сделает. Да и жалко его, прямо как Блейзу — рыбу.       — Хотел бы я знать. Точнее… я не знаю, как еще ей показать, что она для меня — ну, как философия для тебя.       — Это называется влюблен, гений, — фыркнул друг. — А ты говорил об этом ей? Как будто Драко не знал. Он пожал плечами:       — Вроде того.       — Дай ей время, брат. Все наладится. Я же все вижу, — проницательно добавил Блейз.       — Сколько времени? — пытливо уточнил Драко. Забини задумчиво почесал подбородок.       — Все случается тогда, когда дóлжно. Не раньше и не позже. Но судя по тому, что за дело взялась даже моя мать, ждать недолго.       — И зачем бы ей это делать? — удивленно воскликнул Драко.       — Ты один из тех немногих счастливчиков, что ее не раздражают и не вызывают желание повторить судьбу ее мужей. Подозреваю, дело в твоих волосах, — серьезно сказал Блейз.       — В волосах? — Драко моргнул и рефлекторно провел рукой по своей панамке. Губы друга дрогнули, и он расхохотался.       — Ну тебя. Ты бесполезен.       — Но когда настанет момент… подсекай!       — Подсекать? Как?! Блейз вскочил на ноги.       — Клюет у тебя, говорю. Подсекай! Но совет годится и для твоих любовных перепитий с Гриффиндором. Укроти эту львицу. Драко отпустил сига в воду, раздумывая о рыболовных эвфемизмах. И попросил друга об одолжении: Грейнджер не обязательно знать скорость, с которой Блейз умеет делать порт-ключи. Пусть считает, что будет готов только к утру. Забини снова ухмыльнулся и получил по шапке — буквально. Хмурая синьорина ускользнула в библиотеку, как ему сообщили, и он дал ей время. На что бы то ни было. В конце концов, их взаимоотношения тоже напоминали рыбалку: терпение, умение «отпустить поплавать в своем озере» и осторожность были залогом всего, и иногда ждать — это лучшее, что можно сделать. Главное не упустить момент для подсечки, ведь если выражаться метафоричным языком Блейза, рыбу ловят тогда, когда она открывает рот. Нюанс лишь в том, что Драко был во всех смыслах плохим рыбаком, и когда за полночь Грейнджер не появилась ни у себя, ни у него, он отправился на поиски. Пошли бы к черту и удочки, и спиннинги, и правила хорошей рыбалки. Его рыбка была настолько особенная, что не грех погоняться самому.

***

Венера на холсте недовольно зыркнула, когда Гермиона, держа палочку с Люмосом на конце, летела по коридору. Она осматривала помещение за помещением, пока не призвала пальто и не выбежала на улицу. Вилла была большой, но она не видела расстояний, ведомая тем особенным чувством, что рождалось в ней интеллектуальным триумфом. С такой же эмоцией Гермиона однажды заглядывала за углы Хогвартса с помощью зеркальца, а сейчас — за каждую изгородь. Лунная дорожка на воде подсказала ей, куда идти, и она спустилась на причал. Конечно. Вода. Все вокруг нее вертится. Стоило догадаться в тот же момент.       — Я знаю, кто ты, — с торжеством объявила Гермиона, распираемая пузырьками изнутри. — Ты — ундина. Лучик надежды, что слабо горел в ней, превратился в огромный прожектор. Все ее тревоги рассеялись. Мариса поправила шаль на плечах и оторвала взгляд от водной глади. Нежная мелодия, что она напевала, затихла. Гермиона чуть не подскочила на месте от восторга. На нее смотрели угольно-черные глаза, черные-черные, как ночь, и затопившие белки, радужку, и лишь лунные блики играли в них.       — Самая умная волшебница своего поколения. Гермиона подлетела к ней и взяла за руку. Та мелодично рассмеялась. Теперь она понимала, почему ее голос хотелось слушать непрерывно и почему она так ласкова к ним. Поправка. К не-половозрелым мужчинам. Хоть какая-то польза от Малфоя с его лекциями.       — Я и не мечтала встретить однажды… Это же на поверхности. Каламбур, прости. Первое, что ты сказала: как меня называют и кто я. У тебя нет имени. И вся эта страсть ко всему красивому! Ты же разве что табличку не повесила на груди.       — Я знала, что ты догадаешься, — улыбалась женщина-не женщина перед ней.       — Подожди… а Блейз?..       — Просто человек. Обычный волшебник, как и отец. Баланс. Но страсть к неизведанному ему от меня. Гермиона зажмурилась от удовольствия.       — Не могу поверить. Ты… ты хранишь книжку на библиотечной полке! И они до сих пор не знают?!       — Чтобы что-то увидеть, нужно искать, куколка, — улыбнулась собеседница и нежно поправила воротник ее пальто. — Их прозвище так близко, хоть они об этом и не подозревают. Просто узнали меня еще детьми, а ты взрослая.       — Но зачем? — изумилась Гермиона, чуть ли не подпрыгивая. — Тебе нужно хранить этот секрет. Мариса вздохнула и мягко провела другой рукой по ее щеке.       — Сердце раненой влюбленной женщины склонно к двум крайностям: искать либо оправдания, либо способ сжечь мосты. Это все, что я могу сделать для тебя. Ты знаешь, я бессильна. Это часть меня. Если бы я знала заранее, то уехала бы, чтобы не тревожить. Улыбка Гермионы погасла. Она сделала шаг в сторону, устремив взгляд на холмы.       — Не пришлось бы. Твоя магия тоже бессильна к тому, чье сердце занято. А значит… Миссис Забини, которая вовсе не какая не миссис, развернула ее к себе.       — Но ты не отрицаешь.       — Что?       — Ты влюблена, — улыбнулась Мариса шире. Гермиона вздохнула.       — Мне бесполезно врать. Я знаю это. С первой же секунды, что ты появилась в моем доме.       — Зачем ты говоришь про то, что его подарил муж? — да, жалкая попытка перевести тему.       — Но виллу действительно подарил муж. Того было особенно не жалко, — хищно уточнила Мариса, лишь взгляд нежно прошелся по озеру. — Но дело не в этом. В книжках пишут не все, дорогая. Жизнь устроена намного сложнее. Его сердце давно готово, а твое? Их отвлекли всплески воды недалеко от деревянного понтона. Мариса внимательно оценила обстановку и что-то прошептала. Вода успокоилась, и луна прочертила новую линию.       — Что же мне делать? — спросила Гермиона совершенно растерянно.       — Не беги от того, кто видит в тебе целый мир, иначе можно остаться лишь с тем, кто не видит в тебе даже человека. Она прикрыла глаза и прижала руку к груди, унимая сердце, что всколыхнулось так сильно. Сколько же лет она жила, что обладала такой мудростью? Мариса по своему существу будто была полной противоположностью ей.       — Иронично слышать это от тебя, — улыбка тронула ее губы.       — Возможно, — подхватила Мариса. — Но это не отменяет правдивости этих слов. Ее детективный квест окончен и отправился на полку вместе с преданиями о водных духах и водных народах, и больше она не может прятаться за ним. Ей нужно к Драко. Да, ей определенно нужно к нему. Гермиона торопливо пробормотала:       — Я… я, наверное, пойду.       — Не стоит. Все, что тебе нужно, уже здесь. Мариса смотрела куда-то за ее плечо, Гермиона обернулась.       — Оставлю вас, — шепнула ундина.       — Мне страшно, — так же тихо призналась девушка.       — Даже звезды на твоей стороне, дорогая. Посмотри. Гермиона подняла голову. Тучи рассеялись, обнажив небосклон. Здесь звезды сияли так ярко и были намного ближе. Когда она опустила голову, рядом стоял он. Хозяйка горного озера исчезла, лишь тихий шепот воды подсказал, что она все еще рядом.       — Почему ты тут одна? — нахмуренный, спросил Драко и застегнул ее пальто. — Уже поздно.       — Я… мне нужно было подумать. По правде сказать, думать уже было не о чем. Все мысли давно передуманы и лишь ходили по кругу.       — Я везде искал тебя.       — Зачем? Он запустил руку в волосы, взъерошив челку.       — Ты сказала, что плохо себя чувствуешь. Я забеспокоился. Или что-то не так?       — Все так, Драко, — усмехнулась Гермиона и положила руку ему на щеку. Он внимательно следил за ней, но не отстранялся.       — Ты приняла решение?       — Да. Я не отказываюсь от своих слов. Я хочу тебя. Не только в том смысле… во всех, кажется. Всего тебя. Это повисло между ними. Неозвученное. Несделанное. Искрящееся. Что-то прекрасное, яркое, неудержимое, но недоступное. Так она считала. Настолько неправильное, что сводило зубы. Звезды были им судьями, вспыхивая ярче от запретности этого момента. Но она слушала совсем другое созвездие на небе — смелую царицу Кассиопею, что бросила вызов самим богам. Она нашла свою путеводную звезду.       — Ты сказал однажды, что я могу быть не одна. Это все еще так?       — Всегда.       — Хорошо. Ты теперь тоже не один. Гермиона устала бороться с собой и мучить его. Да, она определенно была влюблена в него. Пора бы назвать это. Влюблена в Драко Малфоя. И пусть. Она поцеловала его. Сама. Без всяких «а если…». Наконец-то. А он как будто только и ждал, когда же это случится. Миллионы секунд избегания правды, которой они боялись, и миллион разлетевшихся искр от нового взрыва озарили эту ночь. Кассиопея засияла ярче. Это не секрет ни для кого, кто бы знал их достаточно хорошо и видел их вместе дольше нескольких минут. Они так нуждались друг в друге. Кожа к коже. Руки на его плечи, руки на ее талию. Ближе друг к другу. Ярко, медленно и очень глубоко. Точно запоминая каждое мгновение. Как люди вообще умудряются заставлять легкие работать? Тихие вздохи. Недостаточно кислорода. Искусанные губы. Они преодолели равное расстояние до поцелуя, как и во всем. Она наконец могла запустить руки ему в волосы. Ему захотелось, чтобы было сильнее, и подхватил ее, прижимая всем телом к себе. Впитывая ее уверенность, отдавая ей равновесие. Сердце у обоих стучало так, что казалось, будто вокруг началось землетрясение. И когда они на секунду отстранились, чтобы глотнуть воздуха, Драко, совершенно счастливый и обалдевший, спросил:       — Это значит, что…       — Это значит, что мы попробуем, — кивнула Грейнджер.       — Но?       — Почему должно быть «но»?       — У тебя всегда есть «но». Гермиона коротко поцеловала его. Драко не мог не насладиться моментом и углубил поцелуй, крепко-крепко прижимая к себе. Чтобы больше никуда не убежала. Никогда. Он казался себе наполненным чистой магией изнутри.       — Драко, послушай. Внимательно, — начала она, проводя руками по лицу. — Мы не можем… просто взять и прыгнуть в омут. Ходить на нормальные свидания, начать нормальный роман и что там нормальные люди еще делают.       — Вряд ли нас можно назвать нормальными, — осторожно прибавил Драко.       — Верно, — торопливо кивнула Грейнджер, кусая губы. — Сейчас самое главное — это жизнь Скорпа. Нет ничего важнее. Нет ничего значимее. Сначала — он, а потом только мы. Пусть все… пусть все идет своим чередом. Мы должны помнить об этом, понимаешь? Всегда. Драко прикрыл глаза.       — Да. Ты права. И как это будет?       — Это будет… это будет так, как подходит нам. А когда все закончится… что ты там говорил об островах? — улыбнулась Гермиона.       — Возьмешь меня с собой? — усмехнулся Драко. — Когда все закончится.       — Когда все закончится. А теперь… Драко не мог поверить в то, насколько торопливо она вновь прижала свои губы к его, как быстро ее горячий язык ласкал его и как жадно он сам отзывался на каждое ее прикосновение. Сумасшествие. Он многое хотел бы сказать. Что он не знает никого, к кому бы чувствовал так много. Кто бы сделал для него столько, ничего не прося и не требуя, не сравнивая и вытягивая от трясины. Кто протягивал руку и вытаскивал на поверхность. Что целовать того, к кому чувствуешь лишь что-то, не то же самое, что целовать ее — когда чувствуешь все. Она многое хотела бы ответить. Как она ценит его. Как он уникален для нее. Кому хотелось бы открыться, доверять. С кем хотелось бы просто жить. В ком находить опору в бушующем шторме ее жизни. Что только ради него еще не сломалась, потому что она выучила урок о силе, но забыла о последствиях. Что только ради него готова тлеть медленно, как угли, а не взрываться фейерверком, что быстро погаснет в ночном небе. Таком же, которое сейчас укрывало их ото всех. Это было так невозможно, но произошло, и они не отказались бы друга от друга, даже если бы весь мир ткнул в них пальцем и сгорел в огне праведного гнева. Они все это знали. Но никто не знал того, через что им пришлось пройти. Они всего лишь дети, ставшие взрослыми слишком рано, и им нужно было что-то хорошее, чтобы суметь оставить это позади. Что-то, что можно было представить, когда закроется занавес. К чему можно стремиться, только ради них самих, а не для кого-то другого. Хоть какая-то надежда, когда другой не имеется, пока одно яркое незаходящее созвездие болело всеми силами и благословляло. Их глаза говорили друг другу так много. Его радужки становились чуть более голубого и ясного оттенка, осветляя сталь, когда не были закутаны в льды окклюменции и открывали для нее свои истинные чувства. Ее глаза — теплыми и мягкими, с маленькими зелеными крапинками, как вечер у камина, как уютный плед для утопающего, когда она снимала маску жесткости. Вода шумела не внутри него, а убаюкивала своими шелестами снаружи. Глубокие воды могли быть осязаемы и понятны, когда есть, кому ждать на берегу. Она стояла у края обрыва, не боясь, что ветер унесет ее и кинет на скалы. Ей не страшны бури, когда есть, кому держать ее в крепких объятиях. Они могли бы пробыть здесь до рассвета, до скончания времен, но момент, как всегда, закончился… и обещал обязательно повториться. Гермиона оторвалась от него с мягким звуком, тяжело дыша, снова проводя ладонями по лицу.       — Будем считать это вторым первым поцелуем? — рассмеялась она.       — Почему вторым?       — Ну, в Мунго. На Самайн.       — Я думал, что мне это приснилось, — озадачился Драко. — Тогда третьим. Малфой провел рукой по ее голове, а затем она ощутила, как что-то словно выровнялось. Как будто встали на место нити, но она даже и не знала, что они спутались. Идиотский поступок.       — О, Мерлин, — только и сказала она.       — Теперь ты знаешь.       — Зачем ты согласился?       — Ты винишь меня?       — Нет, я… Просто скажи, зачем я тебе только такая нужна? — вздохнула Гермиона.       — Может, я тоже люблю безнадежные случаи? — усмехнулся Драко и чмокнул ее в уголок губ. — Что скажешь обо мне?       — Ты определенно квинтэссенция безнадежности. Но мне это нравится.       — То есть я все-таки тебе нравлюсь? — он приподнял бровь, и Грейнджер закатила глаза с улыбкой.       — Мечтай. Еще было… кхм, касание ночью. Это четвертинка.       — И на ступеньках летом.       — Три с половиной первых поцелуя. Рехнуться. Он оставил на ее губах последний, легкий, целомудренный. Невесомый, но чистый, как обещание. Она приняла его, уткнулась лбом в его лоб и впечатала образ на подкорку, чтобы не забыть, к чему они идут.       — Останешься на ночь? — уточнил Драко, заправляя локон за ухо.       — Да, — прошептала Гермиона.       — Как бы мне не хотелось… наверное, достаточно потрясений на сегодня. Перевари это.       — Спасибо. За то, какой ты.       — Ты же сказала, что мы не будем как эти слащавые парочки, верно? Гермиона со смехом пнула его локтем, Драко прижал ее за плечо к своему боку, и они препирались всю дорогу, пока на еще одну ночь не растворились в друг друге. В тепле, но уже том, что не исчезнет с рассветом. Так ему казалось. Что вот сейчас будет то самое утро — то, какое надо. О котором мечтал бы каждый влюбленный. А после они расстанутся лишь ненадолго, чтобы переодеться перед работой, и Драко обязательно зажмет ее во всех укромных уголках министерства, подмигивающих ему ранее. И в своем доме тоже. Не единожды. Множество раз. Но он имел дело с Грейнджер. Утром он снова нашел на соседней подушке карточку, торопливо, коряво, с пятнами чернил: «Прости за это. Это никак не связано с тобой. Я не отказываюсь от своих слов и поцеловала тебя, уходя. Ты даже ответил. Все честно. Я не увер Мне каж Я кое-что поняла. Нужно СРОЧНО проверить. xxx Г.Г.» Что за драккловы крестики-нолики?!