Тайна хрустальной шкатулки

Сквозь противный звон в ушах. Раз. Два. Три. Четыре. Гермиона отсчитала удары сердца и открыла глаза. Северное море ударило по органам чувств не так резко, как он — всепоглощающий холод. Накрывший ее целиком, запускающий ледяные щупальца под ткань пальто. Ветер трепал полы, чернеющее небо давило на черепную коробку, моросящий дождь слепил глаза, а мысли текли медленно — как будто созданные из насыщенного страхом воздуха. Будто здесь царил даже свой, особенный бог ветра, несущий страдания под раскаты ледяного моря. Все здесь было в конце пути. Отжившим. Отданным платой жестоким богам правосудия. Но даже каменные своды Азкабана казалось живее, чем человек, аппарировавший рядом с ней секундой позже. За руки не держались. Говорил только живой, не застрявший в паутине:       — Пойдемте скорее, нас уже ждут, — буркнул Гарри, поднимая стойку утепленного кителя, и шмыгнул носом. Аврорские сапоги зашлепали по слякоти, вторя двум парам ботинок рядом. Малфой не сводил глаз с металлических клепок уставной обуви, а Гермиона — с него. Она знала, о чем он думал. Что вспоминал. Шестым чувством знала. Только ей это и оставалось — ведь доступа к нему у нее больше не было. Никакого. С последним упавшим на пол его дома клочком бумаги, она отправилась на поиски. Не раздумывая. И нашла лишь глухую стену в лице одного человека. Будто они вернулись на месяцы назад — и Гермиона снова встретила ту версию Драко Малфоя, замороженного во льдах, что сидела в кабинете министра. Сейчас ее сердце болело сильнее — и за него тоже, и каждый мутный кирпичик написанной на лице отчужденности вонзал ей в сердце ледяные осколки. Драко будто сам состоял из пены Северного моря, обреченной быть частью холода. Чавкая каждым шагом, Гермиона прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Это лирика. Вот ее новая мантра. Это — пустые переживания, мешающие сути. И все же, не сдержалась:       — Ты бы никогда сюда не попал. Никогда, — тихо сказала Гермиона, подстраиваясь под его широкие шаги. — Нет того, что я бы не сделала, чтобы вытащить вас. А если бы и перевели… Драко вскинул голову, бесстрастный и ровный, осматривая уходящие в облака темные стены с солеными разводами.       — Штурмовала бы стены Азкабана? В твоем стиле. Гермиона сморщилась от его тона. Лучше бы он на нее кричал. Выразил свои эмоции от происходящего хоть как-то. Это лирика. И, как всегда, сама себе не верила. Она была мастером отвратительно-фальшивого самообмана, прикрытого личными формулами антипсихоза и самоцензуры.       — Вы здесь вне расписания — особенно ты, Гермиона, как посторонняя — под мою личную ответственность. Так что помалкивайте, — сообщил Гарри, когда выложенный черный мрамором портал раскрыл широкий проход внутрь.       — Грейнджер однажды прошла без проблем, — заметил Драко.       — Времена меняются, — только и ответил друг, и они вошли. Да, находиться здесь солнечным днем было несомненно приятнее. По спине поползли липкие мурашки, не связанные с температурой. Теплые клубы пара изо рта умирали раньше, чем успевали вдохнуть жизнь в пространство вокруг. Гермиона задушила порыв обнять себя руками. Выпрямилась, высушилась, надела «лицо». Как и когда-то. Драко глянул на нее хмуро, и эта морщинка между бровей — первое изменение, что она отметила на его лице за долгие дни, а после — что-то тихо сказал Гарри. Тот кивнул и вызвал патронуса, и мерцание благородного оленя осветило коридор. Наверное, в прошлый раз Гермиона была слишком сосредоточена на деле, чтобы беспокоиться о позитивной ауре вокруг. Милый, заботливый друг и не знал, что замораживало ее не присутствие дементоров где-то там далеко. А потеплело внутри вовсе не из-за серебристого мерцания. Драко же все еще заботился о ней, да? Гарри коротко перемолвился с менее удачливыми аврорами, сосланными служить здесь. Наверняка, они бы с радостью обменяли надбавки к зарплате на уют Большого зала или шум людных торговых улиц, но все знали — сюда отправляли тех, кому нечего терять и не к кому идти. Местные мракоборцы были пленниками системы даже больше, чем сами заключенные, и мрак становился частью их натуры, а не источником борьбы.       — Личные вещи к досмотру и сдаче в камеру хранения, — коротко бросил «привратник». Гарри перевел выжидающий взгляд на них, Драко без споров протянул портмоне. Но Гермиона слишком измоталась душевно, и ей было слишком холодно, чтобы расставаться с палочкой. Но больше всего ей нестерпимо хотелось держать под контролем хоть что-то — хоть бы и глупое право козырнуть фамилией и ткнуть носом в глупое удостоверение.       — Вы просите об этом нас? — изогнула бровь она.       — Правила едины для всех посетителей.       — Мы здесь по делам Министерства Магии, мистер… — Гермиона заглянула в бейдж, — Гриндл.       — Не уведомляли, — поджал губы он.       — Я уведомляю сейчас, как советник министра. Мое имя — мисс Гермиона Джин Грейнджер. Это мой помощник, и мы — лица, обладающие министерским иммунитетом. Вот наши удостоверения и полномочия. Аврор тяжело вздохнул, даже не взглянув на протянутые документы. Друг осуждающе-обреченно возвел глаза к потолку. Малфой молчал, будто они стояли по разные стороны стекла.       — В чем сложность отдать вещи на досмотр и хранение, мисс Грейнджер? Гермиона приподняла подбородок и пришпилила к связкам лучший министерский тон:       — Это не вопрос сложности, аврор Гриндл. А субординации. Ваша должностная инструкция…       — Проходите, — также равнодушно протянул мракоборец и потерял к ним всякий интерес. Его патронус, не имеющий даже четкого силуэта, был слаб и почти не светился, и казалось, что Гриндл поник еще сильнее, едва ветвистые рога оленя перестали отбрасывать блики на служащего. Никакого удовлетворения от «победы» она не испытывала. К камере их провожал другой аврор, и Гермиона поняла: тогда она не заметила, как похожи лица местных обитателей. Как копии голов чудовища, обитавшего здесь. Азкабан сам по себе был живым существом, что поедало всех до единого, кто сюда попадал — по своей воле или нет. Обесчеловечивание и застывшее страдание. Те же стены покрывались тенями факелов, и вязкое дежавю на секунду охватило ее разум, рассеявшись так же быстро, как и появилось, ведь все тем же особенным органом, что отрастает у влюбленной женщины, Гермиона знала: Драко на взводе из-за предстоящей встречи с отцом после стольких лет избегания. Поправка. Был бы на взводе, но казалось, его ничто не беспокоило. Говорить об этом каждый раз, что она спрашивала, Малфой отказывался — и манипуляции поцелуями не работали. По правде, они больше и не целовались. Это лирика. Наверняка, еще и подкрепленная этим местом, источающим безнадегу, но логика — не всегда надежный щит для эмоций.       — Я останусь на посту, аврор, — пробился в сознание голос Гарри, когда они подошли к металлической двери камеры.       — Полчаса, — выдал охранник стандартное.       — Время кончится тогда, когда мы выйдем. Нам некуда спешить и вашему заключенному тоже, — выдала Гермиона тоном, способным придавить небеса к земной тверди. Еще лаконичнее, чем в прошлый раз, внешне — и более разобранно внутренне. Тот лишь кивнул и отпер дверь. Малфой красноречиво посмотрел на сумочку в ее руках, едва служащий скрылся в сети коридоров.       — Некоторые привычки неизменны, Поттер, и никаким временам они неподвластны.       — Напомни мне поднять вопрос о переходе на короткие вахты для сотрудников Аврората, откомандированных сюда, — нахмурилась Гермиона, пропуская реплику мимо ушей и завязывая узелок в голове.       — Вот теперь точно, — насмешливо фыркнул Гарри. — Удачи. И это… давайте пошустрее. У нас еще дела. Он суетливо попрыгал взглядом по стенам, выдавая и другую причину — простое нежелание находиться здесь, призвал колченогий табурет и одну из папок с досье, порученных ему Гермионой для анализа, чтобы скрасить ожидание. Трудяжка. Да, Гарри Джеймс Поттер был исключительным человеком и человеком исключительной самоотверженности, граничащей с навязчивой идеей — бесспорно. Малфой считал, что основой ее — Гермионы — личности было сострадание и синдром спасателя, но он плохо знал Гарри. И особенно это проявлялось тогда, когда страдали невиновные и невинные. В структуру ДНК друга был вшит редкий ген, отвечающий за острое чувство справедливости — и не менее острое желание помочь тем, кто в этом нуждался. В Хогвартсе тот, кто просил помощи, всегда ее получал — а Гарри был Хогвартсом по своей натуре. Потому даже всемирно известный волшебник, победивший Волдеморта, сейчас был частью из рук вон шаткой, но единственно возможной операции по спасению жизни одного маленького мальчика. В памяти кольнуло — пламя, шаги, ее собственный голос, срывающийся на крик:       — Драко, куда ты собрался? — задыхаясь, спрашивала Гермиона, торопливо пристраиваясь в узком коридоре его дома.       — Угадай, — холодно усмехался Малфой, накидывая на себя мантию.       — Если ты собрался к Эдмунду… Драко, это сейчас совершенно бессмысленно! У нас же нет никаких доказательств, это просто… это просто теория, мы ничего не знаем наверняка! Она преграждала дорогу, но Малфой лишь поднимал ее и ставил в сторону, совершенно как с вещью, но тогда энергии злиться не было. Вся она направлена была на то, чтобы не дать ему уйти, и Гермиона была готова сказать ему что угодно. Слова вылетали из нее быстрее, чем успевали оформиться мыслями, в панике выплескиваясь из нее.       — Пять минут назад ты обвиняла его в убийстве. Что изменилось? Гермиона проводила руками по лицу, пока Драко ускользал все дальше, в считанные минуты переключаясь из состояния взрывной ярости в отчужденную решимость — так далеко, что она не могла до него дотянуться.       — Ничего. Но это… ты понимаешь, что он может… банально соврать! — всплескивала руками Гермиона, вновь становясь перед ним.       — Вот и узнаем, — ровно говорил Малфой, опасно сверкая глазами. — А теперь как хорошая девочка отойди в сторону и дай мне сделать то, что я должен был сделать давно.       — Нет, нужно… нужно все обдумать… — уговаривала она, цепляясь за руки мертвой хваткой.       — Не заставляй меня заставлять тебя. Я могу — и ты об этом знаешь, — Драко уворачивался, отбиваясь от ее попыток остановить его, как от мухи.       — Угрожаешь мне? — прищуривалась Гермиона, возводя палочку. — Попробуй. Ты когда-то просил напомнить тебе, что никогда не стоит злить меня. Так вот — напоминаю, — она создавала непроницаемый купол вокруг них, заклинание само всплывало в памяти. — Мы ничего не знаем из того, что могло произойти там. Нет рычагов давления. Нет плана. Нарцисса говорила, что не может залезть к нему в разум, вспомни! У нас нет ответа на вопрос «почему». Какие мотивы? Мы ничего не знаем! Не пытать же ты его собрался? Драко отбрасывал купол мановением руки — ведь это было его домом, который подчинялся ему, и любые ее чары были невластны. Наконец она начинала понимать, как это работало, что заставляло ее вены наполняться бессилием, и он шагал дальше, словно не видя ничего перед собой.       — Малфой! Остановись и подумай наконец! Что ты сможешь сейчас? Вот прямо сейчас?       — Думаешь, я не смогу, если придется? — он склонял голову набок, набирая горсть летучего пороха. — Ах да, только тебе дозволено идти на крайние меры.       — Не пори горячку! И чем ты поможешь Скорпиусу из камеры? Но ответом ей служило лишь зеленое пламя камина. Тогда Драко ушел — ведомый тем особенным органом, который наверняка вырастает даже у такого человека, как он — когда нужно защитить свое. Оставив ее мучаться в неизвестности, ведь камин не пропускал ее — как и дом не выпускал даже за порог. Это лирика. Гермиона сморгнула воспоминание и посмотрела на Драко, что не мигая пялился на поржавевший местами металл перед собой. Мутного окошка избегал. Руки сложил назад. Он казался еще выше, чем обычно — и более замершим, чем последнее время. Как человек, что готовился ступить на пропитанные кровь половицы эшафота.       — Готов? — шепнула она. Драко неопределяемо дернул подбородком, и Гермиона сказала:       — Притворись, как и я. Ей, в сущности, было все равно на то, как коротал свои дни Люциус Малфой. До недавних пор — когда беспокойство за Драко бросало тень на всех, кто был вхож в его сердце. И чем упорнее он пресекал любые разговоры об отце, тем ярче мигала правда: сильно ранят лишь те, кто глубоко пустил корни. И только она протянула ладонь вниз, пытаясь найти его, как Малфой толкнул ручку, и камера открылась с оглушительным лязгом. Гермиона отследила этот микроскопический жест — на секунду прикрытые веки, но он резким движением шагнул внутрь.

***

Иногда Гермиона сравнивала своих знакомых из волшебного мира и проводила параллели. Вот одна из них: до текущего момента ей казалось, что она раскусила типично блэковскую черту — капризность. Драко был ужасно капризным подростком, как и Сириус — в бытность запертым в доме. Матушка последнего, изображенная на портрете, тоже была таковой, как и Беллатриса — вот уж воплощение лозунга «все должно быть по-моему». Что уж греха таить, даже в Андромеде проскакивали нотки искренне детского упрямства. Лишь Нарцисса выбивалась из ряда, храня величественную сдержанность. Но кто действительно сейчас являлся воплощением дефектов воспитания, так это Люциус Малфой, упорно не желающий говорить. Возможно, это было и малфоевской чертой, что усилилось в Драко, делая его в хогвартскую бытность совершенно невыносимым. Минуты текли со скоростью застойного болота, и Гермиона успела сделать множество вещей. Проветрила и согрела камеру — разительно более приятную, чем прошлую, где отбывал срок старший Малфой: какое-то подобие кровати, а не тюк; не было плесени и больше света, как и выше температура; стол и стул, письменные принадлежности и даже стопка подшивок газет — условия «люкс», одним словом, выхлопотанные ее стараниями. В приступе милосердия (или чтобы задобрить?) левитировала стопкой на кровать несколько сжатых заклинанием свитеров — даже такой чистоплюй, как Люциус, не покрутит носом зимой. Туда же отправился — в надежде, что он все спрячет, а он спрячет — узелок с мелочевкой. Вспомнила в последний момент и выловила в обрывках рассказов Нарциссы то, что приносила она сама. Оценила вид узника. Коротко — годы не прошли даром. Азкабан взял свою плату, исказив его когда-то красивое лицо, ссутулив спину, испив из тела силу. И все это тянулось, как жеваная резина, пока напротив друг друга сидели двое светловолосых людей. Удивительно было то, что один — коротко стриженый, по-тюремному, другой — с отросшими из-за хлопот волосами. Будто они поменялись местами. Драко почти не мигая смотрел на отца, и казалось, в его позвоночник кто-то воткнул железный прут, руки сложил на столе, и на голове лишь не хватало короны. Люциус — зеркальное отражение, за одним исключением: тот разглядывал лишь Гермиону, игнорируя сына, и только жесты — касания к кандалам, едва заметные — выдавали его нервозность. Теплых объятий и слез радости от встречи не случилось. На ее короткое приветствие старший Малфой ответил коротким кивком. Как странно, сейчас вся их предыстория будто обнулилась в ее голове, стерев все негативные эмоции и воспоминания, и Гермиона ощущала с ним какое-то извращенное родство, рожденное из очевидно общих целей. Годы пролетели, и вот она где: снова сидит в Азкабане у некогда своего пленителя, а как будто пришла к давно утерянному союзнику. Но хватит. Она устала быть единственным взрослым в комнате.       — Есть плюсы быть подопечным спасительницы волшебного мира, — филигранно вернула его фразу Грейнджер, красноречиво окидывая взглядом камеру.       — С вами приятно иметь дело, когда Вы пользуетесь своим умом, а не чувствами, мисс Грейнджер, — не остался в долгу узник.       — И я к Вам снова по делам Вашей семьи, мистер Малфой.       — Да что Вы? И в такой компании, — наигранно усмехнулся он и наконец перевел взгляд на сына. — Здравствуй, сынок, а я тебя и не приметил. Неужели решил навестить своего старика-отца? Спустя столько лет вспомнил о моем существовании! Я весьма польщен. Гермиона сглотнула раздражение. Драко будто не успел сделать и взмаха ресниц.       — Мы здесь не за тем, чтобы играть в конфликт отцов и детей. Я писала Вам — и Вы знаете ситуацию.       — О да, и я определенно знаю, с чего начать, — небрежно бросил Люциус, разглядывая ногти — темные, с белыми кругами на пластине. — Но есть то, что… Тишину камеры нарушил хриплый хохот — все громче и громче. Драко отмер и откинулся на спинку железного стула, все так же издевательски смеясь. Узник умолк и вперился в него жестким взглядом.       — Если и существует что-то неизменное в этом мире — так это твое необъятное эго, — закусив губу, сказал Драко. Будто и не ожидал ничего иного. — Выглядишь отвратительно, кстати.       — Пока ты веселился на свободе, мое времяпрепровождение было не столь радостным, дорогой сын, — выплюнул порцию яда в ответ Люциус.       — Судя по всему, твоя благодетельница, — кивнул младший на Гермиону, — обеспечила твое жалкое существование иллюзией связи с внешним миром. Должен бы знать, что веселого в моей жизни нет ничего.       — Я рад, что мисс Грейнджер продолжает благодетельствовать нашей семье, ведь у меня нет иных причин считать, почему ты наконец… Нет, Гермиона забыла. Лучше всего в мире она умела не просто действовать — а действовать на нервы. Она громко хлопнула ладонями по столешнице, и перепалка прекратилась, вернувшись в то исходное положение напряженных переглядок.       — Прекратите оба. Ведете себя, как дети — вы, двое. Вы забыли, что твой сын и Ваш внук, — она недовольно оглядела обоих, — сейчас умирает? Да? Так я напомню! Освежить в памяти, зачем мы сюда пришли? Или может, мне еще добавить децибелов в голос? Люциус натянул на лицо надменную маску, пряча очевидную пристыженность. Но в глазах его отпрыска она видела то, что видела сотни раз за свою жизнь. Драко задумал пакость. Дерьмо.       — Ты как всегда права, детка. Извини. Он нежно положил холодную ладонь поверх ее и поцеловал ее в голову, поправив прядь волос. Лицо узника вытянулось. Лицо узника выражало неприкрытый шок, когда Драко провел носом по ее щеке и тем же бесстрастным взглядом уставился в отца, играя с ее пальцами. Гермиона закрыла глаза, ощущая, как кровь унизительно приливает к щекам. Она просто не могла поверить, что он использовал их не успевшие толком начаться отношения именно так — чтобы насолить отцу. И впервые добровольно прикоснулся к ней за несколько дней тоже по этой причине. Это лирика. Это лирика. Это лирика. Она повоюет позже — не сейчас. Драко выглядел довольным собой и замер, будто с удовольствием предвкушая взрыв.       — Мистер Малфой, Вы готовы начать разговор по существу? Нам нужна… — Гермиона остервенело выдернула руку. — Люциус, вашему внуку, вашему Скорпиусу, нужна помощь дедушки. Все остальное не имеет значения. Позже. Я прошу Вас. У нас не так много времени. Заключенный моргнул, а когда его взгляд приобрел осмысленность — только кивнул. Возможно, у него тоже была какая-то мантра. Возможно, он тоже сделал пометку повоевать позже. Возможно, падкость на женские мольбы — тоже семейная черта. Люциус выслушал ее короткий пересказ. Храня молчание, но она отчетливо видела, как крутятся шестеренки. Он не выглядел потрясенным до глубины души — возможно, его психика лишь глубже ушла в оборону после предыдущего представления.       — Но это не главное. Драко, — она сердито перевела взгляд на неподвижного сукиного сына, да простит ее Нарцисса, — он… В общем, навестил их. Гермиона сфокусировалась на событиях того дня. Она помнила, как тогда нервно расхаживала по коридору, и эльфы тоже были бессильны: Драко отрезал от внешнего мира всех обитателей дома, и даже портреты не могли навестить иные рамы. Наверное, это было его извращенной версией защиты — так, как он ее понимал. Только эти мысли помогали ей не впасть в состояние паники до конца, пока вновь не вспыхивали зеленые искры в камине. Драко выходил, и Гермиона бросалась к нему:       — Что ты наделал? — кричала она, тормоша его за лацканы. — Запер нас, как зверей! Мне надо было пойти с тобой! Нет… не сейчас. Что сказал Эдмунд? Где ты…       — Остановись, — выдыхал Драко, опускаясь в кресло и закрывая глаза ладонями.       — Что ты… — она в шоке прикладывала руки ко рту. — Ты убил его? Малфой глядел на нее нейтрально, и мысли кружили в ее голове со скоростью снитчей: от попыток взять себя в руки до идей, где спрятать тело и как дальше быть.       — А Дафна? Где была она? Расскажи мне все! Немедленно. Гермиона-из-Азкабана мотнула головой точно так же, как и тогда, будто могла усмирить рой в голове таким простым жестом. И почему она тогда предположила именно это? Бешеный ход ее мыслей был нарушен снисходительным:       — Их нет в поместье, правда? И наверняка не первую неделю?       — Откуда ты об этом знаешь? — изогнул бровь Драко, выражая свое изумление только так. Она же была не так сдержанна в своих эмоциях.       — Вы такие дети. Думаете, что выросли, но нет — это не так. Люциус поднялся и отложил в сторону кандалы — как будто они не были защелкнуты вовсе. Убедительная имитация послушания. Этот человек был изворотливым, как змея — и никогда не стоило это забывать. Малфой-старший деловито отодвинул кровать и достал из трещины в стене перетянутую лентой — наверняка, раньше принадлежащей Нарциссе — стопку бумаг: заметки и аккуратно вырезанные газетные статьи (и как только его супруга пронесла ножницы в тюрьму?). Судя по всему, привычку мыслить рисованием схем Драко перенял именно от отца.       — Как я уже сказал, я знаю, с чего начать, — победоносно заявил Люциус. — Но у меня есть условие. Ведь это сделка, правда?       — Торгуешься жизнью наследника? — Драко скрестил руки на груди, но его взгляд то и дело соскальзывал к стопке. Узник прикрыл ее кандалами.       — Нет того товара, на который нельзя произвести обмен. Гермиона отдавила белобрысому засранцу ногу под столом, когда тот приготовился открыть свой поганый рот.       — И чего Вы хотите? — нетерпеливо проговорила она. Ей не приходило в голову, что сегодня ей придется договариваться.       — Я хочу, чтобы мой неблагодарный сын навещал меня вместе с матерью до конца моего заключения. Один раз — с внуком. Больше не надо, но кратковременный визит не нанесет ущерба. Нам нужно многое обсудить, а Драко — получить… наставления. Малфой-старший смотрел на нее очень выразительно, неприкрыто крича: «мол, вот причина моей просьбы». И все гладко, да. Грязнокровка в семье. Сын запятнал связью с недостойной даже тюремную камеру. Каков позор. Но Гермиона еле сдержала улыбку, ведь она имела удовольствие понаблюдать за всеми Малфоями. У Драко с отцом было нечто общее, стоящее выше всего. То, что роднило их сильнее любых отношений и обстоятельств. Их гордыня была двумя гранями одного клинка — и зависимости от признания друга друга. Не умеющие говорить о чувствах — но отчаянно желающие показать, у кого круче яйца в этой комнате. Черты лица заключенного будто ожили, глаза заблестели, румянец хлынул к щекам. Больше всего на свете Люциусу Малфою хотелось снова быть нужным. Пленник Северного моря почуял тонкий намек на опасность своей семье — и вспыхнул той же ледяной решимостью, что и сын. Остальное — лирика.